Домой

Клетка

 

1.

 

Пыльная дорога безбожно виляла, подставляя под колеса ухабы, ручейки и каменюги, так что у Жу непроизвольно вырывались возгласы удивления, когда старый, дребезжащий автомобиль все-таки успешно преодолевал очередное препятствие. Точнее даже сказать – это возгласы выбивались из нее мощными ударами продавленного сидения. Иногда крутизна подъема оказывалась слишком большой, и таксист вынужден был притормаживать, выходить из машины и вычислять оптимальный способ все-таки въехать на эту крутизну. Каждый раз Жу казалось, что эта остановка – последняя, и отсюда придется идти пешком, что вряд ли стало бы приятным дополнением к ее шестнадцатичасовому перелету – жара стояла несусветная. И каждый раз таксист героически находил возможность продолжить путь – видимо, сыграло свою роль то, что на его цену согласились, не торгуясь. А может – профессиональная гордость.

- Как же он сам-то сюда ездит? – вырвалось у нее после очередной такой остановки.

- А куда ему ехать, - процедил Дик, жуя травинку. - Ему и тут хорошо, никуда он и не ездит.

- Что, прямо никуда? Насколько мне известно, он довольно активно перемещается по миру, занимаясь и альпинизмом, и дайвингом, и сеть отелей у него в разных концах планеты.

- Нет, я не в том смысле, - пояснил Дик. – Тропинка. Тут есть тропинка, она ведет по почти отвесной скале напрямик к поселку, по ней он и ходит. Час вниз, полтора часа вверх, вот так…

Что ж, возможно в джунглях, по которым якобы проходила та тропинка, было и не так жарко, но с другой стороны – колючий кустарник, пиявки, испарения тропического леса… и все равно жара… полтора часа, да еще вверх… нет, лучше уж потрястись в кондиционированном такси.

Жу откинулась на спинку сиденья и перестала следить за тем, как таксист совершает свои подвиги. В конце концов, ему за это заплатили, пусть везет. Она, по большому счету, не понимала, зачем она тут – за тысячи километров от места своей непосредственной работы – «Трансмедикал ресерч корпорейшн» в штате Иллинойс. Впрочем, это уже не в первый раз. Точно так же она не понимала – зачем ее, рядового физика-технолога, пригласили на собеседование в американскую медицинскую корпорацию. Но поездка была оплачена, гонорар, независимо от результата собеседования, причитался, руководство Дюссельдорфского института было не против, и… ну почему нет – она полетела. Полетела и осталась. Осталась несмотря на то, что результаты собеседования устроили ее работодателей, но не ее саму – общие разговоры о медицинских технологиях оставили ее, по сути, в неведении относительно того, чем ей придется заниматься, но было ли что терять? Да нет, не было. Хоть смена мест, Жу это любила. И еще она любила хорошие гонорары.

И вот теперь снова поездка непонятно зачем и непонятно куда – какая-то гималайская глушь. Хотя – красиво! Да, этого не отнять, красиво. Снова горы, кстати! Тогда, перебравшись в Штаты, она выпросила себе отпуск до начала работы, и помчалась смотреть национальные парки, тратя «подъемные» средства. В треке Dripping Springs по Гранд Каньону людей почти не было. Вокруг - залитые солнцем склоны, и когда спускаешься вниз в ущелье, казавшаяся сверху пустынной местность оказывается усеянной пупсовыми цветущими кактусами, кустами с мягкими иголками. Она так часто их лапала, что и сейчас совсем без усилий возникает ощущение в пальцах, ладонях от прикосновений к ним. Эта местность казалась сверху серой - возможно из-за смешения желто-красного цвета почвы и зеленого - растений. То тут, то там выпрыгивают белки, любопытные. Ящерки шуршат в кустах или греются, замерев на камнях. Тихо. Только шорох песка и камней под ногами, крики ястребов в вышине, слабый ветер изредка шелестит деревьями. Солнце прямо над тобой, затишье. Еще только спустившись наполовину, она оглядывается вверх – не верится, что с такой высоты спустились, смотрит вниз – сколько еще идти!

Огромные просторы каньона, что в ширину, что в глубину, никак не укладываются в голове. Даже пройдя несколько разных треков в течение трех дней и пролетев над ним на вертолете, лишь отдаленно понимаешь, насколько он огромен.

Потом был длинный трек Kaibab - около двенадцати километров вниз, до реки Колорадо, с ночевкой в спальниках под открытым небом, и обратно на следующий день - Bright Angel - около пятнадцати километров вверх. Цвет реки -  зелено-бирюзовый, вода ледяная, а песок раскаленный. Больше пяти минут ни там, ни там не простоишь, поэтому она перебегает из воды на песок и обратно. Сидя на камне, можно пялиться на то, как бурлящая река перепрыгивает через камни. Тепло, почти жарко. На ней шорты и задранная майка, так что осталась полоска на грудках. Ночью - выход из лагеря с фонариками, звезды постепенно гаснут и небо становится все розовее. Переход по высокому, узкому, чуть качающемуся мосту над бурной рекой, дыхание слегка перехватывает, но не от страха.

Жу стала представлять, что здесь она родилась, долго жила, здесь прошло ее детство. Захотелось представлять себя десятилетней девочкой, которая обходит знакомые тропы, но в этот раз идет с рюкзаком, потому что хочет проверить себя на выносливость. К камням, ручью, кустам возникала симпатия, открытость, легкость, близость, они воспринимались как старые знакомые, друзья, возникало доверие к этим местам.

Мимо проходят вереницы мулов, груженые сумками или людьми.

Белки выпрыгивают на дорогу и пялятся, ожидая орехов. Она попыталась обмануть одну из них, выдавая камешек за орех, и поплатилась укусом в палец.

А потом был вертолет над Гранд Каньоном. Маленький такой, на шесть человек. И только одно место рядом с пилотом. Очень хочется сесть рядом с пилотом, но места будут определены в зависимости от веса для нужной балансировки. Прямо перед посадкой раздают номера с местами, и у нее оказывается то самое первое место! Пол, за исключением площадки под ногами, прозрачный. Можно наблюдать, как девушка-пилот переключает рычажки, поднимает основной рычаг, ощущать, как вертолет поднимается или наклоняется, послушный ее движениям, возникает желание тоже научиться управлять вертолетом или даже самолетом. Самые сильные впечатления – от взлета и от полета низко над лесом, дыхание захватывало, возникала какая-то детская радость. Даже когда летели над самим каньоном, таких острых впечатлений не было.

- …надеюсь, что он дома.

- Что? – Жу так увлеклась воспоминаниями, что услышала только последнюю часть сентенции Дика.

- Надеюсь, он дома, - повторил он. – Хотя это может оказаться и несущественным…

- То есть, - не поняла Жу.

- Увидишь, - как-то мрачно процедил он. – Еще минут пять карабкаться.

Хорошо, увидим так увидим.

… и потом был Zion park. Она ушла в трек одна, без гида. Солнце уже зашло за гору, по склону которой она поднималась, освещались только горы на противоположной стороне каньона. Становится прохладно в тени, и ей нравится подниматься быстро, прыгать по камням, почти бежать, так как тропа очень удобно сложена. Но это, как оказалось, минус, так как простота тропы привлекает много пенсионеров всех возрастов, и народу наверху оказалось много. Оставаться и пялиться на небольшую лужу, образовавшуюся под капающим водопадом, в такой толпе не хочется. Она сбегает вниз, и на полпути видит почти незаметную тропку вбок. Карабкается вверх по ней по песку, камням. Кусты, похожие на боярышник, только мелкий и низкий, слегка и нежно царапают ноги и руки. Ни капли раздражения, наоборот - симпатия и открытость к ним. Жужжат огромные иссиня-черные пчелы, кружат вокруг, совсем не страшно, откуда-то есть уверенность, что они не ужалят. По этой тропе она забирается гораздо выше водопадной лужи, и болтовня людей остается слабым гулом где-то внизу. Забралась до верха, до огромной монолитной скалы, можно гладить ее лапами, при этом смотреть на скалу напротив. Вдруг возникает чувство, будто она сейчас лапает то место, куда смотрит - на противоположной скале! Будто они обе - это одно большое существо.

В Zion park есть очень высокая скала. К ней ведет узкая тропа, со всех сторон - абсолютно вертикальные обрывы. Легко может возникнуть страх высоты, если стоять слишком близко к обрыву, поэтому она подползает на четвереньках. Когда страха высоты нет, остается захватывающее дыхание чувство, от которого, кажется, замирает сердце и появляется холодок в ладонях. Сверху кружит то ли ястреб, то ли орел. Возникает восприятие огромного, безграничного пространства, хочется стать этим ястребом и парить вокруг, ощущая под крыльями бескрайние просторы.

Уже видя, как машина подъезжает к воротам, Жу, словно боясь, что ей не хватит времени на то, чтобы вспомнить все самое интересное, быстро пробежалась по образам каньона Bryce. Почти пологий трек идет по самому низу каньона. Из людей - никого. Снова представляла себя десятилетней девочкой, и снова возникала радость, игривость, хотелось бегать по дорожкам. Она убегала вперед неуклюже, как бегают дети, топая ногами, потом возвращалась на несколько шагов назад. Огромные пахучие сосны, так нравится прижиматься к коре носом и вдыхать смолистый запах. Тихо. Если не поднимать взгляд и не видеть множества торчащих пиков каньона, то можно представить, что это место где-нибудь в Баварии, где она проводила все лето…

Из приятных воспоминаний Жу вывалилась мгновенно, когда увидела нечто многообещающее: на воротах, к которым вплотную подъехала машина, на разных языках ярко сияла надпись, не вызывающая никаких иллюзий насчет гостеприимства хозяев: «Иди к черту! Запретная зона! Частная собственность!»

В ответ на ее удивленный взгляд, Дик только усмехнулся.

- Это для случайных туристов, которые думают, что тут какой-нибудь гэстхауз или ресторан.

- А…, - облегченно промычала Жу.

Дик вышел из машины и, разминая ноги и потягиваясь, подошел к переговорному устройству перед воротами. Бросалась в глаза почти военизированная охрана находящихся за забором сооружений – тут явно не просто от случайных туристов ограждались, тут, очевидно, категорически не хотели никого видеть. Ряд камер по периметру, тщательно уложенные широкие кольца колючей проволоки поверх забора, к которому внизу плотно примыкал двухметровой ширины кустарник с такими шипами, что даже с расстояния в несколько метров было понятно, что любое соприкосновение с ними чревато долгими шипениями и плеваниями над баночкой с йодом.

В ответ Дику из переговорного устройства донеслось что-то, что Жу не смогла разобрать, зато он, видимо, разобрал, судя по его вытянувшемуся и ставшему задумчивым лицу. Тем не менее он продолжил переговоры, пытаясь что-то втолковать блестящей жестянке. Жу просто бродила туда-сюда под забором, мало интересуясь ходом процесса – это его часть работы, она тут вряд ли поможет. Наконец, Дик отошел от пульта и помахал ей рукой.

- Порядок. Берите с собой все свои бумаги и вперед. Я буду ждать здесь.

- Мне, скорее всего, потребуется час или два, а может и больше, - возразила Жу. – Пойдем со мной, пока я буду занята делом, Вы хоть отоспитесь, пообедаете.

- Ага, пообедаю я, отосплюсь, - Дик криво усмехнулся и сплюнул в горячую пыль. – Туда впустят только Вас, и больше даже муха туда не влетит, так-то. А отосплюсь я и тут, - он с ненавистью посмотрел на колымагу, - идите.

 

2.

 

Внутри было очень чисто и уютно. Тропинка вела через японский садик с прудом, обрамленным поросшими травой холмиками и хаотично растущими деревцами экзотических пород. Служащая, непальская девушка лет двадцати, в коротких шортиках, открывающих аппетитные коленки и ляжки, вела Жу по направлению к трехэтажному домику с широкими затемненными окнами во всю стену и разбросанными верандами. Внутри было прохладно, разноуровневые лесенки разбегались во все стороны, и домик изнутри казался намного более вместительным, чем снаружи. Увидев открытый аквариум, в котором плескались мелкие акулки и еще какие-то рыбы, Жу не удержалась и подошла рассмотреть их поближе. Служащая подошла вслед за ней и показала, что рыб можно трогать руками. Жу аккуратно подводила руки под белое нежное брюшко акул, и те спокойно позволяли себя трогать, резвясь как ни в чем ни бывало. Очень приятное ощущение от лапания акульей шкурки – упругость и сила.

Человек, вышедший им навстречу, быстрым шагом подошел к Жу, протянул руку.

- Энди. – Представился коротко он. – Вы из Трансмедикал. – Той же ровной интонацией произнес он, так что Жу не поняла – это был вопрос или утверждение. Пусть это будет утверждение, решила она и промолчала.

- Пойдем. – Все так же безэмоционально он кивнул куда-то вперед и она все так же молча за ним последовала. Только подходя к двери кабинета, она вспомнила, что не сказала ему своего имени в ответ, но сейчас было как-то неловко представляться, не стучать же его по спине и говорить, что мол меня зовут Жу. Впрочем, успокоила она себя, он наверняка и так знает, как ее зовут.

Кабинет оказался просторным. Вдоль одной стены располагался целый минералогический музей с сотнями очень необычных кристаллов, вдоль другой – стеллажи с книгами под потолок. В дальнем углу, прямо перед широким окном от пола до потолка – рабочий стол, и по центру, располагаясь на пушистом ковре – журнальный столик и несколько кресел вокруг. В целом все производило ощущение очень дорогого и качественного, хотя и не было вульгарных признаков показной роскоши.

- Насколько я понимаю, ты ничего не понимаешь в медицине, правильно? – начал Энди.

- Да, я физик-технолог, - согласилась Жу. – У меня есть значительный опыт по обслуживанию электронных и туннельных микроскопов, кроме того я некоторое время работала в ЦЕРНе, решала чисто технические вопросы обработки данных и охлаждения контуров ускорителя элементарных частиц.

- Но ведь у тебя есть и теоретическая подготовка? – поинтересовался Энди.

- Да, вообще у меня образование физика-теоретика, но…

- Вот и хорошо, значит ты примерно представляешь, что такое протон и электрон, а это не так уж мало:)

- Только…, - пожала плечами Жу

- Что?

- … зачем это может пригодиться в медицине, эти мои знания о протонах, волновых функциях, спинах и кварках? Квантовая хромодинамика и шприцы…

- …вещи несовместные, не так ли?

- Разве нет?

- С точки зрения обывателя, да, но с точки зрения разработчиков лекарственных препаратов – нет, и давно уже нет. – Энди показал пальцем на какой-то плакат, висящий на стене у входа. – Посмотри, видишь?

- Схема территории этого участка?

- О, нет, намного сложнее. Это митохондрия, давай подойдем.

Они встали и подошли к плакату, который оказался совсем не плакатом, а чем-то вроде объемной топографической карты. Да, это в самом деле отдаленно напоминает митохондрию… Жу помнила что-то такое еще из школьного курса биологии, и потом несколько раз она чисто из любопытства заглядывала в учебники, рассматривая разные структуры клетки, но названия быстро выветривались из головы – как-то это не ее епархия.

- Митохондрия. – Еще раз задумчиво повторил Энди. – Энергетическая станция клетки. Атомный реактор и ускоритель и конденсатор и прочее и прочее. Устройство этого зверя намного сложнее, чем устройство современной атомной электростанции, просто мы еще многого не знаем.

- Энергетическая станция, да, я это помню. Так я… я буду работать инженером именно на ЭТОЙ станции?? – до Жу, кажется, начало доходить, зачем ее, инженера по обслуживанию реакторов, взяли на работу в медицинскую корпорацию.

- Да, именно на этой.

- Но ведь тут нужны химики, биохимики, я не знаю, ну кто там… микробиологи, а не специалисты по теории элементарных частиц.

- Нет. – Энди прокашлялся. – Нет. Посмотри.

Он ткнул пальцем во фрагмент схемы.

- Это мембрана. Очень упрощенно, конечно. Подробная схема заняла бы площадь, равную площади всего этого холма. В каждой митохондрии на самом деле не одна, а две мембраны, между которыми находится межмембранное пространство… у тебя такой вид, словно ты опасаешься чего-то, - улыбнулся он Жу.

- Пожалуй да, мне всегда довольно сложно давалась органическая химия, и…

- А мы не будем говорить ни о какой химии – мы все преобразуем в язык технологов и физиков, это несложно, ну в конце концов тебе ведь необязательно знать точный состав сплава, из которого состоят стенки рабочей камеры – тебе надо только помнить, каковы их характеристики. Здесь точно так же. Все то, что заключено внутри внутренней мембраны, мы называем «матриксом». Он, конечно, имеет очень сложный химический состав, но тебе пока это значит не надо. Просто знай, что в матриксе этом заключаются происходят разнообразные технологические процессы – цикл Кребса, окисление жирных кислот – не важно, что ты не знаешь – что это такое – я уверен, что ты не раз, читая документацию на оборудование, встречалась с непонятными терминами и процессами – просто пропускаешь их мимо глаз до поры до времени, а потом постепенно обрастаешь частичными ясностями, которые складываются в общую картину. И тут будет так же.

- Надеюсь:) А… а можно уточнить – что именно я буду тут делать, зачем я тут, - Жу неловко улыбнулась. Несмотря на то, что никакой ее вины тут не было, все равно она чувствовала себя виноватой в том, что до сих пор не в курсе дел.

- А так мы уже делаем, - серьезно ответил Энди. – Пока что я и другие мои сотрудники расскажем тебе о некоторых объектах нашего исследования – очень коротко и схематично, а потом… потом будет интереснее, не сомневайся. – Он положил свою тяжелую руку ей на плечо. – Не сомневайся.

Энди снова ткнул пальцем в схему и продолжил.

- Еще пару слов о мембранах. Внутренняя имеет множество гребневидных складок, их мы называем «кристы». Они очень сильно увеличивают площадь ее поверхности. Внешняя мембрана митохондрий также имеет одно существенное отличие – специальные белки образуют в ней многочисленные отверстия, через которые, - тут Энди ткнул в Жу пальцем, - это уже ближе к сфере твоей компетенции, - проникают небольшие молекулы и ионы. «Молекулы и ионы», это ведь тебе приятнее слышать, чем, к примеру, «N-ацетилглюкозаминфосфотрансфераза»?

- О!..., - Жу чуть не подавилась. – Вот всегда удивлялась – ну КАК люди могут на память такое запомнить?

- А, да не сложно это, не сложно… просто по структуре пробегаешься на память, да и перечисляешь – все равно что стихотворение на память читать, тоже ведь удивляться можно – как это несколько тысяч строк человек на память одну за другой произносит и не сбивается.

- Ну так там смысл есть!

- Верно. И тут он есть, - возразил Энди. – Кто тот смысл понимает, тому все просто. Но пойдем дальше – потерпи еще немного. На внутренней мембране таких отверстий нет, но! – Энди поднял кверху палец, - на внутренней ее стороне, то есть той, что ограничивает матрикс или «внутренности» митохондрии, есть особые молекулы, мы называем их АТФ-синтетазы. Молекулы эти можно грубо описать, как состоящие из головки, ножки и основания, эдакие грибочки. И вот в этих то грибочках, Жу, и происходит удивительное – там синтезируются эти самые АТФ – аденозинтрифосфорная кислота, давай я тебя огорчу еще одним длинным названием, но оно последнее на сегодня:) И синтезируются они тогда, когда через них проходят…, - Энди сделал паузу, - барабанная дробь! – он снова многозначительно замолчал, и наконец закончил, - протоны. Вот теперь-то ты наверное на своем коне, да? Появились так хорошо знакомые тебе элементарные частицы.

- Поверить не могу!, - Жу в самом деле была удивлена. – Не могла себе представить, что клеточные органы работают непосредственно с элементарными частицами!

- И это далеко не единичный пример, но митохондрии – это такие животные, которые для нас страшно интересны, просто нет сил как интересны!

- Животные?

- Ну, не животные, конечно, это я так, любя. Бактерии.

- В каком смысле, бактерии? Митохондрии – это органы клетки, органеллы, просто части клетки.

- Просто, конечно, - засмеялся Энди. – Все очень просто, и все очень непросто. Когда-то давно, очень давно, митохондрии были просто аэробными безъядерными бактериями. Они жили сами по себе, а другие клетки, обладающие ядрами, то есть «эукариоты» - сами по себе. А еще отдельно жили другие клетки – предшественники хлоропластов – фотосинтезирующие бактерии. И начиная с некоторого времени оба типа бактерий – предки митохондрий и предки хлоропластов эти клетки стали объединяться с более развитыми клетками, имеющими ядро, так как вместе они могли выживать более эффективно. Они подписали, можно сказать, договор о дружбе и сотрудничестве. И с тех пор ни митохондрии, ни хлоропласты уже не способны сами размножаться вне клетки, так как в ходе эволюции происходило «перетекание» части генетического материала из генома митохондрий и хлоропластов в ядерный геном, но им самостоятельно размножаться теперь и не надо – эта работу на себя взяли имеющие ядра клетки, а они в свою очередь стали поставлять этим ядерным клеткам то, что они научились делать лучше других. Из первого союза взял свое развитие животный мир, из второго – растительный. Мы пока еще не знаем, как же именно произошло слияние этих ядерных клеток с клетками бактерий, но, надеюсь, узнаем.

- Почему же произошло только два таких союза клеток, а не три, десять, сто? – пожала плечами Жу.

- Их произошло гораздо больше, чем два, конечно, но… естественный отбор – это раз, не все союзы оказались столь успешными, чтобы завоевать такое огромное место под солнцем, и кроме того далеко не все подобные эндосимбиотические процессы закончены, многие еще в процессе своего развития, и будущее покажет – что из этого получится.

- Например – какие это незаконченные процессы? – поинтересовалась Жу?

- Примеров много… ну например есть такое существо – латинское его название Mixotricha paradoxa. Ей тоже хочется двигаться, как и нам, но для этого она нашла довольно оригинальный способ – в качестве «лошадей» она использует до четверти миллиона бактерий Treponema spirochetes, которые впряжены именно как лошади в повозку – то есть прикреплены к поверхности клетки. С митохондриями она подружиться так и не сумела, но нашла им замену - сферические аэробные бактерии. Представляете – каково управляться с четвертью миллионами лошадей? Возможно именно поэтому, такой путь развития через массовость оказался менее эффективным, так что Mixotricha paradoxa отстала в своей эволюции. А еще есть такие клетки, которые содержат внутри себя водоросли. Кстати, само клеточное ядро также скорее всего является примером эндосимбиоза!

Дверь в кабинет открылась, и вошла девушка лет двадцати.

- Марта, - представил ее Энди.

Девушка кивнула и с размаху плюхнулась в соседнее кресло.

- У нас не слишком мощная лаборатория, - с места в карьер начала она, обращаясь к Жу, - так что с вашей корпорацией у нас что-то вроде бартерного соглашения – мы вас подкармливаем идеями и результатами кое-каких экспериментов, которые по некоторым причинам не можете проводить вы, а вы нас кормите результатами опытов, которые мы не можем проводить сами в силу примитивности своего оборудования. К примеру, ускорителя мы тут построить не можем, как вы понимаете, - улыбнулась она.

- Но я пока не понимаю…

- Не торопись, - успокаивающе произнес Энди. – Сейчас наш главный вирусолог…

Дверь снова открылась, и вошел высокий мускулистый мужчина.

- Это как раз он. Макс, изложи в двух словах суть проблемы, в решении которой примет участие вот эта пупса из «Трансмедикал».

Брови Жу поползли вверх при слове «пупса», но она сдержалась, сделав вид, что ее не удивила такая характеристика. Но вообще это было скорее приятно, чем обидно, так что и обижаться было не на что – в интонации Энди не было превосходства или назидательности, он смотрел и обращался с Жу именно как с пупсой – симпатичной живой девчонкой, и ей это в общем было даже приятно.

Макс, в отличие от Энди, не выглядел таким контактным и дружелюбным. Казалось, что он непрерывно сосредоточен на чем-то своем, далеком от происходящего тут.

- В нашей лаборатории…, - начал Макс, но Жу перебила его.

- Лаборатория находится где-то в другом месте?

- Почему в другом? – удивился Энди. – Здесь.

- Но… где именно? На таком небольшом клочке земли, на вершине холма…

- А, - рассмеялся Энди, - ты смотришь очень поверхностно на этот вопрос. В прямом смысле «поверхностно». Мы не на вершине «холма», как ты выразилась, а на вершине полукилометровой высоты горы, то есть под нами что – скала. Формально мы владеем только землей на верхушке, но как ты думаешь – интересуются ли местные крестьяне, обрабатывающие свои крохотные участки рисовых огородов по бокам холма, тем, что происходит у них глубоко под ногами – в толще скалы?

- А… и глубоко вы туда… закопались?

- Глубоко. И пространства там сколько угодно, и помех никаких, и чистоту поддерживать легко. Давай, Макс, расскажи пупсе.

Слово «пупса» он явно произносил с нескрываемым удовольствием, и, как казалось Жу, немного иронизируя над ее неловкостью.

- У тебя герпес есть? – неожиданно спросил Макс.

- Иногда… есть, на губах вскакивает, - подтвердила Жу.

- У меня тоже. И у него, и у нее, и очень у многих.

- И…

- Чем лечишься?

- Ну, мазь специальная продается, мажу…

- Помогает?

- Да, если сразу помазать, как вскочил.

- А почему бы не вылечить его насовсем?

- Так вы этим занимаетесь? Насовсем не получается. Насколько мне известно, герпес вообще не лечится насовсем – если он поселился, это уже навсегда.

- Вот именно, - подтвердил Макс. – Это навсегда. Это неизлечимо.

- И вы это пытаетесь исправить?

- Нет. Мы пытаемся это понять, и, кроме того, приспособить к кое-чему другому. Как ты думаешь, когда первые эукариоты… ну то есть клетки с ядром, - уточнил Макс, заметив предупреждающий жест Энди, сопровождаемый улыбкой, дающей понять, что тут лучше обходиться без специальных терминов, - приняли к себе внутрь митохондрии…, - Макс снова запнулся и вопросительно посмотрел на Энди, но тот ободряюще махнул рукой.

- Все в порядке, термин «митохондрии» Жу уже известен, я уже сказал ей пару слов об этом.

- … то для клетки это было излечимо или неизлечимо? – продолжил Макс. – Могла ли клетка исторгнуть из себя митохондрию и начать снова жить без нее? Я говорю «излечимо», и сразу мы начинаем мыслить в терминах болезни, чего-то нежелательного для клетки. Если же мы скажем «симбиоз», все изменится, и мы начнем смотреть на это событие иначе. А почему герпес мы называем «заболеванием»?

- Ну как…, - не нашлась что сказать Жу, - ну потому что это неприятно, когда он на губах вскакивает.

- Да, неприятно, согласен.

- И еще, насколько мне известно, если герпес запустить и не лечить, то все губы так распухнут, что кошмар! И потом есть генитальный герпес, вообще крайне неприятная штука, и наверное есть и осложнения…

- Все верно. И ощущения неприятные, и осложнения бывают. А все же достаточно ли этого всего для того, чтобы объявить герпес заболеванием и начать от него лечиться? Ведь по большей части он совершенно незаметно присутствует в нашем организме, никак и ничему вроде бы не мешая. Что нужно сделать, чтобы ответить на такой, например, вопрос – это в самом деле что-то заведомо нежелательное, болезнь, или это начальная стадия новой формы симбиоза – симбиоза вируса и человека?

- Симбиоз вируса и человека?? - не удержалась от скептического возгласа Жу.

- А почему нет? Почему мы можем сотни миллионов лет жить в симбиозе с бактериями, и не можем образовать симбиоз с вирусами? Конечно, слово «вирус» автоматически ассоциируется с опасностью, но ведь, откровенно говоря, человек тоже стал своего рода вирусом на теле планеты. И ведь любопытно, что как только человечество стало вести себя как вирус, так сразу и вирусные заболевания расплодились как мухи. В этом, возможно, есть какая-то закономерность, как и в том, что в природе все поляризуется – одни вирусы выбирают воевать с человеком… и довольно успешно они это делали вплоть до девятнадцатого века. А что потом? Пастер, Кох, Эрлих… сотни и тысячи выдающихся ученых, пенициллин, другие антибиотики, ртутные мази и прочее и прочее – и каково положение дел? Где испанка, уносящая в прежние времена жизни людей миллионами? Где сифилис, гроза человечества? Где десятки болезней, сами названия которых давно перестали казаться относящимся к реальности, отошли скорее к компетенции истории, чем бактериологии и медицины? Удивительно ли то, что некоторые вирусы могли избрать для себя совершенно иной путь – путь ассоциирования с человеком, союза с ним, союза боевого, так сказать, потому что человеческий организм вряд ли просто так, «за бесплатно»  принял бы в себе чужеродное существо – да даже не из за зловредности, а просто потому, что такого рода ассоциирование влечет за собой неизбежно какие-то конфликты местного значения, ну вот типа выскакивания болезненных пузырьков на губах, а время от времени еще и осложнения дает. Нет, в ответ наш организм требует существенного ответного дара. И вот герпес. Смотрите – живет в организме и мы его не замечаем. Ну на исключения типа вскакивания пузырьков сейчас внимания не обращаем, это мелочь, неизбежная при любом союзе. Далее – вытравить его из организма – невозможно, никак не выходит. Герпес так сильно сопротивляется, да? Может быть. А может быть это наш организм так сопротивляется? Знаете, наш организм, если захочет, может хоть от чумы и холеры вылечиться. От чего угодно может, если хочет, если поддержать его защитные силы антибиотиками, витаминами, уверенностью в излечении, озаренными восприятиями. А от герпеса – никак. Странно? Странно. Но помогает ли нам чем-то этот самый герпес? Вот если бы мы нашли ответ на этот вопрос, если бы мы в самом деле выяснили, что есть некая реальная польза от герпеса, тогда гипотеза образования нового союза, так сказать «нового завета», получила бы серьезное обоснование, а вслед за этим – и больше того…

И эта польза есть? – поинтересовалась Жу?

- Да, несомненно. Конечно, еще требуются годы клинических испытаний, наблюдений, статистики и прочего, но так как я не политик и не под присягой, то скажу определенно – как ученый, я уверен, что вирус герпеса защищает нас от СПИДа. И, возможно, не только от него.

- В самом деле, это удивительно! – Жу была действительно удивлена, но больше всего ее удивило то, что в ней впервые в жизни проснулся хоть какой-то интерес к медицине. – Так значит мы будем исследовать вирус герпеса, как он влияет на…

- Нет. – Энди встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он был в коротких шортах, и Жу, ожидая продолжения его фразы, от нечего делать стала рассматривать его колени. Очень мускулистые, с красивой кожей. Кстати, и на руках кожа выглядит упруго, и… сколько ему, интересно, лет? Неожиданно в глубине живота она почувствовало эротическое пульсирующее тепло, усиливающееся каждый раз, когда ее взгляд снова касался его коленей. Ей показалось, что она стала краснеть, и изо всех сил стала возвращать свое внимание от опасного направления.

- Совсем не это. Это пусть изучают медики, нас интересует нечто совершенно, совершенно другое.

Энди присел на ручку кресла и посмотрел на нее.

- Тебе известно, как развивалась история лечения заболеваний уверенностью и озаренными восприятиями?

- Не очень, - пожала плечами Жу. – Я слышала, что это одна из теорий, и вроде как в некоторых клиниках ее применяют, но честно говоря я не очень в курсе, я сама предпочитаю старые добрые таблетки:)

- Как и большинство людей, - подтвердил Энди. – История эта насчитывает около сотни лет. Сто лет назад – в начале двадцать первого века, была опубликована теория восприятий, которая проводила принципиальный раздел между восприятиями омраченными, условно говоря, и озаренными – коротко «ОзВ». К омраченным относятся все типы негативных эмоций, разного рода догмы – от суеверий до религий, вытекающие из следования этим догмам желания – мы называем их «механическими», и всякого рода негативные физические ощущения, от неудобства до заболевания и старения. К озаренным относятся собственно озаренные восприятия, такие как нежность, чувство красоты, предвкушение, преданность, открытость и так далее, а также рассудочная ясность, опирающаяся на опыт и логику, а также желания, сопровождаемые предвкушением и другими ОзВ. К озаренным также можно отнести все типы приятных ощущений. В то же время была выдвинута теория, согласно которой применяемые нам лекарственные средства особенно эффективны, когда они сопровождаются твердой уверенностью в том, что они наверняка подействуют. И более того – эта теория утверждала, что открытый Мечниковым фагоцитоз – лишь один из иммунных механизмов, самый очевидный, самый, так сказать, поверхностный. А кроме него есть и другие иммунные механизмы, которые могут с успехом задействоваться… всего лишь этой самой твердой уверенностью, особенно сопровождаемой ОзВ. По этому поводу с тех пор написано много книжек и проведено немало исследований, я думаю, ты так или иначе сталкивалась с ними…

Жу кивнула.

- … и действительно, целый ряд клиник успешно работает по этой методике, избавляя людей от, казалось бы, совершенно неизлечимых заболеваний. Первые клиники такого рода начали свою работу только в тридцатых годах двадцать первого века, но, как ты понимаешь, далеко не каждый может стать пациентом таких клиник. Слишком сильное неверие в возможность вылечиться только созданием уверенности, слишком сильное пристрастие к негативным эмоциям, слишком запущенная болезнь, при которой человеку трудно поверить в возможность излечения, слишком большое сопротивление со стороны старой – медикаментозной и хирургической медицины – все это является препятствием для более широкого распространения этого метода. Хотя – как это ни смешно – именно в пору бурного развития микробиологии была подмечена эта странная особенность, связанная с тем, что назвали «предрасположенностью». Есть известная история, я ее точно не помню, надо покопаться в книгах… один из исследователей микробов в девятнадцатом веке доказывал, что холера имеет бактериальное происхождение. Тогда любое утверждение о том, что причиной болезни являются микробы, воспринималось в штыки, и это утверждение про холеру также многими специалистами считалось надуманным. Кончилось тем, что какой-то очень известный и яростный противник бактериального происхождения холеры попросил у этого знаменитого исследователя пробирку с самой что ни на есть смертельной холерой. Получив ее, он на глазах у потрясенной аудитории немедленно выпил ее содержимое, и, разгладив бороду, пообещал сокрушить таким опытом глупую теорию. Теорию он, конечно, не сокрушил, но никаких признаков холеры у него не было ни тогда, ни потом. Это было необъяснимо. Но ведь можно было обратить внимание на то, что столь решительный профессор имел железобетонную уверенность в том, что он не заболеет…

- Кстати, ты сидишь в том самом месте, где была построена самая первая лаборатория по исследованию новой медицины, - сказал Энди.  – Вот прямо тут все начиналось. Сначала мы закупали самое простое оборудование, какое могли, потом сделали первое помещение внутри скалы и разместили там кое-что покрупнее, пригласили специалистов, а потом… потом работы по расширению внутреннего пространства уже не останавливались – представь – сколько надо места, чтобы разместить электронный микроскоп!

- Я где-то читала эту историю про лабораторию внутри горы, но думала, что это несерьезно, обычные фантазии! – Жу была в самом деле удивлена.

- Нет, не домыслы, все было прямо тут, и не только было, но и есть.

- По-моему, трудозатраты по высверливанию скалы слишком велики…

- Не так, как кажется, - возразил Макс.

- Мы не столько сверлим, сколько химичим:) – рассмеялась Марта.

- Да, мы сначала размягчаем породу химическими растворами, а потом уже несложно ее выбрать, - пояснил Энди. – Зато мы имеем стопроцентную защищенность от любопытных глаз, от природных факторов и всякого рода шумов и загрязнений. Это удобно, нам тут удобно, и Гималаи под боком. Конечно, что-то совсем масштабное тут не организовать, но для этого у нас есть остров в Индонезии.

- Так что с герпесом?

- С герпесом, - Энди снова встал и стал прохаживаться по комнате. – Помнишь, чем закончилось объединение эукариотов с митохондриями? Митохондрии стали запасать и отдавать энергию, очень много энергии, и в конце концов – появились всякие звери, которые могут передвигаться, прыгать, летать и бегать. А чем закончилось объединение эукариотов с фотосинтезирующими бактериями? Появились хлоропласты, появилась возможность опять таки получать много энергии непосредственно из солнечного света. И появились растения. Причем чем больше работали хлоропласты, тем больше выделялось кислорода, тем больше был фронт работ у митохондрий, что в свою очередь давало пищу в виде CO₂ для растений и так далее. Круг замкнулся, и, поддерживая друг друга, животные и растения постепенно вытеснили других хозяев земли, привыкших жить при низком содержании кислорода, включая динозавров… хотя за динозавров не поручусь, не видал:) Но если теперь – перед лицом новой угрозы, человек объединяется с разными вирусами…

- Разными? – перебила его Жу. – Значит, речь идет не только о герпесе?

- Нет, не только. – Энди потер рукой нос и задумался на пару секунд. – До сих пор идут споры относительно того – считать ли заболеваниями микоплазмоз, уреаплазмоз и тому подобные явления. Ведь у очень многих людей постоянно есть и микоплазма и уреаплазма, и когда ее концентрация не превышает единицы, то нет вообще никаких неприятных или нежелательных последствий. Они просто живут внутри нас и все. Но если человек начинает испытывать сильные негативные эмоции, если он подавляет радостные желания, убивает свое тело механическими желаниями и прочей дрянью, концентрация начинает резко расти, и когда порядок величины концентрации достигает трех-четырех – все, начинается болезнь.

- Так можно про многое сказать, - развела руками Жу, - например если увеличить концентрацию сахара в крови, так тоже болезнь начнется, или если эритроцитов станет много, увеличится вероятность тромбов , это же не значит, что сахар в крови ядовит, или что эритроциты опасны.

- Совершенно верно, - кивнул Энди. – Опасен дисбаланс, и тут мы сталкиваемся с тем, что, как я уже говорил, подробная схема клетки заняла бы всю территорию холма, а что говорить о миллиардах клеток, об их взаимосвязях!

- Какой-нибудь мощный компьютер…, - начала Жу.

- Никогда никто никак ни на каких компьютерах не сможет тут ничего рассчитать. Это же сначала надо получить тысячи данных от каждой клетки, от каждого органа, и…, - он махнул рукой, - искусственным путем восстановить баланс в организме невозможно, невозможно в принципе.

- Но как же обычные лекарства?

- Обычные лекарства, - вмешался Макс, - не устанавливают баланса. Если организм уже находится в стадии крайнего разрушения или дисбаланса, медикаменты могут нанести что-то вроде корректирующего удара, и, существенно уменьшив степень этого дисбаланса, врачи таким образом дают нашему телу передышку и возможность подхватить эстафету и довести дело до нормы.

- Митохондрии и сейчас имеют собственную ДНК, - увлеченно вступила в разговор Марта, которая постоянно порывалась вставить что-то и от себя. – Сейчас она не такова, чтобы обладать способностью к собственному воспроизводству – митохондрии отдали эту работу ядру клетки и сами заняты другим – они работают только с АТФ, являясь энергетическими станциями клетки. Зато узкая специализация позволяет работать максимально эффективно. И с вирусами происходит то же самое – части их ДНК встраиваются в ДНК клеток, таким образом ядро клетки начинает воспроизводить эти самые вирусы. В большинстве случаев это приводит к смерти клетки – такие вирусы нам не друзья, но в случае с вирусом герпеса – это естественный процесс установления специализации.

- И вопрос заключается в том, - произнес Энди и как-то загадочно посмотрел на Жу, - что будет после того, как объединение человека с герпесом окончательно произойдет? Как изменится этот человек? Что, если наступившие изменения окажутся столь же значимыми, как те, что произошли в процессе появления животных и растений?

- Крылья, что ли, появятся? – рассмеялась Жу.

- Нет, крылья – это разновидность приспособлений для перемещения, нам они не нужны, судя по тому, что у нас их нет. Изменения будут носить какой-то совершенно другой характер – настолько же необычный, как, например, необычно было бы встретить бегающую сосну.

- Даже не могу представить – в каком направлении тут можно думать.

- Мы тоже:), - бодро ответил Энди, смотря ей прямо в глаза, и, глядя на него в ответ, Жу неожиданно поймала себя на том, что точно уверена, что он врёт.

 

3.

 

- Понимаешь, - с некоторым сомнением глядя на Жу, говорила Сита, - когда мы направляемся в мир генетики и эволюционных процессов, мы должны сделать то, что сделал Коперник, признавший, что Земля – не центр мира. Мы должны перестать считать само собой разумеющимся, что человек – центр и смысл всего мироздания. Особенно, если мы имеем в виду такого человека, который стоит на текущей ступеньке эволюционной лестницы. Эволюционным процессам безразлично – насколько мы сами о себе высокого мнения. Если представить себе время существования Земли равным целому году, то вся жизнь известных нам цивилизаций придется на последние пару минут – не слишком много, чтобы быть безапелляционно уверенным в том, что человек – это надолго.

Сита – непальская девушка. Еще двухлетней девочкой она пришла в школу, основанную учеными лаборатории в соседней деревне. Обычная, с сопливым носом, с встопорщенными волосами и большими глазками – она просто приходила и сидела то тут, то там, наблюдая и слушая. Постепенно она узнавала одно за другим – английскую букву, японский иероглиф, формулу кислорода, одну картинку, следующую, картинку атома, молекулы, парового двигателя… к восьми годам она имела представления о мире на уровне обычного студента, и особенно влекло ее к атомной физике, генетике и молекулярной биологии. Любила она и географию и физиологию. Так ее науки и засосали, она и осталась тут, изучая языки, готовя интересные учебники для детей и сама занимаясь с ними, основное время посвящая медицинским опытам, чтению книг, помогая другим исследователям в их работе, попутно узнавая много нового из их области. Вчера после нескольких часов общения с Жу, Энди принял положительное решение на ее счет, Дик был отправлен восвояси, а Жу осталась тут - стажироваться. Ночью холм был буквально утоплен в тропическом дожде. Молнии заполняли собой пространство, в одну секунду укладываясь по 5-6 штук – нечто совершенно невероятное. Несколько раз молнии били, казалось, прямо в ее коттедж со страшным грохотом, так что она подпрыгивала на кровати и со смущением фиксировала некоторый страх. Стоя у окна, она испытывала восхищение от мощной стихии, царившей повсюду. Утром же вокруг была полнейшая безмятежность. Ласковое солнце. Живые джунгли. Орлы летают прямо над головой – коричневые, белые. Попугаи с ныряющими траекториями проносятся с дерево на дерево. Колибри зависают перед ярко-алыми цветами рододендрона, впуская в них свои носики, пьют нектар и перелетают к следующему цветку.

Гуляя по мокрой траве босиком, она подцепила пиявку, и это было как-то неприятно. Смазывавшая пиявку солью (после чего та немедленно отвалилась) мелкая непальская девочка объяснила, что бояться пиявок нечего – у них в кишечнике живет лишь один вид бактерий, и тот, попадая в человека, оказывает странное лечебное действие, убивая не то десятки, не то сотни видов потенциально болезнетворных бактерий.

Затем полдня Жу изучала аппаратуру. В целом все ей было знакомо, кроме объектов приложения – тут была своя специфика и требовалось определенное внимание. От нее по-прежнему ускользало и то, чем именно занимаются здесь в лаборатории, и, что ее волновало больше, что именно она должна здесь узнать.

Во время обеда она наткнулась на Ситу, и они разговорились. Больше всего Жу интересовало – что же здесь исследуют, и она уже невольно ожидала или открытого нежелания говорить на эту тему, или подспудного сопротивления, но Сита совершенно не была замкнута, и охотно рассказывала о самых разных вещах.

- Мы исследуем здесь многое, очень многое, - увлеченно говорила она. – Ведь эта лаборатория, фактически, была первопроходцем в исследовании интереснейших вопросов, и многие проекты, начавшиеся тут, в общем-то и не завершаются, продвигаясь все дальше и дальше. Ну например, мне очень интересно то, чем занимаются наши геологи.

- Геологи?? – Жу была искренне удивлена.

- Представь себе, да!:) – Сите ясно был приятен такой интерес.

- Но какое отношение геология имеет к медицине?

- А…, тут-то самое интересное. Эх, не мне бы тебе это рассказывать, лучше бы Суджан…

- Имя индийское.

- Нет, он непалец. У нас здесь немало непальцев и тибетцев – все они начали тут обучаться в возрасте трех-пяти-семи лет, и потом, когда выявились их таланты и интересы, остались тут жить и работать. У нас есть секции во многих тибетских монастырях, мелкие монахи очень любят учиться! Раньше в перерывах между своими занятиями и после них они или скучали, или занимались хозяйством, а сейчас многие учатся, мы специально для них учебники на тибетский перевели, ну и английский они учат.

- А хозяйство-то завяло? – улыбнулась Жу.

- Не завяло. Просто там, где раньше тратили день, теперь тратят минуту – мы применяем технологии, это удобно и выгодно.

- Так непривычно слышать непальские имена, когда речь идет о науке. – Призналась Жу. – Вообще-то у меня было представление о вашем народе, как о совершенно безграмотном, ну овец пасут, Будде молятся…

- Так и было, но до тех пор, пока, собственно, вот эта лаборатория не начала тут, в Непале, свою работу. Сначала… о, Лобсанг!

Сита помахала рукой пареньку, проходившему в соседней галерее, и тот прискакал к ним.

- Лобсанг, это Жу, она толковая девочка, всем интересуется.

- Ну нет, к сожалению не всем:), - улыбнулась Жу. – Но мне кажется, что если я у вас еще тут с недельку поживу, то точно всем заинтересуюсь.

- Давай!

- Это не от меня зависит, - сама удивляясь своему сожалению, ответила Жу. Она и в самом деле уже испытывала легкую грусть от того, что рано или поздно ей придется вернуться в Иллинойс. – Меня только что переманили из Германии в Америку…

- Это не страшно, - вмешался Лобсанг. – Если ты нам подойдешь, то и мы тебя у них переманим.

В этот момент Жу поняла, что она вполне способна воспринять такую идею всерьез, хотя скажи ей кто еще вчера, что она захочет променять работу в довольно престижной крупной американской корпорации с очень даже неплохой зарплатой на работу в глухих горах, в окружении скотоводов, сидя как сова на куске скалы… она бы даже не рассмеялась.

- Скажи ей, как геология связана с медициной, Ло, - попросила Сита. – В общих чертах я и сама могу, но ты сделаешь это лучше.

- Нет. Я не сделаю это лучше, потому что для того, чтобы сделать это лучше, целесообразно пройти хотя бы самый общий курс геотерапии, причем не только теоретический, но и практический.

- Я хочу! – Жу и на самом деле уже хотела. И это было очень приятно – хотеть узнавать что-то новое.

- Мы здесь – на переднем крае сразу нескольких направлений в науке, которые хоть и связаны с медициной, но не замыкаются ею. – Продолжил Лобсанг. Ну, - он взглянул на часы, - у меня есть пара минут, смотри – суть в следующем. Строение Земли нам по большому счету неизвестно. Есть общепринятые теории, но они очень и очень сырые и очень и очень неполные. Кора Земли – жесткая оболочка, имеет толщину около 70-80 километров в толще материков, и 20-30 километров – под океаном. Это около одного процента радиуса Земли. Она – словно затвердевшая пена, плавает на поверхности мантии. На этой пене расположено все что мы видим – горы, океаны, все остальное. Под корой – мантия. Глубже – ядро. Интересно, что в самом центре Земли могла бы быть полная невесомость, если бы Земля была правильным шаром, в то время как давление там достигает пяти с половиной миллионов атмосфер. Как ведет себя материя при таком давлении, нам неизвестно. На краткие мгновения в лабораторных условиях люди могут делать взрывы, порождающие подобные давления, но изучать свойства такой материи пока что невозможно. Но проблемы не только в ядре. Между корой и мантией находится магма. Температура мантии на границе с корой – около тысячи градусов или даже больше, так что в тех местах, которые называются «зонами субдукции», где одна тектоническая плита наезжает на другую и подминает ее под себя, эта самая подминаемая часть уходит в глубину и начинает плавиться, образуя магму. Насыщенная газами раскаленная легкая (по сравнению с мантией) магма рвется вверх, образуя вулканическую деятельность. Подробнее сейчас рассказывать не буду. А вот как все это соотносится с медициной – это стрррашно интересно!

И Лобсанг чуть не подпрыгнул на месте. Жу была в которой раз поражена тем, что здесь все люди – словно наэлектризованные, словно энергия распирает их изнутри.

- Жаль, что я не геомедик, но я потом буду изучать и это. – Продолжал Лобсанг. – Вкратце все просто. Практика порождения уверенности тебе известна?

- В самых общих чертах.

- Практика уверенности-500?

- В еще более общих:)

- Пошли там завалимся, - Лобсанг ткнул неопределенно пальцем куда-то в стену, но Сита его, судя по всему, поняла.

- Пошли.

Через пару минут, миновав два коридора и поднявшись на два уровня, они оказались в небольшой комнатке, в которой в самом деле хотелось только завалиться на разнообразные дивано-матрасо-подобные мягкие предметы. Комната была полностью залита солнцем, проникающим внутрь через окно во всю стену. Жу так поняла, что в этой подземной лаборатории все восточные помещения разных уровней выходили наружу, на стенку довольно крутой скалы.

- В людях работает механизм, который можно вполне назвать «влечение к смерти», продолжил Лобсанг. - Во-первых, усталость от проблем, болезней, забот создает желание «отдохнуть», причем человек понимает, что пока он жив, он никогда не отдохнет от всех своих негативных эмоций и забот – он уже достаточно пожил, чтобы понять – чем дальше, тем больше страхов, агрессии, тревожностей, хлопот. Во-вторых – железобетонная уверенность в том, что прожить можно лет 60-70 максимум. Ну, если повезет, то 80 или даже 90. Эта уверенность подкрепляется тем больше, чем больше человек проводит времени со своими сверстниками, которые непрерывно жалуются на болезни, ведут старческий образ жизни и говорят о смерти так, словно она однозначно неизбежна и очень близка.

- В больницах особенно омерзительно! – поддержала Жу. – Ходют там энти бабушки, воняют смертью, затхлостью, каждое их движение, слово – отвратительны, жжжуть! Увидишь такое – вообще хочется повеситься на 40-летний юбилей, чтобы не превращаться в это.

- «Юбилей» - тоже, кстати, старческое слово, - рассмеялся Лобсанг. – Да, согласен – еще и тошнит, когда представляешь себя стариком вот таким, и отсюда тоже желание умереть поскорее. Но мы противопоставили этому кое-что серьезное. Во-первых – уверенность, во-вторых – озаренные восприятия. Конечно, испытать уверенность в том, что ты проживешь не менее пятисот лет, очень трудно или даже невозможно. Я, во всяком случае, не могу.

- Я тоже, - согласилась Сита.

- Но и необходимости в этом нет. Я начал с простого – со ста двадцати лет. Создать уверенность в том, что я проживу не менее ста двадцати лет, очень легко. Во-первых, я знаю, что даже самые обычные люди, которые ежеминутно вкалывают в себя отраву в виде негативных эмоций, иногда доживают до этого возраста. Во-вторых, у меня перед самой мордой примеры людей, которые не только дожили и пережили этот возраст, но при этом сильнее и выносливее меня на порядок. И при этом их тела красивы, их кожа нежная и молодая, и выглядят они на 35-40 лет. Этот пример сам по себе очень облегчает порождение уверенности-120.

- Да, представить, что я могу дожить до ста двадцати, мне несложно, - подтвердила Жу.

- Я начинаю отсчет времени по секундомеру, когда начинаю активно порождать и испытывать уверенность-120, и останавливаю его, когда увожу внимание куда-то еще. Поначалу это сложно и требует постоянной поддержки в виде своего рода озаренных факторов – например, я представляю образы того, как в сто двадцать лет я буду носиться по этим горам, обучать малолеток, начинать новые исследования – это вызывает предвкушение, и так далее. По мере накопления опыта, уверенность-120 начинает существовать фоново. Этому способствует и мой опыт накопления уверенности-120, и опыт наблюдения тех, кто ушел далеко за эти 120, и даже то, что у меня появляются планы на этот возраст. И когда уверенность-120 начинает проявляться фоново, то совершенно без труда можно сдвинуть планку дальше – например, начать порождать уверенность 170.

- Сколько тебе потребовалось времени для того, чтобы произошел такой спонтанный сдвиг, - поинтересовалась Жу.

- Смотря какого времени. Я считаю чистое время – то, которое накапливается на секундомере. Мы считаем, что для того, чтобы процесс начал идти с заметной скоростью, требуется как минимум один час чистого времени испытывания уверенности в течение дня. Тогда спонтанный сдвиг границы может наступить через пару недель или месяц – то есть очень быстро. Но торопиться-то некуда – мне сейчас двадцать восемь, и у меня железобетонная уверенность в том, что я проживу никак не меньше трехсот двадцати лет. Если, скажем, через пару лет мне захочется сместить границу дальше, то такой темп, как ты понимаешь, меня устроит.

- И есть уверенность в том, что порождение такой уверенности в самом деле дает какую-то надежду на то, что ты столько проживешь? – Жу как-то не могла принять то, что продление жизни дается так просто.

- Есть уверенность. Она основана и на опыте других людей, и, что немаловажно, на наших исследованиях. Наша лаборатория – пионер в изучении этих вопросов, и с тех пор, как этот процесс начался, мы ушли довольно далеко.

- Ну хорошо, но я не понимаю вот чего, - не отставала Жу, - процесс старения – длительный, ну как ты можешь заметить, что твои усилия приводят к результату, если ты – молодой парень, который в любом случае будет молодым еще с десяток лет, как тут быть?

- Ну это легко, - вмешалась Сита, - неужели ты не понимаешь, что это видимые признаки старения наступают не сразу, но ведь до того, как старение стало видимым, тело проходит через длиннющие последовательности изменений.

- То есть, вы исследуете какие-то физиологические параметры…

- Конечно, и это совсем несложно. Ни я, ни Лобсанг не специалисты в этом, но в самых общих словах можно сказать так, что процесс старения можно подразделить на две части – старение души, так сказать, и старение тела. Первый этап старения состоит из чисто психических явлений – повышенная утомляемость, вялость, леность, замедленность движений, трудность в сосредоточении, трудности с засыпанием, повышенная раздражительность и жалость к себе. Вторым этапом является уже наступление физиологических признаков, хотя остается открытым вопрос – если первый этап не наступает, то наступит ли второй? Не является ли начало физиологических старческих изменений следствием как раз этого усиления негативных эмоций и негативных ощущений?

- А разве вы еще не ответили на этот вопрос? – удивилась Жу.

- А кто захочет!

- То есть? – не поняла она.

- Ну а кто захочет проверять это на себе – сначала в течение многих лет стареть, испытывать негативные эмоции, жить мертвой жизнью, а потом смотреть – наступает старость или нет. Давай вот ты попробуешь:)

- Ну нет, только не я, - рассмеялась Жу. – Но ведь вы можете взять к себе…

- Старых людей, и посмотреть – прекращается ли их старение, если они начинают культивировать ОзВ?

- Да.

- Такой эксперимент был бы очень интересным, но увы – он скорее всего невозможен.

- Почему же?

- Ты интерпретируешь слово «старость» очень узко, между тем «старость» - это ведь и есть такое состояние, когда человек уже ничего не хочет и не может, в том числе он не хочет перестать стареть, не хочет перестать испытывать негативные эмоции, не хочет бороться за ОзВ, не хочет начинать жить интересной жизнью. На то она и старость.

- Офигеть…, - пробормотала Жу.

Действительно, раньше она как-то и не задумывалась над тем – что такое старость. Это казалось чем-то страшным и очень далеким, и вдруг – словно картинка стремительно приблизилась, вдруг она смогла представить себе это – ничего не хочется, и менять ничего не хочется, старость наступает, от этого и жалость к себе, и болезни, и вялость, и никаких интересов, и когда кто-то предлагает – давай меняться, давай, смотри на нас, еще есть время, то возникает досада, пошли вы все, мне плохо, мне все лениво и ничего не хочется, я вас ненавижу – вас, молодых, ничего у вас не выйдет, зря только время тратите, идиоты, сдохнете как все, чтобы вы сдохли, чтобы вы все сдохли! Ее губы шевелились, молча произнося эти фразы. Жу была поражена тем, что поняла, что старики скорее всего воспримут такое предложение с ненавистью, а не будут цепляться за него как за уникальный шанс.

Тут Жу словно очнулась и непонимающе посмотрела на Ситу и Лобсанга – они сидели с выражением крайнего изумления на их лицах.

- Почему ты хочешь, чтобы мы все сдохли, Жу? – с каким-то сочувствием спросила Сита.

Жу сначала вспыхнула от стыда, а потом рассмеялась, объяснив свой ход мысли.

- Среди вторичных признаков старения, - продолжил Лобсанг, можно выделить такие, как ухудшение эластичности кожи за счет того, что в клетках становится меньше коллагена… знаешь, что такое коллаген?

- Строительный белок, из которого делаются стенки клеток?

- Да, это белок, из которого в основном состоит так называемая соединительная ткань животных – сухожилия, хрящи и даже кости. Лапала когда-нибудь дельфина или акулу?

- Еще как лапала! – Жу вспомнила, как она как-то ездила в зоопарк, где можно было купаться с дельфинами, и она так «залапала» одного из них, что у того вдруг обнаружился огромный член, которым он довольно недвусмысленно в нее тыкался.

- Помнишь – какая у них шкура? Невероятно пластичная, упругая – это потому, что шкура эта состоит из множества слоев коллагена. Кстати, именно коллаген использовали для того, чтобы доказать, что динозавры – предки современных птиц – когда ученым удалось выделить коллаген из сохранившихся мягких тканей тираннозавра, …

- Лобсанг… мы это, о старении говорим:), - мягко вернула его к теме вопроса Сита.

- Да…, ну вот, - мгновенно вернулся назад Лобсанг, - а количество коллагена в клетках – параметр, который вполне можно контролировать прямо вот тут, у нас в лаборатории. Представь простой опыт – ты садишься и в течение шести или восьми часов в день порождаешь ощущение твердости, а через три дня…

- Ощущение чего? – перебила Жу.

- Это как раз к вопросу о геологии, сейчас мы к этому вернемся, - пояснила Сита.

- … ну так вот, а через три дня замеряешь содержание коллагена к клетках. Проводя множество разных экспериментов, мы можем начать строить вполне обоснованные графики зависимости именно этого аспекта старения от порождения озаренных восприятий или озаренных ощущений. Конечно, на самом деле все сложнее, сложнее и интересней, потому что коллагенов на самом деле много – есть пять базовых типов коллагена и более десяти более редких разновидностей, и еще они могут отличаться степенью гидроксилирования и гликозилирования, содержанием глицина и серосодержащих аминокислот… ну не бойся, не бойся:), - засмеялся Лобсанг, заметив признаки ужаса в глазах Жу. – Просто я к тому, что тут есть куда углубляться – было бы желание.

- Интересно! А какие еще параметры вы измеряете?

- Их много. Например, во время старения истончается кожа, так как нарушается баланс между нарастающими новыми клетками эпителия и отмирающими старыми – клетки начинают отмирать быстрее, чем рождаться. Так что вот тебе очень простой физический параметр – толщина кожи. Замерять ее не так сложно, как может показаться, хотя, конечно, такой параметр в гораздо меньшей степени удобен для контроля, чем химические параметры – химия меняется намного быстрее, чем толщина кожи. Но тем не менее, если ты раз в год измеряешь толщину кожи, то кое что можно проследить… Ну, еще простой для измерения параметр – содержание минералов и витаминов в волосах, и так далее. Но это – самое простое, и вообще говоря такие параметры мало подходят для наших исследований, ведь для того, чтобы изменилось содержание минералов в волосах, требуется значительное время, а за это время человек уже испытает столько всего… и кучу озаренных восприятий, и кучу разных практик выполнит – пройдет значимый кусок жизни. Поэтому мы идем глубже – мы идем в клетку!

Сказав это, Лобсанг неожиданно энергично ударил кулаком по колену.

- Мы идем внутрь клетки, потому что клетка – это живое существо, внутренняя жизнь которого может очень быстро меняться в зависимости от того  - что испытывает человек. Это просто поразительно, но клетка в самом деле реагирует на то – грустишь ты или радуешься, но для того, чтобы разобраться в этом, требуются серьезные знания и серьезная аппаратура. Помнишь, - явно забывшись обратился он к Жу, не отдавая себе отчета в том, что помнить она этого не может, так как этими вопросами никогда не интересовалась, - какой большой проблемой в девятнадцатом веке была проблема выделения чистой культуры бактерий? Ведь чтобы исследовать бактерии, искать их уязвимые места, необходимо выделить их в чистом виде, не смешивая с другими, а как это сделать, если они все перемешиваются непрерывно? И только в 1881-м году Роберт Кох публикует работу «Методы изучения патогенных организмов», в которой описывает изумительно простой способ выращивания чистых культур на твердых срезах. Идея так проста: если в жидкостях бактерии перемешиваются, так нанеси мазок на срез картошки, размажь его максимально тонко, и тогда вокруг каждой бактерии вырастет компания ее родственников. Возьми полученную массу, в которой примесь посторонних бактерий будет уже невелика, и снова размажь ее по твердой среде – и в итоге получишь искомую чистую культуру. У нас – примерно такая же задача – выявить – какие именно озаренные восприятия максимально эффективно влияют на излечение той или иной болезни, на те или иные признаки старения.

- Интересно – как клетки воспринимают нас самих. Как бога? - Жу силилась представить себе это. – Если жизнь клетки зависит от моего настроения…

- Ну и еще о старении, - не обращая внимания на ее вопрос, продолжал Лобсанг. Такое было впечатление, что если его не остановить, он может говорить сутки напролет. – Одна из основных причин старения – дегенерация ДНК. Тут мы подходим к сложному вопросу, потому что исследование ДНК – задача крайне сложная в силу того, что сама эта ДНК необычайно сложна. Повреждения ДНК клеток с возрастом накапливаются, и это, как ты понимаешь, не улучшает здоровья человека. Но вообще, на роль биомаркеров старения претендует столько параметров, что становится ясно – в процессе старения происходит очень, очень много изменений в самых разных физиологических процессах. И заведомо невозможно что-то «починить» в одном месте, поэтому разного рода фармакологические попытки остановить старение были, конечно, обречены на провал, хотя медики до сих пор занимаются этой ерундой. Ясно, что тут нужно что-то глобальное – что-то такое, что позволит восстановить сразу же весь комплекс процессов. Ну и для тебя, видимо, не секрет, что именно свобода от негативных эмоций и культивирование озаренных восприятий и оказалось такой палочкой-выручалочкой.

- Тогда…, не понимаю, тогда что же вы исследуете, и зачем? – удивилась Жу. – Ну если ключ к долголетию у вас в руках, зачем все эти детализированные исследования – как конкретно влияет на организм то или иное ОзВ? Просто ради того, чтобы знать? Просто влечение к знанию? Желание наткнуться на какое-то открытие? Без определенной цели?

Неожиданно Жу обнаружила, что у Лобсанга такой вид, словно он о чем-то нечаянно проговорился. Сита сидела, глядя в окно и делая вид, что рассматривает горные вершины.

- В общем, да, мы исследуем… потому что исследуем, нам интересно. – Как-то скомкано произнес Лобсанг и поднялся. – Мне пора. Я думаю, мы еще встретимся на наших занятиях, - добавил он и ускакал.

В комнате повисло молчание.

- Мне тоже пора, - поднялась Сита. – У тебя какие планы?

- Ну, - Жу посмотрела на часы, - через полчаса у меня занятия в микробиологической лаборатории, а пока планов нет, буду валяться и смотреть на горы, и думать – что же такое вы все от меня утаиваете. – И она посмотрела на Ситу. Та ответила ей прямым спокойным взглядом и пожала плечами.

- Да, тут есть свои секреты, Жу. Странно было бы, если бы их не было. Переходи к нам, и от тебя секретов не будет, ты станешь членом нашей команды, ты займешься работой – ты сможешь помогать нам по технической части, а заодно сможешь знакомиться с исследованиями любой лаборатории, изучать все, что тебе интересно… у нас тут интересно:) Ты поговори с Энди, мне кажется, что ты ему понравишься. Представляешь – пятьдесят лет интересной, творческой жизни? Сто лет. Двести лет. Нам позарез нужны толковые техники, Жу. Такие, которые не просто умеют и любят возиться с техникой, а кто может понять и разделить наши главные интересы и ценности. Ты реши для себя, а потом поговори с Энди, или наоборот – поговори и реши:)

 

4.

 

Занятия в микробиологической лаборатории неожиданно отменили, и вместо них Жу предприняла небольшую экскурсию в энергетическое сердце лаборатории.

- Поль Вердье, - представил ей Энди невысокого мужчину лет сорока. – Электрик, так сказать. Он покажет тебе наше энергетическое хозяйство – разберись.

Разобраться было несложно, хотя раньше Жу никогда не сталкивалась с тем, чтобы мощная лаборатория, целый научный мини-городок с электронными микроскопами, томографами и бог знает чем еще (а вдруг у них даже мини-ускоритель есть?) целиком обеспечивался энергией за счет солнечных батарей, размещенных на такой маленькой площади. Хотя, почему бы и нет – солнца тут сколько угодно, но это сейчас.

- Сколько тут солнечных дней в году, Поль?

- В среднем – 365, улыбнулся он. – Нет, конечно бывают такие дни, когда солнца нет совсем, но редко, очень редко.

- И зимой?

- У нас зима – не такая, как в Европе. Зимой тут днем даже загорать можно, вечером, конечно, прохладно. Наиболее проблемный сезон, это как раз лето – с июня по август – три месяца муссонов, но как видишь – сейчас июль, а солнца сколько угодно. По ночам в эти летние месяцы идут ливни, но часов с девяти-десяти утра и до вечера тут солнце и очень жарко. Но вообще говоря, наличие прямых солнечных лучей на так уж и принципиально – мы прекрасно собираем энергию даже пасмурным днем. Принцип работы солнечных батарей тебе конечно известен – фотоны выбивают электроны из внешних оболочек атомов, и они-то и обеспечивают электрический ток.

- Конечно, это я знаю. Я полгода училась в Стокгольмском универе, а шведы все немного помешаны на солнечной энергии – не случайно именно Швеция первой полностью отказалась от углеводородного топлива.

- Ну а поскольку мы используем в наших фотоэлементах наночастицы кремния, и используется практически вся площадь холма…

- То есть не только стекла, но и стены покрыты нанослоем, собирающим электричество? – перебила его Жу.

- Да, все стены, стекла, крыши – все собирает энергию, причем двадцатислойное покрытие обеспечивает сверхвысокое КПД как в ультрафиолетовом, так и в видимом диапазоне. Кроме того, на северной части нашего холма – ты там была? – пропасть высотой в двести метров.

- Нет, не видела.

- Сходи, посмотри – там провешено много интересных скальных маршрутов, и по всей площади скалы нанесена нанопленка – очень удобно иметь скальную стену под собой – никому она не нужна, а нам – польза.

- Да, если у вас ТАКАЯ площадь нанофотоэлементов, тогда, конечно, понятно…

- То, что КПД поднято почти до 90% в ультрафиолетовом спектре, особенно важно, ведь именно в этом спектре излучение мало преобразуется в энергию, приводя лишь к износу и теплопотерям, ну а ультрафиолета у нас тут сколько угодно!

- Какой размер наночастиц? – стала прикидывать Жу? Пол-нанометра? Нанометр?

- Ну нет. Это прошлый век. Одна двадцатая нанометра.

Жу присвистнула.

- Это должно стоить… очень дорого!

- Да, это стоит дорого, - согласился Поль. – Но у нас нет проблем с финансированием.

- Разве такое бывает? – Жу с сомнением покачала головой. – Сколько работаю, столько слышу вечные стоны о том, что денег мол нет совсем.

- Ты работала в государственных учреждениях, а здесь – частное. В отдельно взятом частном учреждении можно много добиться, если им управляют люди с головой.

И судя по гордой интонации Поля, тут явно работали люди с головой, к которым он, без всякого сомнения, причислял и себя.

- Слой из таких мелких наночастиц совершенно прозрачен, поэтому мы можем делать такие двадцатислойные пленки, наносить их на окна и вообще на что угодно – ты просто их не заметишь. Ну и воздух у нас тут очень чистый – Гималаи все-таки, это тебе не мегаполис. И релеевское рассеяние на частицах, размер которых значительно меньше длины волны света, и рассеяние на бОльших частицах – минимально.

Рассматривая нагромождения приборов, Жу с уважением качала головой.

- Да… далеко мы ушли от того дня в 1954 году, когда родилась первая кремниевая солнечная батарея.

- И от 1983-го года, когда была создана первая электростанция на основе солнечных батарей с мощностью всего лишь один мегаватт, - подхватил Поль.

- Какой вы используете рабочий материал фотоэлементов?

- В основном - соединения меди, индия и селенида, плюс еще мы используем рутений по специальной технологии атомной инжекции.

- Сколько ватт дают ваши батареи на один квадратный метр? – Жу продолжала забрасывать Поля вопросами.

- Около киловатта.

- Значит только скала высотой в двести метров, и шириной – сколько она шириной?

- Примерно столько же.

- Значит… только скала дает вам сорок мегаватт! Круто!

- Да, и еще примерно столько же мы собираем с остальных площадей. Можно грубо оценить совокупную мощность в семьдесят мегаватт. Как ты понимаешь, нам этого хватает с избытком, так что работы по вгрызанию в скалу продолжаются непрерывно.

- Ага, а я решила, что лаборатория уже построена.

- Хм, - Поль как-то странно хмыкнул. – Я бы сказал, все только начинается. Раньше мы были ограничены тем, что внутри скалы, при искусственном освещении, жить не очень-то приятно. Пока мы шли вниз не слишком глубоко, мы могли за счет горизонтальных шурфов выходить на боковые стенки холма – как с восточной стороны, где холм относительно пологий, так и с севера, где та почти отвесная скала, и таким образом мы могли легко «протягивать» солнце внутрь скалы. Но сейчас мы нашли одно интересное решение.

- Протянули солнце вглубь земли?

- Вот именно. На самом деле, это не так уж и сложно.

- Квазиоптика?

- Совершенно верно. Используем лучеводы, в которых распространяются сверхширокие волновые пучки. Разбираешься в этом?

- Ну так, слышала… но если надо – разберусь, конечно.

- Так что, - повторил Поль, - вгрызаемся вглубь. Лифтовое хозяйство недавно появилось, запустили сразу четыре лифта – на вырост, так сказать.

Воображение Жу нарисовало совершенно фантастическую картину – скромный холмик снаружи протягивает щупальца вглубь скалы, еще глубже, совсем глубоко, растет вглубь и вширь, ведь кто им там помешает – в толще горы! Подземный город, залитый солнечным светом! Так ведь и реки там подземные текут, и травка растет, и парки, вот только солнца нет – яркий солнечный свет, но без солнца. Вентиляция только нужна. Ну, с таким количеством энергии это элементарно.

Постепенно их разговор становился все более и более специальным, и в конце концов оба метали друг в друга уже совершенно какие-то непостижимые фразы и термины, и, кажется, испытывали нескрываемое удовольствие от того, что понимают друг друга в то время как любому другому человеку их разговор сказал бы меньше, чем язык марсиан. Окружившись голографическими схемами, погрузившись с головой в технические аспекты этого сложного хозяйства, они едва замечали, как идет время.

В конце концов усталость взяла свое, и Жу, медленно выпрямляясь и с наслаждением повизгивая, потянулась всем телом, зевая во весь рот.

- Ладно, - констатировал Поль. – На сегодня – все.

 

В кабинете Энди Жу застала, кроме него самого, двух женщин неопределенного возраста. Так с ходу она дала бы им лет тридцать, тридцать два, но присмотревшись, она усомнилась. Что-то неуловимо свидетельствовало о том, что они гораздо старше.

- Лин, Кали. – Представил их Энди.

- Жу, - протянула она сразу обе свои руки обеим женщинам. – Энди, я разговаривала сегодня с Лобсангом – насчет маркеров старения – толщина кожи, минералы в волосах, ДНК и тому подобное – это чертовски интересно!

- Интереснее физики? – улыбнулся он.

- Ну… не менее интересно, во всяком случае. А сколько вообще признаков старения?

- Тысячи, - покачала головой Кали. – Их не перечесть. Повышение количества гомоцистеина; уменьшение вилочковой железы – а вслед за этим уменьшение выработки тимулина – гормона, который участвует в производстве Т-лимфоцитов; нарастающий дефицит витамина В₁₂; увеличение концентрации свободных радикалов… я могу перечислять до вечера!

- Про радикалы я что-то слышала, но боюсь, что мои познания о них на уровне старушек на скамейках, - с сожалением произнесла Жу.

- Митохондрии сжигают…

- Опять митохондрии! – воскликнула Жу. – Я уже их люблю:)

- … да, опять:) Митохондрии сжигают кислород, который мы вдыхаем, и запасают энергию, но этому есть своя цена – сгорание кислорода дает побочные продукты – эти самые свободные радикалы кислорода, иначе говоря – пероксиды. Эти пероксиды, словно гиены, носятся по нашему телу, атакуют клетки, сворачивая их белки, проникают в мембраны, нарушают генетический код клеток и так далее.

- Я пока плохо представляю, как они устроены, эти гиены. – Пожаловалась Жу. – Мне бы это как-нибудь руками пощупать, как физику.

- Ну это несложно. Свободные радикалы – это самые обычные молекулы, но без электрона, вот они и рыщут в поисках – у кого бы этот электрон отобрать.

- О, это мне уже понятно, - обрадовалась Жу. – И что, никак с ними бороться невозможно?

- Почему невозможно, - удивилась Кали. – Возможно, конечно. Для этого наш организм производит антиоксиданты. Они отдают свободный электрон, но сами при этом свободными радикалами не становятся. Наш организм может все. Теоретически, конечно. Например, он может производить разные антиоксиданты, которые вместе дают синергетический эффект… это понятно?

- Да, в физике понятие «синергия» также используется – это когда совокупный эффект от совместной работы больше, чем сумма эффектов от каждого отдельного участника. Значит, наш организм можно подтолкнуть к выработке антиоксидантов?

- Можно. Можно это делать лекарствами, с очень, правда, сомнительным результатом, например поглощать витамин Е, бета-каротин, цинк, селен, магний. А можно добиваться универсального результата с помощью уверенности и ОзВ. Точнее, уверенность и ОзВ пробуждают те иммунные системы, которые и приводят к нормализации производства антиоксидантов. Например мы знаем, что с помощью ОзВ-атак усиливается активность фермента супероксиддисмутазы!

Жу пожалела, что не способна разделить энтузиазм Кали, голос которой чуть ли не зазвенел от эмоций. Та, поняв, что это странное название мало что говорил ее слушательнице, улыбнулась и пояснила:

- Считается, что активность супероксиддисмутазы вообще не поддается регулированию, поскольку запрограммирована генетически. Мы открыли, что это не так – ОзВ вмешиваются в этот якобы жестко запрограммированный механизм и регулируют его в желаемом направлении, что сразу решает проблемы нейтрализации свободных радикалов процентов так на 70-80. Мы мало что знаем именно об этом, слишком мало, - вздохнула Кали, - в то время как это очень важный фактор, поскольку если человек просто живет как обычно, не применяя наши методы, то уже к пятидесяти годам около тридцати процентов! - тут Кали подняла указательный палец, словно грозя кому-то, - всего белка в составе его клеток превращаются за счет атак свободных радикалов в бесполезный хлам, в поломанные железяки. Погибают не только белки, но и жиры, которых очень много в мембранах клеток, в крови. Так что понятна огромная важность своевременного отлавливания и нейтрализации радикалов. Это большая тема…

- Тут главное – не закопаться в частностях, - вставил слово Энди. – Мы исследуем эти вопросы довольно тщательно, но не забываем, что первична не химия, первичны восприятия.

Кали и Лин кивнули.

- Нам очень интересно смотреть – как именно протекают химические процессы в организме при старении, при испытывании ОзВ и негативных эмоций, но мы ни на минуту не должны забывать, что старение – это комплексный процесс, который является следствием чего? – обратился он к Жу.

- Пренебрежения ОзВ, судя по тому, что я тут услышала?

- Верно, но и это еще не полная картина. И это еще не полная картина…, - повторил Энди и неожиданно задумался, уткнувшись подбородком в свою ладонь.

Наступила тишина, которую никто не хотел прерывать. Целую минуту ничего не происходило, и Жу испытывала какую-то радость совместного творчества – лишь только от того, что она присутствовала при творческом процессе и не мешала ему. Наконец Энди поднял голову.

- Полная картина…, - словно вспоминая, на чем он остановился, медленно произнес он, - состоит в том, что старение начинается тогда, когда существо начинает отходить от вектора эволюционного развития. Мы – не законченное явление. Мы, современные люди, находимся в той же струе эволюции, в которой находились все существа и до нас. И можно жить, устремляясь вперед, а можно раскорячиться поперек, и тогда воображаемый поток эволюции снесет тебя, сломает, состарит и умертвит.

- Этот поток… ты полагаешь, что он существует… физически? – поинтересовалась Жу.

- Нет, физически… нет, конечно, это образ – просто удобный образ. – Задумчиво ответил Энди.

- Но ведь, насколько мне известно, старение начинается, фактически, с детства, - неуверенно возразила Жу. – Ведь так? – обратилась она к Кали.

Та кивнула.

- Верно. С раннего детства начинаются процессы, которые в юности становятся заметными, в среднем возрасте – существенными, и после сорока – доминирующими. Холестерин начинает откладываться в сосудах, что приводит к ослаблению кровоснабжения клеток и органов – они недополучают питательные вещества и плохо выводятся шлаки. Печень все хуже и хуже очищает кровь от токсинов, растворяемых водой, что приводит к эдаким старческим пигментным пятнам на коже, обращала внимание, наверное. Почки все хуже фильтруют кровь, и в крови накапливается мочевая кислота, остаточный азот и прочие метаболиты, что приводит к торможению обменных процессов, угнетает так называемое клеточное дыхание. А ведь и нервная система крайне чувствительна к накоплению шлаков в организме, ведь ей тоже нужно бесперебойное питание кислородом, глюкозой, кальцием и прочими питательными веществами. Все верно – все это начинается еще с детства. Нередко говорят, что старение начинается сразу после рождения. Но упускают из виду один момент. Ведь и негативные эмоции (НЭ) люди начинают испытывать с рождения! И если взрослые считают детство эдаким розовым и безоблачным, то это лишь потому, что они уже совершенно все забыли. Дети испытывают очень много сильнейших НЭ! Просто они отходчивы, еще относительно слаба привычка залипать в них, но негативный фон очень быстро покрывает всю жизнь, человек с ним смиряется, срастается, привыкает. Обрати внимание – ты ведь видела непальских детишек? И взрослых.

- Ну, так, особенно всматриваться не было времени, но в Катманду я провела полдня, и в общем да, посмотрела. И еще пока ехали, останавливались обедать, так меня сразу облепили местные пупсы.

- Ты обратила внимание на то – насколько они жизнерадостны? Непосредственны? Они не выдавливают из себя мрачное «здравствуйте», они в самом деле тебе рады, они игривые, открытые, простодушные. Они испытывают очень мало НЭ по сравнению с американскими или европейскими детьми. И посмотри на результат – многие взрослые непальцы выглядят очень молодо!

- Да, я заметила. Решила, что это следствие здорового образа жизни, Гималаи тут, Эверест под боком…

- Да, здоровый образ жизни, это, конечно, важно, и горы – это прекрасно, но главная составляющая – заметно меньшая доля НЭ, а не сами горы. – Подытожила Кали. – Ведь в Пакистане, Иране и на Кавказе – тоже горы, причем в Пакистане – те же Гималаи, так что дело не в горах.

- Энди, так что насчет эволюции, - напомнила Жу.

- Я так думаю, что если существо идет против потока эволюции, оно начинает стремительно стареть. И это дает нам в руки уникальную возможность – мы смотрим, от чего процессы старения максимально замедляются – и делаем вывод о том – в каком направлении движется эволюционный процесс. И я так предполагаю, что двигаясь в этом направлении, мы натолкнемся на самое-самое интересное, на самую насыщенную открытиями область.

- А причем тут геология? – вспомнила Жу.

- Геология? – удивленно спросил Энди.

- Да, Лобсанг и Сита рассказали мне, что у вас тут есть и геологи, которые каким-то образом тоже вовлечены в исследование ОзВ.

- Да, это есть, - подтвердил Энди. – Тут связь простая. Когда ты порождаешь и испытываешь уверенность-500…

- Точно! – вырвалось у Жу. – Мы как раз разговорились про уверенность, а потом я забыла вернуться к вопросу о геологии, тут за что ни возьмись, так интересно, что трудно придерживаться одной темы!

- Да, тут интересно:), - подтвердил Энди. – Так вот когда уверенность-500, ну или 120 или 300 или 1000 – не важно, когда она долго и прочно утвердилась, когда она уже почти что все время присутствует фоново, возникает такое специфическое ощущение, как «твердость». Это непросто объяснить, но несложно испытать – стоит только потренироваться в практике уверенности-500. Такие ощущения, которые возникают при сосредоточении на озаренных восприятиях, мы называем «озаренными физическими ощущениями», ОФО, в противовес «негативным физическим ощущениям», НФО, таким как вялость, апатия, неприятные или болезненные ощущения и т.д. Так вот твердость возникает обычно сначала где-то в глубине живота, потом поднимается в грудь, потом выходит за пределы видимых границ физического тела… да, представь себе, эти ощущения ЗА границами тела, и это переживается ну очень странно. Потом эта твердость приобретает форму некоего бесформенного объема, пересекающегося с телом, а затем постепенно начинает приобретать более четкую форму сферы. На этом эволюция твердости не исчерпывается, и сферы становится три – одна маленькая, словно теннисный мячик, где-то в глубине груди, вторая – средняя, диаметром полтора-два метра, и третья – большая, а иногда просто очень, невероятно большая. Иногда кажется, что она размером с Землю. И геомедицина взяла свое начало из того наблюдения, что точно такая же твердость возникает при сосредоточении внимания на горе. Если, устраняя внутренний диалог, сосредоточиться на горе, испытывая к ней симпатию, чувство красоты, другие резонирующие ОзВ, то возникает вот точно такое же ощущение твердости. Таким образом, твердость возникает и при сосредоточении на горе, и при уверенности-500. И что характерно – физиологические процессы, происходящие при испытывании твердости, совершенно идентичны независимо от того – каким образом эта твердость появилась. Значит – созерцание горы и симпатия к ней останавливает старение. Если ты испытываешь симпатию к животному, например или растению, твердость не возникает. Сосредоточение на симпатии к Земле в целом вызывает очень интенсивную твердость. Иногда даже кажется, что живот сейчас разломится изнутри. Все это наталкивает на определенные гипотезы, которые проходят последующую проверку экспериментами.

- И вирусы тоже участвуют в эволюционном процессе человека? – вспомнила Жу про вирусы.

- Вирусы, вполне возможно, обеспечивают те физиологические возможности, которые сопутствуют эволюционному процессу. Они – своего рода ферменты, ускоряющие и упрощающие превращение человека разумного в следующую расу, в следующий шаг по эволюционной лестнице.

- И ты, значит, пока что не знаешь ничего о том, что это за шаг и куда, да? – насмешливо посмотрела на него Жу.

Энди молчал.

- Ладно, - сдалась Жу. – Я поняла, что это секрет, и на самом деле выведывать его не хочу.

Лин сделала движение и хотела было что-то сказать, но передумала.

- Нет, мне конечно ужасно интересно, но это… ну точно так же, как я не хочу пытаться тайком прочесть дневник симпатичного мне человека, который просит этого не делать. – Пояснила Жу. – Я любопытна, но не патологически. Надеюсь, что когда-нибудь я узнаю об этом побольше, а пока что мне и так много чего есть узнавать.

- Можно сказать так, - все же начала говорить Лин. Голос у нее оказался неожиданно низкий, мальчишеский. – В свое время бактерии дали возможность завоевать пространство и время – животные стали двигаться, растения стали жить очень и очень долго по сравнению с первичными клетками и теми же животными. Симбиоз с вирусами дает нам возможность сделать еще один принципиально новый шаг в освоении пространства и времени.

- Пока достаточно, - вмешался Энди, остановив Лин. – Пока этого хватит.

 

5.

 

Лин вызвалась проводить Жу к стене и показать ей лазательные маршруты. По дороге они, конечно, снова говорили о вирусах. Выведывать секреты Жу не хотела, но хотела узнать об этом насколько возможно больше.

- Ну что, начинаем охотиться за этими, пер… перос…, - начала Жу, чтобы с чего-то начать.

- Пероксидантами? – подсказала Лин.

- Точно. буду теперь жрать витамины:)

- И зря. – Охладила ее Лин. – Неужели ты думаешь, что если дать человеку костыли, то он станет быстрее и ловчее ходить и бегать? Здесь, в Гималайских треках, можно видеть смешную картину – туристы, все как один, ходят по тропе с лыжными палочками. Этой традиции уже сотни лет, и, как и многие другие освященные временем традиции, она совершенно идиотская. Если ты попробуешь «потерять равновесие» и опереться на палку, ты обнаружишь, что силы мышц твоих рук явно для этого недостаточно. Между тем, человек, имеющий в руках палки, испытывает ложную уверенность в том, что теперь он в большей безопасности, не так внимательно ставит ноги и, естественно, падает гораздо чаще, если бы рассчитывал только на свои ноги и руки.

- Но на сложных участках…

- На сложных участках все еще хуже – вместо того, чтобы помогать себе руками, хватаясь или опираясь на камни, турист вынужден махать своими бессмысленными палками, и в итоге он ставит себя в действительно сложные условия. Так и тут. Конечно, если ты решила стать инвалидом – пей витамины и прочие препараты, чтобы они гонялись за пероксидами. Но наши опыты показывают совершенно определенно и безо всяких сомнений – собственная радостная физическая активность намного эффективнее, так как организм сам учится выводить лишний мусор из организма. Так что плюнь на витамины. Просто ешь, что захочется – тело само решит что ему необходимо, оно – наше тело – чрезвычайно умное, если его не отуплять и не убивать навязанными сверху диетами и таблетками.

- А если совмещать? Пить витамины и заниматься спортом?

- То же самое. Результат заметно, намного хуже, чем если просто заниматься физической активностью, которая тебе в удовольствие, в радость. Так что симбиоз человека и таблетки – дело бесперспективное, как и костыли:)

В разговоре появился «симбиоз», и Жу воспользовалась случаем, чтобы перевести разговор на другую тему.

- Известны ли примеры симбиоза вирусов и других животных?

- Нет, но вот насекомые нас в этом опередили. – Ответила Лин. – Слышала когда-нибудь о наездниках?

- Очень отдаленно, может и слышала, не знаю.

- Видишь, - покачала головой Лин. – Физики ничего не знают о биологии, биологи ничего не знают об истории, историки ничего не знают о химии… как так можно жить? Ведь это так интересно – узнавать фрагмент за фрагментом, складывать картину мира. Ведь это совсем не трудно – открыл любую интересную книгу по биологии, прочел один понятный и интересный тебе абзац, и все – теперь у тебя есть крохотный, но твердый островок знания. И это доставляет удовольствие! Это пробуждает новые интересы, это дает новый вкус жизни.

- Но сколько же времени потребуется, чтобы что-то выучить, если я буду раз в неделю читать по абзацу? – Жу явно не понимала – в чем смысл такого изучения.

- Сколько времени? – удивилась в свою очередь Лин. – А ты куда-то торопишься? У тебя экзамен? Когда ты занимаешься сексом – по чуть-чуть, разве ты спрашиваешь себя о чем-то подобном? Ты просто получаешь удовольствие – сколько захочется.

- Но то секс, - возразила Жу. – У секса вообще нет никакой цели, кроме получения удовольствия, а у изучении наук…, - тут она запнулась, поскольку в голову ей пришла мысль, показавшаяся очень странной.

- Ага, вот оно, - засмеялась Лин. – Несчастное дитя цивилизации!

Она потрепала Жу по голове, затем с силой обняла за плечи и прижала к себе.

- При желании из секса тоже можно сделать тюрьму – заставить себя сдавать экзамены, заставить то и сё. Но представь себе, несчастное дитя мегаполисов, что к изучению наук мы относимся тут точно так же, как ты к сексу. Мы изучаем науки для удовольствия, и больше ни для чего! Понимаешь – только удовольствие и больше никаких целей. Ну – представила?

Представить это было сложно. Слишком долго формировалось такое отношение к науке, в котором удовольствие вообще в принципе не рассматривалось даже как одна из целей, а здесь – сделать удовольствие единственной целью при изучении наук! Неужели так можно жить?? Жу тщилась себе это представить, и – не могла! К глазам подступили слезы – какая же извращенная у меня жизнь, если я даже представить себе не могу… Неожиданно словно все осветилось солнечным светом – на несколько секунд.

- Представила! – радостно подпрыгнула Жу. – Да, на самом деле, что мне мешает именно получать удовольствие! Я могу сделать физику своей работой, но что мне мешает получать удовольствие от того, что я загляну один раз в день в книгу по биологии, истории, географии? Я могу просто заглянуть, выписать самое интересное, понять что-то очень простое, - проговаривала она, словно уговаривая себя. – Блин, так сложно сделать такую простую вещь! Какой же я урод!

- Интерес цепляется за интерес, и на самом деле информация укладывается в голове намного быстрее чем это кажется. – Пояснила Лин. – Я, к примеру, занимаюсь генетикой, это моя работа, но кроме того я заглядываю в самые разные книги, в том числе и по физике и по математике. И получаю удовольствие, потому что я никуда не тороплюсь, я могу хоть десять минут, хоть полчаса изучать самый простой вопрос, добиваться кристальной ясности и, в результате, получать яркое удовольствие. Я уж не говорю о том, что на самом деле человек, который увлечен разными науками, становится более творческим в той, в которой он разбирается лучше всего. Сначала мне было очень непросто, я буквально черепашьими шагами продвигалась в атомной физике, в теории электричества, но я получала удовольствие и ясность, и в один прекрасный момент – я сама не заметила, когда он наступил, я вдруг отдала себе отчет в том, что читаю книги по физике так же легко, как художественную литературу. Я неожиданно начала понимать многие вопросы в физике лучше, чем авторы этих книг! Вот скажи, - Лин остановилась и чуть не прижала Жу к стене, - вот ты физик, математик, вот скажи мне – что такое функция? Ну, давай, ответь, ты, специалист!

- Функция, - озадаченно повторила Жу, - ну это очень просто. Это зависимость…

- Фига! – перебила ее Лин и засмеялась. – Вот такие вы ученые, физики хреновы. Вы научились решать уравнения и подставлять циферки в формулы. А также вы научились повторять как попугаи разные фразы, не понимая – что они означают. С тех пор, как я стала понемногу, шаг за шагом, разбираться в физике, я поняла поразительную вещь – физики не знают физику! Ну то есть они зачастую вообще не понимают ничего! У них нет глубинного понимания, нет ясности, а какое может быть удовольствие, когда плаваешь в тумане? Какое может быть творчество, если ты – сапожник, а не ученый? Когда ты не понимаешь самых элементарных вещей. Вот ты говоришь, что функция – это зависимость, и это смешно, потому что ты – профессионал.

- Но… функция – это в самом деле зависимость…, - Жу была озадачена. – Ну хорошо, можно сказать, что функция определяет…

- Это ответ на вопрос – «что такое функция»? Ответом на вопрос «что такое функция» может быть только фраза типа «функция, это…», - отрезала Лин.

- Хорошо, функция – это соотношение…

- Чушь. Итак, вывод – профессионал-физик не имеет понятия – что такое функция. И это – следствие того что училась ты из-под палки. Это могла быть палка страха наказания родителей, или страха опоздать, не выучить урок, получить двойку и т.д. Учась в университетах и институтах и школах вообще никогда, ни при каких обстоятельствах невозможно получать удовольствие от изучения. Потому что там графики, сроки, планы. Там ты учишь не то, что нравится и столько, сколько хочется, а сколько надо по плану. Это – планомерное и неизбежное самоубийство. Ну а насчет функции… функция – это число. Знай, физик:)

Пока Лин говорила, у Жу несколько раз возникали позывы к обиде, но она каждый раз спохватывалась и понимала, что обижаться тут не на что, потому что все это – правда.

- Я согласна. Ты права насчет самоубийства. Мне все больше и больше хочется остаться тут, присматривать за оборудованием и тратить как можно больше времени на изучение того, что интересно!

- Так оставайся.

- Блин! – рассмеялась Жу. – Трудно решиться. Америка, современный институт, высокая зарплата, престиж…

- Ну…, - пожала плечами Лин, - у нас тоже современный институт, как ты могла заметить. Во многих областях знаний мы вообще впереди всей планеты, и есть такие направления исследований, где мы продвинулись довольно далеко, в то время как само направление еще для многих остается неизвестным. Зарплата… зарплата тут вряд ли хуже, чем где-то еще. Под боком офигительная природа, много увлеченных специалистов… я думаю, у тебя просто стереотип работает типа «Америка – это круто», а что там крутого? Ну… ты посмотри, подумай.

- Я подумаю, обязательно, - пообещала Жу. – А все-таки, почему «функция» - это число?

- Почему? Странный вопрос. По определению, конечно. Функция – это число, которое ставится в соответствие другому числу согласно определенному правилу. Конечно, может быть и невелика беда, что ты не обладаешь ясностью в этом вопросе, во всяком случае это не помешает тебе решать разные функции. Но вот чтобы сделать открытие, чтобы найти нечто неожиданно новое, тут нужна кристальная ясность. И я уверена, что ты точно так же сядешь в лужу при ответе на самые простые вопросы из физики. А когда нет ясности в самых элементарных вещах, превращаешься в тупой бульдозер, и не можешь получать того пронзительного наслаждения и восторга, который как раз и составляет главную прелесть жизни исследователя.

Они подошли к краю скалы. Вниз открывался совершенно какой-то зашкаливающий вид. Невозможно было отделаться от ощущения полета, и Жу расхотелось лазать по стене – захотелось просто посидеть тут, на ветерке, пялясь в нависающие снежные горы.

- А что про вирусы, - вспомнила она.

- А, ну вот есть такие насекомые – наездники. Их, кстати, десятки тысяч видов. В природе их роль огромна, так как они участвуют в регуляции численности растительноядных насекомых. Они устроились удобно – их личинки развиваются прямо в теле гусеницы, пожирая ее заживо.

- Бррр, - передернулась Жу.

- Ага, Дарвин так же передернулся:), - рассмеялась Лин. - В одном из своих писем он написал, что не может себе представить, как мог благой и милосердный Создатель такое вот сотворить. Так что наездники могут приписать себе честь небольшого соавторства в теории происхождения видов, поскольку заронили сомнение в Дарвине насчет существовании всевышнего. А происходит это так – наездник садится на несчастную гусеницу и впрыскивает в нее свои яйца. Естественно, что у гусеницы срабатывают защитные механизмы, поэтому в ходе своей эволюции наездник научился вместе со своими яйцами впрыскивать также и особые вирусоподобные частицы - их называют поли-ДНК-вирусами, или PDV. Возможно, что в будущем в гусеницах выработается ответное средство против PDV, и тогда чаша весов перетянет в их сторону, они будут ползать себе сколько им влезет, а наездники получат проблему с выживанием потомства. Но и потом, конечно, естественный отбор не будет стоять на месте, и в наездниках начнет вырабатываться противоядие против этого противоядия, или появится заход с какой-то новой стороны… тут очень подходит аналогия с довольством: как только вид гусениц впадает в своего рода «довольство» от того, что их иммунная система справляется с яйцами наездника, они сразу же становятся жертвой нарастающей пассионарности наездников, но те, в свою очередь, спустя некоторое время сами впадут в довольство от того, что в их телах вырабатывается PDV, и так далее – не правда ли, очень похоже на теорию циклической смены пассионарности народов?

- Похоже, - согласилась Жу. – И это на самом деле так? На самом деле есть некий аналог пассионарности у животного мира?

- Не знаю, - Лин покачала головой, - мне и самой это только что пришло в голову:). Так вот, каждый PDV содержит несколько малюсеньких кольцевых молекул ДНК. Эти молекулы несут в себе гены белков, подавляющих защитную реакцию организма гусеницы. И в итоге – вуаля – белки подавляют иммунитет гусеницы, а личинки наездника беспрепятственно развиваются в теле жертвы. Когда исследователи посмотрели на поли-ДНК-вирусы внимательнее, то оказалось, что они происходят от настоящего, полноценного вируса, который когда-то очень давно,  около ста миллионов лет назад встроился в геном наездника и подвергся «одомашниванию», а его гены рассеялись по геному наездников. С тех пор эти вирусы перестали заниматься самовоспроизводством, и PDV сами по себе размножаться не могут – они вырабатываются непосредственно в яичниках самки наездников. Яичники синтезируют PDV точно так же, как любой орган многоклеточного животного синтезирует различные другие вещества и молекулярные комплексы, чтобы использовать их или выводить наружу. Так что вирус стал, фактически, неотъемлемой частью организма наездника. Сейчас мы видим симбиоз в его заключительной фазе, когда разделение труда полностью завершено для достижения максимальной эффективности. Симбиоз с вирусом оказался настолько выгодным для наездника, что в итоге мы имеем целых семнадцать тысяч их современных видов. Так что, - подытожила Лин, - симбиоз животных с вирусами – чрезвычайно перспективное направление эволюции.

Они посидели некоторое время, каждая думая о своем, спрашивать и говорить больше ни о чем не хотелось, и Жу погрузилась в состояние некой прострации – видимо, причиной тому была перенасыщенность полученной за последние пару дней информацией и впечатлениями.

«Храм науки», неожиданно всплыл в голове Жу застарелый литературный штамп. Да, больше всего эта странная лаборатория походила на такой храм. Наука здесь была везде, на каждом шагу. Она воплощалась в практические исследования, к которым Жу еще по-настоящему и не приближалась, она жила здесь в каждом, кто встречался ей на пути. Похоже, что во всем этом муравейнике не было ни одного не увлеченного наукой человека, будь он техником или ведущим проекта. В старых фантастических книгах Жу попадались сюжеты, в которых автор пытается нарисовать идиллию подобного рода, но движущей силой всегда было что-то предельно чужеродное, отталкивающее – то классовая борьба с миром капитализма, то, наоборот, борьба с заразой коммунизма. То идея-фикс завоевания космоса просто ради завоевания, власть ради власти, расширение ради расширения. Когда же автор старался подняться до самых, так сказать, чистых, идеальных мотиваций, тогда ученые во всю стремились обогнать друг друга, поскорее совершить открытие, и получалась новая идея-фикс – открытия ради открытий. Удивительно, но людям крайне сложно вообразить, понять и принять идею жизни ради удовольствия от нее. Изучать науку ради получения наслаждения от ясности, предвкушения от узнавания нового. Словосочетание «изучать науку» неразрывно ассоциируется с «серьезным подходом», с «профессионализмом», между тем как здесь, на этом гималайском холме, реализована какая-то совершенно удивительная доктрина «принципиального дилетантизма».

Резкий порыв ветра взлохматил ей волосы, и вдруг вся жизнь полетела к черту – в один короткий миг Жу поняла, что старая жизнь кончилась. Она еще не понимала и не могла понять в этот момент – как она будет жить дальше, зачем она будет жить, с кем и где. Просто она знала наверняка, что жить так как раньше она не будет в любом случае независимо от того – примут ее именно здесь или нет. Что-то необратимо сломалось, что-то серое и затхлое. Сейчас, спустя лишь минуту после этой внутренней катастрофы, она испытывала изумление – как так могло быть, что она жила всю жизнь в такой обыденности, и даже не то что не мечтала о другой жизни, но даже и не думала, что тут вообще есть о чем мечтать. И это было так ясно, так чисто. Она удивилась тому, что не было страха потерять эту ясность, вернуться назад в оболваненное существование – это действительно была полная, тотальная катастрофа, от которой хотелось прыгать, визжать от радости и игрячести, но было и другое – решительность и серьезность любой ценой, во что бы то ни стало построить свою новую жизнь.