# Майя: Горизонт событий

Всеволод Рудашевский

На Земле происходят странные события. Некая спецслужба следит за этими событиями и пытается найти их источник. Но для одного из сотрудников этой спецслужбы дело приобретает поистине неожиданный оборот - он сам становится таким источником.

Майя-5: «Горизонт событий»


Начато: 30.04.2013 (Гокио)

Окончено: 02.07.2013


Предисловие


Я ясно отдаю себе отчет в том, что пишу свои книги «в стол», и это несмотря на то, что они выложены в интернете в свободном доступе, и несколько тысяч человек так или иначе их прочтут со временем. Дело в том, что в моих книгах есть секс, причем для всякого пола и возраста. И в настоящее время, и еще, видимо, в течение многих будущих десятилетий попытка открыто говорить на эту тему напрочь выключит любого человека из социальной жизни, поэтому к моим книгам будут испытывать отвращение, а ко мне – презрение и ненависть, особенно в русско-, арабско-язычной среде и им подобных, существенно отставших от остального человечества в своём анти-сексуальном догматизме. И всё это просто потому, что я осмеливаюсь говорить очень простую правду. В том числе и о том, что и дети и подростки практически в любом возрасте очень чувствительны к сексу и ласкам, хотят секса и ласк в самых разнообразных формах и много мечтают о нем (конечно, надо сделать поправку на то, что всех их ещё в раннем детстве заставляют ненавидеть и секс и себя за свои сексуальные чувства).

В моих книгах вообще много секса – просто потому, что секса и ласк вообще достаточно много в жизни нормально развитого психически и физически человека, и если этого не происходит в твоей жизни и жизни окружающих людей, так это как раз потому, что вы не являетесь этими нормально развитыми психически людьми, а являетесь людьми с искореженной, перекорченной, фактически инвалидной психикой в силу огромного количества подавленных желаний (не только сексуальных) и огромного количества тупейших деструктивных догм, о пагубном и мертвенном влиянии которых на вас вы зачастую даже и не догадываетесь. Подробнее об этом читай в моей «Селекции привлекательных состояний».

И если даже кто-то вдруг наткнется на мои книги и сочтет их интересными, он вряд ли посмеет рекомендовать их своим друзьям и знакомым, ведь он таким образом запачкается, запятнает себя темой общественно порицаемых видов секса.

Я все это понимаю, но я не хочу быть хорошим мальчиком в глазах тех, кто совершает, на мой взгляд, чудовищное преступление против человечности и человечества, когда внушает детям представления о греховности, неприличности, несвоевременности секса. Когда-нибудь настанут времена, когда педоистерия заткнется и захлебнется, как захлебнулось сжигание ведьм на кострах.

Я пишу в своих книгах о вещах, которые существенно, а порой и крайне существенно опережают своё время, и это еще одна причина того, что читать их если и будут, то значительно позже.

Для обозначения мужского полового члена я использую термин «хуй». Мне нравится это слово, исконно русское, кстати говоря. Иногда я использую и другие слова, относящиеся к обсценной лексике и тоже, представь себе, исконно русские. Повторяя за понятно кем, я скажу, что матом я не ругаюсь, я иногда им разговариваю.

Если когда-либо какой-то издатель на свою голову решит разместить где-то или опубликовать тем или иным образом мои книги, то это можно делать совершенно свободно и бесплатно в некоммерческих проектах, и на обычных основаниях в коммерческих. При этом я заранее согласен с любым количеством и объемом купюр. Главное мое требование состоит в том, чтобы на месте каждой купюры стояла пометка: [вырезано цензурой], и вырезайте после этого сколько хотите.


Глава 01.


Не знаю, какие ассоциации будут возникать у тебя при слове «Гокио», но у меня это прежде всего «акклиматизация» и «горная болезнь». Я давно уже не хожу так, как раньше: за день доходя от Луклы до Намче, и уже на пятый-шестой день приходя в Гокио с нарастающей головной болью, тошнотой, отвращением к горам в частности и к жизни в целом. Теперь я делаю иначе: две недели минимум я живу в Намче. Читаю книги, учу языки, качаюсь гантелями и делаю радиальные выходы-выбеги до Монка, Доле, а то и дальше по настроению. И уже после этого я прихожу в Гокио и нахожусь там в совершенно нормальном, активном состоянии, и день за днем хожу на Ренджо-пасс, к шестому озеру, на Гокио-ри, ставя рекорды и просто для удовольствия. Сидеть на одном месте здесь хочется меньше, чем в Намче – и очень красивые места, и нет интернета.

Но ассоциация с горной болезнью так и закрепилась за этим местом, подкрепляемая наблюдениями за соседями по гестхаузу. Каждые два-три дня их состав полностью меняется, но неизменными остаются их воспаленные выражения глаз, болезненно сонные лица, потерянно-шатающиеся походки и постанывания во время любого движения. Первые несколько дней еще обращаешь на них внимание, а потом перестаешь. Немцы, французы, чехи, русские, поляки, шведы… их приносит и уносит (иногда в горизонтальном положении на вертолете) вместе с их горными болезнями, гидами и портерами, шумным смехом и подавленным молчанием, откашливаниями и высмаркиваниями – несчастные, жизнь которых тут подчинена безжалостным требованиям графиков и непроходящей скуке, которую они тщетно пытаются забить одними и теми же дежурными разговорами.

Иногда тот или иной поляк или немец пытается прицепиться ко мне с разговором, видя что я пишу математические формулы или учу иероглифы, но я вежливо отпинываюсь стандартными уклончивыми фразами, и они постепенно отлипают. И ни разу за всё время ко мне не обратилась девушка или женщина. Независимо от национальностей и континентов, женщины всегда и везде знают свое подчиненное место и не смеют проявить инициативу. Только когда им уже далеко за пятьдесят, когда само слово «женщина» применительно к ним приобретает чисто статистический, скажем так, характер, предельно абстрагированный от всего психического, полового и социального, тогда они, наряду с мужчинами их возраста, приобретают непосредственность в общении, которая, впрочем, не менее неприятна, чем их выжженные пустые глаза и мертвый, как у вурдалаков, смех – одно из самых неприятных физиологических проявлений у приходящих сюда людей.

Вечером в ресторане гестхауза скапливаются все живущие тут туристы, так как в комнатах темно, холодно и неуютно. Высота в пять тысяч метров и глубочайший пофигизм строителей-непальцев дают о себе знать. А в ресторане топят сушеным навозом печку, можно сидеть на теплых, покрытых ковриками, широких лавках, прислонившись спиной к подушкам, и ужинать, болтать или просто дремать в полузабытьи. Обычно туристы приходят сюда группами по четыре-шесть-десять человек. Одиночный турист – большая редкость. В процессе рассаживания на лавках по периметру ресторана, группы вытесняют одиночек и парочек, поэтому я заранее занимаю место с краю, где никому не помешаю, но сегодня в гестхауз заселилась какая-то особенно большая группа немцев, так что им понадобилось и мое место, и меня пересадили напротив, на скамью у окна, где уже обретались несколько человек – то ли одиночек, то ли парочек.

Рядом со мной оказался какой-то то ли швед, то ли немец, который несколько раз взглянул на мои карточки с корейским языком и, казалось, с большим трудом сдерживал себя от того, чтобы задать мне хоть какой-нибудь вопрос. Впрочем, я на него не и смотрел вовсе, чтобы не спровоцировать ненароком на общение, так что мне трудно было сказать, что именно он там испытывал. Я был рад уже тому, что он оставался молчаливым. Спустя пять минут он немного наклонился в мою сторону и, протянув руку к карточкам, лежащим передо мной, ткнул в одну из них пальцем.

- Прошу прощения, но здесь явно ошибка, - произнес он неожиданно густым голосом, резко контрастировавшим со скрипучими и плоскими, лишенными обертонов голосами вокруг.

Как всё дальнейшее выглядело со стороны? Вот так выглядело: в первый момент до меня не вполне дошло то, что он сказал, и я испытал лишь раздражение от того, что все-таки придется потратить пару минут, чтобы сначала вежливо ему ответить, а затем постепенно уничтожить в утробе очередной тухлый разговор.

- Вот здесь, в слове «сыпчо», тут… должна быть гласная «ы», а не «у», ведь это «болотная трава»? в корейском морфема «сып» относится к «болоту», а никак не «суп», так что правильно будет «сыпчо».

Я проследил за его пальцем, подавив раздражение, и вдруг понял, что он был прав.

- Видимо, ты в спешке перед треком выписывал эти слова на карточки, - продолжал он, - ну и ошибся.

Изумленный, я посмотрел на него, но нет, он уж никак не мог быть корейцем. По акценту скорее немец. Следопыт, блин! Чингачгук…

- Работаешь в Корее? – спросил я его, и тут же пожалел. Знает он корейский или нет, это совершенно не повод, чтобы позволять ему втягивать себя в разговор.

- Нет. Просто учил. Для удовольствия, - ответил он и отвалился обратно, замолчав.

Довольно нетипично… ну замолчал и слава богу.

Посматривая на него время от времени боковым зрением, я заметил, что он ничего не делает, что тоже было нетипично для туристов, перманентно умирающих со скуки. Он не листал меню, не читал книгу и не пялился тупо по сторонам, прислушиваясь к разговорам. Он смотрел куда-то неопределенно перед собой, и взгляд при этом был отнюдь не тупой. Он явно о чем-то думал. Даже, я бы сказал, размышлял. Крайне нетипично. В конце концов я, испытывая противоречивые чувства, поймал себя на том, что испытываю любопытство. Это привело к странному раздвоению личности, при котором я стал испытывать раздражение сам на себя, так как мое собственное любопытство поставило под угрозу то самое одиночество и отделенность, которые я так ревностно ценил и хранил. Кроме того, инстинктивно я почувствовал некое сродство с таким человеком, который вот так, в размышлениях, проводит свое время, и мне было неприятно представлять себя со стороны, как бы находящимся теперь на одной доске с теми скучающими пустозвонами, которые только и ищут повода, чтобы прицепиться со своей болтовней. Поэтому я правоверно подавил нарастающие позывы проявить свое любопытство и вновь сосредоточился на своем корейском.

Тело приятно ныло после сегодняшнего рекордного захода на Ренджо-пасс: час тридцать пять. Конечно, шел я как беременная корова, но результат для первых дней неплохой. Когда акклиматизация закончится, результаты, конечно, станут несколько иными.

Ночью неожиданно наступил акклиматизационный кризис: заснув в десять, я проснулся в одиннадцать, и больше уже спать не мог. Состояние было отвратительным – как будто я внутренним голосом орал непрерывно какую-то абракадабру, и при этом жрал что-то противное. Невозможно было ни лежать, ни дремать, ни учить что-либо. Даже просто читать было затруднительно. Хорошо хоть не болела голова, но в остальном состояние было омерзительным. Я взял корейские карточки, но резкое отвращение возникло при одной мысли об изучении чего-либо. Наконец, я успокоился на книге Дальгрена, в которой он так ярко, безыскусно и честно описал свою сложную историю взаимодействия с культурой, от которой лично я стараюсь держаться подальше. Интересно, когда же россияне сбросят с себя имперское ярмо? С огромным нетерпением буду ждать появления книг о том, как создавалась Республика Кенигсберг, Дальневосточная Демократическая Республика и прочие и прочие. Так, каждые десять минут глядя на часы, я и промучился до утра, когда, наконец, провалился в сон, больше похожий на тревожную киноленту, хаотично разорванную и склеенную.

Когда я наконец проснулся, состояние было на удивление неплохим, а пейзаж снаружи – еще лучше. Абсолютно чистое голубое небо, яркое солнце, искрящаяся поверхность озера, и почти никого. Все уже куда-то поуходили, следуя своим планам и графикам.

Одевшись, я спустился в ресторан, который также оказался предсказуемо пустым… за одним исключением – вчерашний немец сидел в углу, скрестив на груди руки. Перед ним стоял термос с чашкой, наполовину наполненной жидкостью столь характерного ядовито-фиолетового цвета, что я без труда распознал в ней так называемый hot grape – нагретый до кипения консервированный виноградный сок – офигенная штука после длинных горных переходов. От него, правда, становятся фиолетовыми язык, и, по какой-то мистической причине, уши, но какое тут это может иметь значение?

Я загрузился в противоположный угол ресторана и вывалил перед собой наушники с плеером, корейские карточки, блокнот, в котором, по правде говоря, так и не появилось ни одной сколько-нибудь примечательной мысли. Почему-то меня это… задело, что ли, и я глубоко задумался об отсутствии глубоких мыслей в своей голове. Наверное, всему виной горная болезнь.

Тосты с яйцом успешно вывели меня из этой бесплодной задумчивости, и, запивая их чаем, я меланхолично отметил, что не мыслями едиными жив человек, что главное – переживаю ли я что-то эдакое, глубокое, что в свое время непременно выльется в том числе и в глубокие мысли. Я не стал особенно задумываться над тем, переживаю ли я что-то глубокое, предусмотрительно отметив, что дело это редкое, тем и ценное. Мысль была явно кривой и ущербной, зато уводила внимание от потенциально щекотливой темы, что меня вполне и устроило. Самокопание снова становилось навязчивым и истощающим. Точно горная болезнь.

Сунув очередной кусок тоста в рот и подняв при этом чисто автоматически взгляд, я чуть не подавился, так как уткнулся им прямо во взгляд немца. С лицом, выражающим неземную приязнь, он таращился прямо на меня, прервав свою задумчивость и мягко улыбаясь. Или не улыбаясь. Есть такие лица, которые производят впечатление по-доброму улыбающихся, даже если просто расслаблены. У немца было именно такое лицо, и я невольно и даже против воли проникся к нему симпатией несмотря на то, что понимал абсурдность этого механизма. Не знаю, удалось ли мне улыбнуться ему в ответ с куском тоста в горле, но он, во всяком случае, понял мои намерения и умиротворяюще кивнул.

- Как корейский? – спросил он спустя минуту, увидев, что я снова вцепился в свои карточки.

- Честно говоря, с трудом, - усмехнулся я. – Начиная с того, что чисто фонетически я далеко не в восторге от словосочетаний вроде «еппын намгын» или «ккын ёдырым», заканчивая многообразием этих фонем, точнее как раз… отсутствием этого, - с трудом вывернулся я из хитросплетения фраз.

- Да, это так, - кивнул он. – Так может взять другой язык?

- Я и беру другой, - теперь уже я, в свою очередь, одарил его всепоглощающей улыбкой, предвкушая его последующее неминуемое удивление.

- В смысле? – поймался на удочку он.

- Я учу разные. Сейчас хочется корейский, а так еще и японский, английский, немецкий, латынь, итальянский, и даже эстонский.

Его брови предсказуемо поднялись, и я решил его добить.

- И даже русский, - закончил я.

- Чем интересен японский, корейский, чем интересны европейские языки, это я понять могу, - осторожно-вкрадчиво произнес он, - но чем, к примеру, мог бы привлечь эстонский… - он с сомнением покачал головой и теперь уж явно улыбнулся.

- Просто интерес. В чистом виде, вне каких-либо… э… утилитарностей. Язык финно-угорской группы, интересно просто почувствовать, что ли.

- Чистый интерес… я понимаю, да. – кивнул он. – В наше время редко есть место для чистого интереса… в обоих смыслах, я бы сказал.

Если теперь он решил меня поймать на крючок любопытства, то наживка сработала, хотя я и не смог бы уверенно сказать, было ли это сделано намеренно или получилось само собой.

- В обоих смыслах? - переспросил я. – Я не очень понимаю…

- Ну видишь ли, - он откинулся на спинку и непринужденно почесал лоб, - если человек настроен прагматически, если он ставит перед собой такие цели как богатство, карьера, популярность, научные достижения, то современный мир предоставляет ему такие бескрайние возможности, что для чистого интереса просто не остается времени, ведь это время ты должен отнять у своих предметных целей, и мало того, что это отделяет тебя от целей, так еще нельзя забывать о конкуренции… А если по какой-то причине ты вне всего этого, то и здесь для чистого интереса остается крайне мало места, ведь наш мир не менее таинственен и удивителен, чем сто или пятьсот лет назад, и любой «чистый» интерес уступает интересу предметному, направленному на достижение вполне утилитарных исследовательских целей, пусть и лежащих в стороне от мэйнстрима. Прошли те годы, когда можно было потратить пятнадцать лет на вычисление числа «пи» с точностью до двадцатого знака с помощью вычерчивания многогранников.

Это было замысловато. Даже неожиданно замысловато. Справедливым было то, что он сказал, или не вполне (кажется, далеко не вполне, и чудаки, тратящие свою жизнь на подсчет запятых в Большой Советской Энциклопедии, найдутся всегда), вопрос этот интересовал меня довольно слабо, тем более что мой собственный интерес к эстонскому от этого не убавился. Но просто столкнуться с мыслью, с мышлением, сам факт наличия какого-то мышления – это было интересно, особенно на фоне набивших оскомину стеклянных глаз над жующими челюстями с их отвратительным, блять, смехом. Похоже, что тупой смех – это самое омерзительное из всех звуков… ну не считая, конечно, тех, которые издают нормальные с виду люди, когда перед ними оказывается младенец. Тут уж тянет блевать…

Под впечатлением мыслительной активности моего соседа захотелось и самому сказать что-нибудь, чтобы не выглядеть уж совсем антресолью.

- Насчет того, что наш мир сейчас предстает перед нами не менее таинственным, чем двести лет назад, я бы конечно поспорил… всё-таки наука…

- Наука? – воззрился он на меня. – Чем больше открывает наука, тем больше мы соприкасаемся с непознанным, это очевидно.

- Теоретически. Только теоретически. В реальности…

- В реальности то же самое, - перебил он меня. – Посмотри, сколько лавин нависло над привычной нам картиной мира… да что там «картиной», над самой нашей жизнью, и в любой момент они могут обрушиться и изменить нашу жизнь… драматически, невероятно, непредсказуемо, разве ты это не видишь?

- Я? – рассмеявшись, я покачал головой. – Я вообще-то не вижу, нет… а что видишь ты?

Он развел руками, словно пытаясь выразить некую необъятность, необъемлемость темы.

- Да что угодно, что угодно… ну вот, к примеру, не собираешься ли ты купить себе планету? Купить, обустроить, колонизировать?

- Ну, купить наверное можно… я слышал о таких приколах, но…

- Я говорю о покупке с целью колонизации, - повторил он. – Ты ведь рассматриваешь эту идею как чистое безумие, не так ли?

- Скорее как чистую фантазию, - кивнул я.

- Я не буду утомлять тебя, а просто набросаю некие общие идеи, тезисы… и посмотрим, что получится, хорошо?

Я развел руками, изобразив готовность внимать.

- Открыли бозон Хиггса. Разве это не влечет чего-то поразительного в технологиях! Мы все знаем, что никакая частица не может двигаться в вакууме быстрее света, верно? Верно. Но почему? Потому что частица обладает массой, массой покоя. Разгони электрон до 99,9% скорости света, а что потом? Потом ты выдохнешься. Сколько ни накачивай этот электрон энергией, почти вся она будет преобразовываться в его массу, и чем дальше, тем больше. Тупик. Казалось бы, тупик, но что мы имеем в виду, говоря, что частица «обладает массой»?

Он сделал паузу, но мне совершенно нечего было ответить.

- До открытия бозона Хиггса мир казался нам материальным в таком же абсолютном смысле, в каком во времена Ньютона люди считали абсолютным пространство и время, как арену, на которой разворачивается действо физических явлений. Мы считали, что частицам «присуща» масса. Вот присуща и все тут, природа у них такая. А бозон Хиггса все перевернул с ног на голову, уничтожив эту «присущесть». Ведь именно эта почти неуловимая частица и ответственна за то, что у других частиц есть масса! Взаимодействие электрона и бозона Хиггса и приводит к тому, что электрон «имеет» массу. Это очень легко продемонстрировать…

Он вылез из-за своего стола и оказался довольно крупным человеком. Под футболкой очень отчетливо перекатывались мышцы, и эта массивность, эта выпирающая мышечность его тела вместе с располагающим дружелюбным лицом создавали какой-то патриархальный, что ли, эффект. Доверие возникало с чуть ли не с гипнотической силой, так что попросту хотелось тряхнуть головой, чтобы сбросить это наваждение. Пробравшись между столом и скамьей, он уселся рядом, проведя рукой по столу, словно очищая его от крошек.

- Вот перед нами стол, - начал он с таким одновременно серьезным и излучающим интерес лицом, что поневоле начинаешь втягиваться. – Представь себе, что этот стол мы покрыли тончайшим слоем современного молекулярного клея. Клей невидим, его почти невозможно различить даже самыми современными приборами, но он есть. Что бы мы ни поставили на этот стол, оно немедленно входит в соприкосновение с клеем. Если мы теперь подвигаем любой стоящий на столе предмет, то обнаружим, что трение возникает тем более сильное, чем более мы давим на предмет, пытаясь сдвинуть в сторону. Мы, наш мир – это и есть стол – пространство и стоящие на нем предметы, и мы столько раз наблюдали рост силы трения при попытке надавить на предметы, что говорим, что трение «присуще» им. Понимаешь? Масса, это не нечто «присущее» предметам, а результат их взаимодействия с бозонами Хиггса, словно тончайшим клеем размазанными по пространству. И как ты думаешь, чем займутся ученые сразу после того, как существование бозонов Хиггса было ими доказано? – он сделал паузу и выжидательно посмотрел, после чего снова улыбнулся и продолжил. - Они начнут искать способы разорвать эту привычную связь.

Он демонстративно медленно протянул руку к стоящей на столе солонке, обхватив ее пальцами, медленно поднял ее и подвигал в воздухе влево-вправо.

- Теперь нет «присущей» частицам массы и инерции, а значит, прикладываемая к ним энергия не будет перекачиваться в массу. Нет больше эйнштейновской физики, ну то есть она просто не действует в этих непостижимых для ума физика XX века условиях, когда у частицы больше нет массы. Скорость может быть любой. За секунду мы можем переместиться прямо отсюда на планету в миллиардах световых лет. Я думаю, - он наконец отстал от солонки и облокотился на спину, - будут такие…

- Ракеты?

- Нет… зачем ракеты… ракеты нужны для накачивания энергией материальных, то есть массивных тел. Будут… кабинки. Вошел-вышел, и все.

- Звездные врата :)

- Да, что-то в этом роде. Конечно, от первых конструкций искусственных крыльев до сверхзвукового самолета – дистанция огромная, но… сейчас не это важно для меня. Важно то, что это будет. И технологии будут развиваться параллельно, взаимно оплодотворяя, подстегивая друг друга. Работа с «запутанными частицами» ведь тоже движется - без громких, пока что, открытий и прорывов, достойных внимания прессы для миллионов, но она двигается. И кто знает, в какую минуту настойчивые и целенаправленные усилия приведут к ожидаемо-удивительным или совсем неожиданно-фантастическим результатам? Теория струн не стоит на месте… ничто не стоит на месте. А чего стоят прорывы в исследовании рибонуклеиновых кислот и открытое вновь, через сто лет после Лысенко, эпигенетическое наследование? Сто лет смеялись над Лысенко и поддерживавшим его Сталиным, но разве хоть один специалист, работавший со Сталиным, говорил впоследствии о том, что он был не очень-то умен? Как раз наоборот, так почему же в таком стратегически важном вопросе, касающемся производства пшеницы, он занял сторону Лысенко? Потому что оба были дурачки? Ну вот оказывается и тут всё наоборот – предвосхитили они науку на сто лет вперед, но уж слишком примитивные тогда были знания и технологии, не то что сейчас… Но я ведь к чему веду… несмотря на то, что технологии невероятно ускорились в своем движении, совершенствовании, мы продолжаем жить в статическом настоящем, мы верим в стабильность ровно до той минуты, пока мир не меняется неузнаваемо, но и после этой минуты мы продолжаем верить в стабильность и неизменность, и снова воспринимаем все как обыденное, извечно-существующее. Это, я бы сказал, фундаментальный закон человеческой психики. Неприятный такой закон…

Он замолчал, и его лицо приняло снова уже знакомое задумчиво-размышляющее выражение.

- Я думаю, что причина этого отношения, - поддержал я ход его мысли, - причина вот этой обыденности восприятия чудесного состоит в том, что новые технологии, как бы быстро они ни развивались, все равно входят в нашу жизнь слишком медленно. И во многом они остаются далеки от нас. Мы все же живем здесь, вот тут, - я ткнул пальцем за окно. – Космонавты где-то летают… марсоходы где-то ползают… а мы остаемся тут, вот и все…

- Это верно, мы остаемся тут, - кивнул он. – Но какими мы остаемся?

- То есть? – не понял я.

- Мы разные. Мы можем быть разными. - Его спокойно-улыбающийся взгляд словно нес обещание того, что за его словами кроется нечто большее – обычный эффект дорисовок таких вот уверенных, располагающих к себе людей. Умозрительная философия остается, однако, бесплодной и скучной, с какой бы высокопарностью она ни преподносилась. Этому я уже был научен.

- Я люблю будущее, - как-то мечтательно произнес он.

- Звездные врата, покорение Вселенной, - несколько язвительно поддел его я.

- Нет, зачем… Насладимся вратами в свое время, но ведь будущее может и сейчас быть… как бы это сказать… ощутимым. Делая будущее, мы соприкасаемся с ним.

- Да, конечно… - меланхолично согласился я, утыкаясь в корейский. Разговор все-таки свернул на обычные банальности, и это стало скучно.

- Учить корейский – это не значит делать будущее, - словно себе под нос пробормотал немец.

Что он хотел этим сказать? Очередной камень в огород чистого интереса? Уже на полном автомате, не рассчитывая на что-то интересное, я все же возразил.

- Ну вот выучу, смогу общаться с корейцами… или, даже лучше, с кореянками… вот и будет мне кусочек созданного будущего.

- О, нет! – неожиданно оживился он. Это будущее… ну, которое с кореянкой… оно может быть и наступит, но не будет создано! Это, знаешь ли, огромная разница, уж поверь мне… - он снова добродушно улыбнулся, и меня начало немного раздражать это неуместное покровительственное отношение.

- Что значит «наступит, но не будет создано», - нахмурился я. – Игра слов какая-то… Я хочу учить, я учу, предполагая, что выучу, я получаю результат, я создаю для себя определенные возможности, разве нет?

- Конечно, разумеется, - кивнул он с таким выражением, словно готов прямо-таки умереть в бою, отстаивая мою правоту на баррикадах.

Все-таки в эмоциональной насыщенности ему не откажешь. Что ни скажет, что ни сделает, все такое насыщенное, акцентированное. Человек в самом деле… живет в настоящем, что ли, он целиком тут и явно наслаждается этим.

- Но вот представь себе человека, - продолжил он, - который взял топор, пришел в лес и начал размахивать им во все стороны. Щепки летят, деревья падают, некоторые валятся так, что под ними можно от дождя укрыться, шалашик устроить… вокруг него складывается, возникает что-то, наступает его будущее, но создается ли оно? Мы могли бы говорить о том, что человек «создает будущее», лишь если бы он выбирал те или иные варианты, а не просто плыл по течению, размахивая топором или вот… изучая корейский.

- Нет, я не понимаю… в каком смысле «выбирал»? Я и выбираю, вот учу…

- О выборе, - перебил он меня, - здесь нет и речи.

- Да как же нет речи? – уже почти с возмущением выкрикнул я. – Именно есть речь. О выборе. Я, я выбираю, учить мне корейский или эстонский или вообще не учить, что же тут неясного?

- И что будет, если ты не будешь учить корейский? – с неизменным спокойствием спросил он.

- В каком смысле?

- Ну что будет? Ты не встретишься с прекрасной кореянкой?

- А… ну почему… - его вопрос явно к чему-то вел, но мне пока не было понятно, куда он клонит. – Может встречусь, может и нет, это вопрос вероятности.

- Это и есть «создавать»? – усмехнулся он.

- Ну… - я развел руками, - так это будущее.

- И что же?

- Да то, что мы, говоря о будущем, можем оперировать лишь вероятностными категориями.

- Вот как? – изумился он. – Позволю не согласиться. Вот если я сейчас…

Он поднял руку, привлек внимание паренька, исполняющего функции официанта, и когда тот подошел, заказал ему чашку hot grape.

- Я полагаю, - продолжил он, когда паренек отошел, - мы вряд ли станем дискутировать о вероятностях, и просто скажем, что через пару минут передо мной будет стоять чашка hot grape, не так ли?

- Ну, блин, - рассмеялся я. – Это же совсем другое…

- Другое что? – вкрадчиво уточнил он.

- Ну… э…

- Да-да, вот именно. «Ну» и «э» :) , - поддел он.

Разница была видна совершенно отчетливо, но мне никак не удавалось собраться с мыслями.

- Вот! – наконец сообразил я. – Дело в количестве этапов, элементов. Конечно, вероятность того, что hot grape сейчас окажется здесь перед тобой, очень высока, почти сто процентов. Есть шанс, что в эту минуту он у них кончится, и что официант поскользнется и сломает руку и всем будет уже не до hot grape, но это все исчезающее малые вероятности, поэтому мы их не учитываем. Если же мы станем рассматривать многоэтапные процессы, то количество этих малых вероятностей будет нарастать, и мы будем все менее уверены в конечном результате. Поэтому я и говорю, что о будущем мы можем рассуждать лишь вероятностно. Значительное количество малых вероятностей суммируется, делая все более далекое будущее все более неопределенным. Согласен?

- Теоретически, это построено безупречно.

- Да нет же, это как раз не теория, а факты!

- Факты… - уклончиво повторил за мной он, - факты состоят в том, что жизнь – это самоорганизующаяся система, в которой изначально предусмотрена возможность коррекции отклонений. Кончится порошок, ничего страшного, они принесут его из другого гестхауза. Вот смотри… давай прямо сейчас изменим будущее, создадим его.

Он наклонился, снова взял в руку солонку и передвинул ее на другой конец стола.

- Будущее изменилось, не так ли? Теперь все события в мире изменились в том смысле, что солонка стоит на другом месте. Расположение детали, пусть и одной, изменилось. Будущее изменилось, верно?

Я открыл рот… и закрыл его. Схоластика какая-то.

- Верно? – настаивал он.

- Формально… конечно да. Фактически…

- Чем «формально» отличается от «фактически»?

- Да тем, что новое будущее будет в точности таким, как старое… ну то есть не старое, конечно, а то, которое наступило бы…

- Да, конечно, вот именно. Официант заново поставит солонку на место, или я, или ты, неважно. Важно то, что самоорганизующаяся система восстановит статус-кво. Точно то же самое произойдет и с твоими многочисленными вероятностями. Они не будут складываться. Они будут нивелироваться, устраняться, никаким образом не влияя на ход событий. Будущее наступит, и оно будет в точности таким же, будь солонка тут или там.

- Значит эффект бабочки… - пробормотал я, - вылетает в трубу.

- Красивая идея, - улыбнулся он. – Но совершенно ложная, так что добро пожаловать в прошлое, если это будет возможно, и поверь мне – ровным счетом ничего не случится, если ты сломаешь случайно деревце или раздавишь бабочку или завалишь мамонта на ужин.

- Наверное, даже от того, насколько сильно я вмешаюсь в жизнь тех или иных людей, тоже ничего не изменится.

- Абсолютно ничего, - категорически заявил он. – Ни в малейшей степени. Так что совершенно спокойно можешь подарить лыжи Аврааму Линкольну, чтобы ему было проще бегать в соседние деревни за книгами. Мы сейчас ведь и есть в прошлом. Относительно того будущего, которое наступит. И какие бы хаотичные поступки мы ни совершали, это ничего не изменит. Я могу поругаться с соседом, заболеть, обожраться, сходить на гору – это ничего не изменит ни в моей, ни в твоей, ни в чьей-либо жизни. Все будет течь своим путем. Твой интерес к корейскому... мой интерес к будущему... все останется неизменным.

- Просчитать будущее, тем не менее, невозможно, не так ли? – уточнил я. – Ведь существует огромное число событий, изначально недетерминированных, в которых вероятность вообще не может быть исчислена. Красивая кореянка посмотрит на меня, и в зависимости от настроения, от черт знает чего еще я ей понравлюсь или нет, и если нет, то что изменит мое знание корейского языка? А если да, то сильно ли нам помешает незнание?

- Конечно, это в значительной степени так, - согласился он. – Мы называем это «точкой сингулярности». Целая выстроенная система легко обрушивается в таких точках, обесцениваясь.

Меня несколько заинтересовало слово «мы», но сама мысль оказалась более интересной. Я отодвинул в сторону карточки с корейским и положил руки на стол.

- Я кажется понимаю. Я могу выучить корейский, изучить график прогулок девочки, её вкусы и фетиши, но в тот самый миг, когда мы встретимся, её реакция все равно будет непредсказуема, и даже если я мастер пикапа и соблазнения, я могу добиться чего-то раз или два, но что в конечном итоге сложится, все равно вытечет не из моих расчетов, а из этой самой сингулярной ямы.

- Верно, - подтвердил он. – Поэтому создание будущего возможно лишь там, где нам удается избегать сингулярностей и коллапсов.

- Под коллапсами ты имеешь в виду те эффекты нивелирования, которые делают различия... э... безразличными?

- Да.

- Избежать сингулярностей и коллапсов... - криво усмехнулся я, - да вся жизнь из них и состоит...

- Но не только из них, - заметил он.

- То есть шансы на создание будущего остаются? Ну, это из области марсоходов и космических ракет. Я могу, конечно, представить себе суперкомпьютер, но учитывая то, что все эти суперкомпьютеры не могут даже просчитывать курсы акций, то видимо наш мир, к счастью, слишком плотно набит сингулярностями и прочими штуками.

- Колебания курсов акций можно уподобить квантовой пене, слишком велика хаотичность, но законы Ньютона не перестают действовать лишь потому, что на сверхмалых масштабах вакуум кишит виртуальными частицами...

То есть, ты предлагаешь взглянуть шире, сверху? Ну... - я потянул и зевнул, - тогда мы снова попадаем в ловушку марсоходов и ракет. Какое мне дело до масштабных картин человеческого бытия? Раньше был феодализм, сейчас капитализм, через 300 лет будет еще что-то, но меня это не касается.

В этом месте разговора немец как-то очень весомо, что ли, взглянул на меня, словно оценивая, взвешивая что-то. Мне показалось, что ему и хочется продолжить, и что-то сдерживает. Захотелось его подтолкнуть, подпинать как-то, но перед моим мысленным взором предстала большая такая сингулярность, и стало ясно, что я с равным успехом могу как подтолкнуть, так и оттолкнуть его своими действиями, так что мною овладела приятная выжидательность, которой я всецело и отдался. «Вот он, результат всех этих рассуждений», - отметил я про себя, - «просто становишься созерцательным бездельником-фаталистом». Хотя нет, какой к черту фатализм... если бы было определённое желание, я бы ему и последовал. Просто в данной ситуации не нашлось достаточных стимулов для тех или иных действий, и конечно в этих обстоятельствах я предпочитаю приятную выжидательность спазматическим потугам.

Вежливо попрощавшись, немец отполз в свой угол. Яйца «в мешочек» уже давно безвозвратно остыли, но я люблю и такие. Идти сегодня никуда не хотелось, разве что прогуляться к четвертому озеру. В безветренную и солнечную погоду мне очень нравится бродить там, прыгая с камня на камень. Конечно, уже спустя несколько минут я крутил в руках необычный осколок камня. Его поверхность была покрыта темно-розовыми круглыми выпуклыми минералами, похожими на гранаты, но поверхность их была изъедена, и вокруг них были канавки, так что пятна граната выглядели как пушистые кнопки. В конце концов я нашел камень, расколов который я получил несколько красивых осколков с вкрапленными в железистую породу турмалинами, кварцами, гранатами и мусковитом. Буду пялиться на них, сидя в ресторане.

Интересно было погулять по льду, вздыбившемуся на берегу. Четвертое озеро немного выше третьего, и расположение у них одинаковое, но этой небольшой разницы было достаточно, чтобы четвертое озеро было полностью замерзшим в то время, как на третьем значительная площадь была уже свободна ото льда, и по безмятежной воде носилась пара очень красивых диких уток. Вообще тут много разной живности: вороны, разучивающие какие-то совершенно нехарактерные для них гортанно-протяжные звуки; куропатки, настолько привыкшие к людям, что могут спокойно разгуливать в метре от тебя; мелкие птицы ярко оранжевой и густой синей окраски; кто-то похожий на мангуста с рыжей шкуркой.

Вернувшись в гестхауз около двух часов дня, я обнаружил небольшие, но существенные изменения: рядом с немцем сидел какой-то неуклюжий, полноватый человек, лицо которого выдавало обеспокоенность, если не тревожность. Вполголоса он что-то сумбурно говорил, причем по-французски, так что я даже приблизительно не мог понять его слов.

Немец… ну если он был немец, иногда кивал, но ничего не произносил. Француз выглядел комично, словно сойдя с экрана старой кинокомедии: его лицо словно тщилось выглядеть значительным, чем лишь подчеркивало свою нелепость. Руки и ноги двигались как на шарнирах. Контраст был разительным и смехотворным, так что я не удержался и хихикнул. Немец поднял на меня глаза, как-то безучастно скользнул взглядом, но вдруг оживился и взмахом руки пригласил сесть рядом с собой.

- Моему приятелю не нравится будущее, - перешел он на английский, обращаясь ко мне. – Что бы ему посоветовать?

- Изменить его! – выпалил я и рассмеялся. – Знаю, знаю, что сначала мы должны обойти сингулярности, затем на козе объехать коллапсы… и еще видимо много чего, что я не знаю… вы друзья? – обратился я к французу.

- Да что ты, конечно нет! – чуть ли не вспыхнул тот, отстранившись. – Я едва знаю Ганса.

Я не ожидал такой реакции и замер в растерянности. Ну, по крайней мере, теперь я знаю, как зовут немца…

- Анри очень расстроен, - примирительно пояснил Ганс, - ведь будущее неумолимо. Нет-нет, не бойся, корпускулярно-волновой дуализм, телепортация квантовых состояний и прочая заумь тут не при чём. Все намного проще. Просто Анри очень ревнив… в некотором смысле:)

Француз раздраженно фыркнул и залопотал что-то на своем языке. Все-таки он невыносимо смешон, бывает же такое… и тут я вспомнил этого актера, на которого он был так похож – де Фюнес или что-то в этом роде, такой же обреченный быть смешным. Ну, неудивительно, если это неприятное свойство влечет за собой различные компенсаторные механизмы в виде аномального эго с сопутствующими обидчивостью, ревностью и прочим.

- Я снова пришел в будущее… - философски констатировал я и заказал… hot grape. Это, видимо, заразно… - Так что же не нравится вашему… э… собеседнику в будущем, которое, очевидно, представляется ему столь ясным, что он так сильно расстраивается, будто бы оно уже наступило?

- Ну, некоторые вещи относительно будущего мы можем сказать наверняка, - вполне серьезно ответил Ганс.

- Приподнявшись, так сказать, над квантовой пеной, правильно? – продолжал подшучивать я.

- Совершенно верно.

- Что же это, к примеру, за вещи, Ганс?

- Вряд ли ты хочешь это узнать, - неожиданно вмешался француз, и резкость его голоса, увы для него, ни в коей мере не снизила его общей смехотворности.

Ну, каким бы он ни был, это не повод диктовать мне – чего я хочу или не хочу, о чем я ему и сообщил во все еще дружелюбном, но уже вполне холодном тоне.

- Анри прав, - совершенно неожиданно для меня подтвердил Ганс. – Скорее всего, это знание вряд ли добавит тебе душевного комфорта.

- Оно отнимет у тебя те его крохи, что еще есть! – снова возопил француз, но вполне естественно, что чем больше они упражнялись в отговаривании меня, тем больше разгорался мой интерес.

В ресторан вошла группа туристов, и я обратил внимание на то, что оба – и Ганс и Анри, метнули туда свои взгляды и явно прислушивались, ожидая каких-то звуков оттуда. Итальянцы. Ганс явно не хотел, чтобы наш разговор легко «читался» посторонними, поэтому итальянская речь его успокоила.

- Откровенно говоря, антиутопии меня мало пугают, - продолжал давить я. – Отчасти потому, что я верю в то, что здравый смысл и трезвость в конечном счете возобладают, ну и отчасти потому, что я родом из России – дикой страны, в которой антиутопии разного пошиба сменяют друг друга с пугающей стабильностью на протяжении сотен лет, и вот смотрите – мир еще не рухнул, люди еще копошатся и на что-то рассчитывают.

- Антиутопии… - покачал головой француз. – Что ты понимаешь в этом… Ты думаешь, это когда мало колбасы и много диктатуры? Что еще может себе представлять русский человек, когда думает о плохом?

- Ну мало ли что может себе представить русский человек, - возразил я довольно беспомощно, не найдя ничего более осмысленного, тем более что он, в общем-то, был видимо прав. Русские уже давно загнали себя в рамки дилеммы «есть колбаса – нет колбасы». Впрочем, дилеммы «есть диктатура – нет диктатуры» им так и не довелось узнать за всю свою короткую историю. Так и хочется добавить «многострадальную», но применим ли термин «страдание» в полном смысле этого слова к убежденным мазохистам? Язык как-то не поворачивается назвать страдальцами тех, кто со злобным мазохистским удовлетворением пытает веками и самих себя, и всех тех, до кого дотягиваются их потные от угара самоистязания руки.

Казалось, Ганса одолевают сомнения. Зная, что я не понимаю по-французски, он вполголоса обсудил что-то с Анри на этом приторном языке, но, похоже, это не разрешило его от сомнений.

- Ладно,… э… извини, я ведь до сих пор не знаю твоего имени, - замялся Ганс.

Вот уж чего я не собирался делать, так это вспоминать свое русское имя. Мне вообще было неохота влезать в эту тему и объяснять, чем мне не нравится Россия, почему я оттуда уехал и ни за что не вернусь в эту зловонную лужу обратно, покуда жива империя, и я даже не был уверен, что иностранцы поймут мое отвращение к русским именам. Хрен знает, может для французского уха имя «Вася» или «Сережа» вполне благозвучны, может их устроит даже «Петя» или «Павлик», но меня просто выворачивает от всего этого, поэтому я и сделал всё, чтобы забыть и своё имя, и тех малоприятных людей, которые мне его дали, и тех, с кем меня сталкивала жизнь. Освободившись таким образом от неприятной определенности, я оказался в ситуации несколько дёрганой неопределённости – ни одно имя, ни один ник не казались мне настолько уместными, чтобы приклеить их к себе. В конце концов до меня дошло, что я занят решением задачи, решать которую вовсе не нужно, и меня вполне устроит, если в одной компании меня называют одним именем, в другой – другим, а на работе – боссом. Единственное неудобство заключалось вот в таких ситуациях, когда спрашивают неожиданно и в лоб. Ну и черт с ним.

- Макс. Меня зовут Макс, - ответил я, напоминая себе, что теперь нужно будет отзываться на это имя.

- Что ты думаешь о публичном сексе, Макс? – с лицом профессора на кафедре поинтересовался Ганс.

- В общем, я за, но пожалуй не сейчас, - сострил я.

- Что ж, уже неплохо. Ну а в исторической перспективе?

- В смысле завтра? Это смотря с кем, опять-таки…

- Искренне надеюсь, что тебе попадется симпатичная девушка, - с невозмутимым видом продолжал Ганс, но…

- Или парень. Ну, я говорю, что если попадется симпатичный парень, меня и это устроит, - решил-таки добить я его, но бесполезно.

- …да, мальчики бывают прекрасны… но я вернусь к перспективе. Как ты думаешь, будут ли такие времена, когда потрахаться вот тут, на лавке или столе, в присутствии других людей, будет столь же естественным, как и сыграть в карты в их присутствии, у всех на виду?

Я хмыкнул.

- Как сыграть в карты…

- Да, вот так непринужденно, два парня и две девушки, раздеваются, целуются, трахаются, а соседи на них посматривают с одобрением, но без особого интереса, интересуются – достаточно ли им места… подходит хозяин гестхауза и предлагаем им подушку… вот если взглянуть на процесс развития сексуальности, на динамику отношения различных обществ к сексу, как ты думаешь, такое будет или нет?

Поразмыслив, я решил, что несмотря на то, какая жопа царит в этой теме непосредственно в данный момент по всему миру, всё-таки в целом динамика несомненно положительна. Откаты и реакции были и будут, мелкие и глубокие, но в целом, конечно, неотвратимо наступят такие времена, когда эта тема перестанет быть табуизированной, и когда к сексу установится здоровое, приязненное отношение без всех этих злобных религиозных догм, без ханжества, стыда и отвращения.

- Значит, будет, - подытожил Ганс, выслушав меня.

- Лет через двести или триста, Ганс, так что это снова нечто из области того, как бороздить космические пространства. Слишком далеко от того, что может нас хоть как-то коснуться, а значит – неинтересно.

- Пусть, - согласился Ганс. – Двести лет, триста… пусть, неважно. Сейчас важно то, что это будет. Это – часть будущего. Несомненного для тебя будущего.

- Для меня, - уточнил я.

- Для тебя.

- И что?

Ганс наклонился вперед, положив руки на стол, обернулся и посмотрел на Анри. Тот махнул рукой, и меня это несколько задело. Чего он тут размахался, собственно? Я кажусь ему дебилом, что ли, с кем и говорить нет смысла? Малоприятный типчик.

- Если это будет точно и несомненно, рано или поздно, то это и есть то будущее, которое неизбежно настанет, минуя все водовороты квантовой пены истории, все сингулярности и коллапсы. И в таком случае почему бы тебе, Макс, не представлять, что это уже есть? Ведь это точно будет.

- Представить? Это я могу. Могу даже представить розового летающего бегемота в балетной пачке, самозабвенно порхающего над озером против часовой стрелки. Толку-то?

- Не просто представить как образ, - продолжил свое Ганс, механически взглянув на озеро так, словно ждал там увидеть моего бегемота, - а поверить в то, что это уже сейчас есть, представив, что ты переместился в будущее, испытав уверенность в том, что… да, лучше вот так – представь, что ты – человек из будущего, прилетел сюда, в прошлое. Чтобы понаблюдать, поизучать… ты ведь уже знаешь, что эффекта бабочки не существует. Ты – из будущего. Тут, в прошлом. В диком, варварском прошлом, где секс стыден.

- Хорошо, я могу и это представить… и что?

- Если ты по-настоящему, хорошо, уверенно это представишь, то не начнешь ли ты чувствовать себя несколько иначе? Не возникает ли какого-то особого оттенка существования?

Ганс был настолько серьезен, и явно так увлечен этой темой, что мне было бы неловко ответить ему равнодушием, не хотелось обидеть его формальным неискренним согласием, поэтому я вздохнул и стал усердно представлять себя человеком из будущего. И похоже, что это удивило обоих моих собеседников. Ганс взглянул на Анри, и его бровь едва заметно поднялась, что я интерпретировал как «вот видишь, мы не зря теряем время», на что тот ответил поджиманием уголка рта, что показалось мне скептическим «поживем-увидим, может он и не идиот конечно, но шансов немного».

Первые минуты две в голову лезла всякая муть вроде малиновых штанов, а потом я как-то разом и легко вообразил себя путешественником во времени, и мог бы поклясться, что в самом деле испытываю в этом уверенность. Увлекательная игра – представлять, что все это в прошлом. Эти люди уже давно состарились и умерли, этого гестхауза уже нет, и по возвращении в свое время я напишу небольшое эссе на тему взаимоотношений людей прошлого.

А затем снова стало трудно. Неожиданно ярко, одно за другим стали вспыхивать воспоминания из раннего детства, которые казались прочно забытыми, напрочь вычеркнутыми из моей жизни. Мы с матерью встречаем отца с вечерней электрички, мне года четыре. Зима, хрустящий под ногами снег. Я играю еловыми веточками, приходит электричка, и толпы одинаковых серо-черных фигур вываливаются из дверей и сумбурно несутся вперед. Где-то мелькает лицо отца и возникает радость – тогда я еще испытывал радость от встречи с ним. Я иду навстречу, огибаю несколько человек и утыкаюсь в знакомое пальто. Людям будущего будет непросто понять – что такое «пальто», и почему это уродство напяливали на себя все люди в СССР, независимо от возраста, социального положения и пола. Такая вещь как «куртка» появилась уже незадолго до перестройки, в основном под влиянием стран социалистического лагеря, откуда эти удивительные штуки поначалу только и привозили редкие счастливчики. Сбоку я вижу авоську с апельсинами, радостно вцепляюсь в нее и иду рядом, обращаясь к отцу, рассказываю что-то о себе. Вдруг – незнакомый голос сверху, я поднимаю голову и смотрю вверх – это не мой отец! Вокруг смеются, подходят мои мать с отцом, мне стыдно, и в следующий миг я с видимым сожалением отцепляюсь от авоськи с апельсинами, и еще в следующий миг – понимание, что у моего отца апельсинов нет, и его лицо, исполненное жалости ко мне, жалости к себе – раздавленные чувства маленького, ничтожного винтика в грандиозной советской машине, перемалывающей в монотонную серую жижу все, что ни зародилось в ее пределах досягаемости. СССР давно нет, а мутно-бурая жижа осталась, гниет и воняет на весь мир.

Я тряхнул головой, Ганс все с той же добродушностью смотрел на меня.

- Что?

- Так… не знаю, что-то навалилось… из детства… воспоминания, люди, запахи, снег… так ярко…

- Хороший признак, - хмыкнул Ганс. – Значит, у тебя получилось. Видишь ли, - притронувшись к моему плечу пояснил он, - мы все сидим в клетке. Мы жестко зафиксированы в настоящем, и это скрывает от нас не только будущее, но и, как ни странно, прошлое. Жесткая фиксация в текущем моменте кастрирует мозг, делает незначимое суперважным и наоборот, превращает нас в марионеток, дергающихся под звуки психопатических завываний. И как только ты освобождаешься, как только вылезаешь из клетки, так сразу много чего может возникнуть, в том числе и яркие детские воспоминания.

- Интересно… пожалуй, я буду иногда «летать в прошлое». И насчет того, что ты говорил о суперважности незначимого, это я тоже заметил – как будто в эквалайзере все рычаги синхронно съехали далеко вниз. Дурацкий смех той дебелой итальянки – он заметно менее раздражал, и вдруг перестал… Он словно больше не касался меня, это… как бы не мой мир, он меня не трогает, не задевает. Потрясающее чувство, надо сказать!

Ганс кивнул. И еще я заметил, что Анри перестал смотреть на меня, как на недочеловека. Впрочем, он не стал от этого менее смешным.

- Приятное чувство свободы? – спросил Ганс.

- Да. Приятное. Непривязанность. Прикольный психологический эксперимент. В какие игры вы еще играете? Хотя нет, постой. Ты ведь что-то говорил… перед тем, как вот все эти упражнения с прошлым…

- Я говорил, что если будущее настанет, то почему бы не быть в нем прямо сейчас, сразу?

Анри снова беспокойно задергал своими шарнирами, а я понял, что тут может быть что-то интересное.

- Если тебе нравится это состояние, - медленно произнес Ганс, - почему не быть в нем постоянно?

- То есть... постоянно воспринимать настоящее как прошлое?

- Ну да. Почему нет? Для этого, в общем, нет нужды в фантазиях. Все проще. Ты ведь в самом деле можешь стать, понимаешь, стать человеком будущего.

Я бы принял это за очередной психологический эксперимент, если бы не специфическое напряжение, появившееся в глазах у обоих. Эта тема явно много значила для них. Слишком много, чтобы быть психологическим экспериментом.

- Стань им, и не надо будет фантазировать и балансировать на неустойчивых гранях уверенностей.

- Что значит «стань», Ганс?

- Стань человеком, который мог бы жить в будущем. Представь себе, что современный человек... вот та итальянка, например, перенеслась в будущее, о котором мы говорим. Что с ней будет?

- Инфаркт. Мгновенно. – Рассмеялся я.

- Вот именно. Потому что она – дитя нашего времени.

- Я понял идею, Ганс. Ты предлагаешь внедрить в свое сознание прямо сейчас то... те концепции, то видение мира, те отношения, которые мы предполагаем у людей будущего. Было бы любопытно.

- Боюсь, что речь идет не о любопытстве, Макс, - вкрадчиво заметил Ганс. Речь о твоей эволюции. Речь о проникновении за пределы, по умолчанию положенные нам природой, и речь о тех явлениях, которые всему этому сопутствуют, среди которых...

- Ганс!

Резкий голос Анри ворвался в монолог, словно ошпарив нас обоих.

- Я отдаю должное твоему искреннему увлечению этим молодым человеком, - продолжал Анри тем же резким, дребезжащим голосом, - но прошу тебя...

- Да, да, - перебил его Ганс, демонстративно подняв обе руки в положение сдающегося человека. - Давай, Макс, остановимся на вопросах эволюции. Коротко говоря, ты не делаешь второго шага, пока не сделаешь первого. Тут, конечно, вопрос такой... вопрос вкуса, вопрос личных увлечений, ну то есть, надо ли это тебе...

Он вопросительно замолчал, но я уже был в ловушке. Хотели они того оба или нет, но заинтриговали они меня уже до крайности.

- Давай, Ганс, выкладывай, - пристал я к нему, и чтобы у него не возникло позывов к тому, чтобы сплавить меня, достал свой блокнот, демонстративно провел черту под группой корейских слов и приготовился конспектировать. Заодно я подозвал официанта и заказал ему жареную сосиску.

- Сосиска конкистадора! – насмешливо провозгласил Анри, но я как-то перестал на него обижаться, почувствовав отсутствие злости в его инсинуациях.

- Я не уверен, что у меня получится это внятно разъяснить, - начал Ганс, - но есть разница между тем, что ты разделяешь некие ценности, причисляя себя к людям других взглядов, и тем, что ты именно являешься человеком другого сорта. М-да... как-то не очень... - он почесал голову и встряхнулся. – Давай иначе. Допустим сейчас кто-нибудь скажет, что секс должен быть только в браке, только ночью, только в миссионерской позе и только для целей зачатия. Тебя это возмутит?

- Конечно.

- Тебе захочется встрять, спорить?

- Да, захочется, но вряд ли буду. Бесполезно связываться.

- И какой отсюда мы можем сделать вывод, к какому времени ты принадлежишь?

- К какому-то будущему, - подытожил я.

Совершенно наоборот, - в тон мне произнес Ганс, любуясь произведенным эффектом. – Ну это же очевидно, Макс, представь себе, что кто-то при тебе выскажет мнение, согласно которому хрустальный небосвод можно разбить, а демонов лучше изгонять скипидаром, а не водкой. Ты будешь как-то эмоционально вовлечен в это?

Я усмехнулся.

- Вот. Не будешь. Ну удивишься, ну посмеешься, покрутишь пальцем у виска, но не бросишься доказывать что-то, опровергая основы демонологии. Просто это уже не твое. Это прошлое. Прошлое для той эпохи, к которой ты принадлежишь. Согласен?

Не согласится было трудно.

- Сделать шаг вперед во времени, в социальной эволюции, - почти чеканным голосом декламировал Ганс, как на лекции - это значит в такой степени впитать убеждения будущей эпохи...

- Я понял, теперь понял, - перебил я его. – Очень интересно, правда.

Я помолчал, еще раз перебирая в уме услышанное, пока не наткнулся на воспоминание о втором шаге.

- Второй шаг... ты говорил...

- Да. Не сделав первого шага, ты не сделаешь второй. Ты, собственно, даже не поймешь, каким он, этот второй шаг, может быть.

- Не понимаю...

Ганс потянулся всем телом, и мышцы снова забегали под его футболкой. Чрезвычайно сильный человек. Даже необычайно сильный. До сих пор это как-то ускользало от внимания, насколько он силен.

- Ты каждый день штангу качаешь, что ли?

- Что? А... - он как-то замялся, - это все глюонная плазма...

- Что??

- Да шучу, шучу... - Ганс рассмеялся, но тему с мышцами все же замял.

- Дай я, - неожиданно сунулся Анри, чем, по правде говоря, отнюдь не привел меня в восторг. – Вот первый шаг, это, скажем, свобода секса, хотя разумеется не существует изолированного акта осознания, который мы назвали бы первым шагом, ведь это связанные совокупности, когда одно невозможно без другого, на определенном историческом масштабе, конечно, - затараторил он в почти безэмоциональном тоне, я бы сказал – даже без знаков препинания, которые мне пришлось восстанавливать в уме самостоятельно.

- Э..., - попробовал вставить я, чтобы унять фонтан.

- Ладно, ладно, - шарниры заработали, конечности стали перемещаться, - первый шаг, хорошо, а дальше что? Ну что?

- Дальше... это после свободы секса?

- Да, что дальше?

- Ну, - я развел руками, - возможны варианты.

- Возможна болтовня, а не варианты, - выпалил он. – Варианты будут возможны только тогда, когда ты сможешь это пе-ре-жи-вать. Тогда и варианты ты будешь переживать как нечто, идущее непосредственно из тебя, из тебя-как-переживающее-существо, а не как тупой арифмометр.

- Арифмометры не бывают тупыми, - вырвалось у меня.

- Зато люди бывают, - не очень туманным намеком парировал он.

Колючая сколопендра этот француз...

- Еще раз, молодой человек...

По какой-то причине он избегал называть меня по имени, то ли в силу назидательного пыла, почувствовал, жир в бороде, что имя я выдумал. Почему «жир в бороде»?.. я ослабил хватку сосредоточенности и мысль пошла в свободное хаотическое плавание ассоциаций. Цербер! Точно. Ведь прямо как у Данте: «и не было спокойной части», точно, про него, человека на шарнирах. Осталось только, нагнувшись, простереть пясти, и, взяв земли два полных кулака, метнуть известно куда...

- Ты вообще меня слушаешь..? – донеслось до меня и я вынырнул из ада.

- Да, да... и что же? Я слушаю. Надо пе-ре-жи-вать, - передразнил я его, - а не быть арифмометром.

- Сменить комплекс убеждений, это не просто сделать косметическую операцию. Это – глубокий тектонический сдвиг в самых основах, в глубинных формированиях личности, в уверенностях, вслед за чем следует определенная динамика психических процессов, откуда и вытекают варианты, понятно?

Откровенно говоря, ему недоставало умения раскрывать тему, но я в общем понял, что и подтвердил кивком. Довольный, Анри демонстративно отдулся и откинулся на подушки.

- Поэтому второго шага и не будет, пока не будет первого, - бросил он оттуда, как из окопа. – Поэтому эволюция не происходит. Нет ее. А значит, ты не высовываешь носа из клетки, хотя и позволяешь себе снобистски презирать ее.

Я принял упрек. Не хотелось влезать в дрязги, тем более, что в общем он снова был прав.

- Только все это имеет весьма мало значения само по себе, - каким-то апокалиптичным тоном произнес Ганс.

- Что же имеет весьма много значения? - поинтересовался я.

- Значение имеет то, что мы собираем багрянец, - отрезал он.

Анри издал нечленораздельный звук, схватился обеими руками за голову и, к моему величайшему удивлению, так и долбанулся головой о стол. Все-таки, если человек псих, то это заметно... Подведя этот итог, я снова взглянул на Ганса. Лицо его было словно высечено в мраморе, и мне подумалось, что яблоко от лошади падает недалеко.


Глава 02.


Подписывать договор о приёме на Службу мне пришлось в Сингапуре. Слово «пришлось», конечно, совершенно не соответствует тем эмоциям, которые я испытываю, прилетая сюда. Сингапур я люблю. Люблю гулять по вечерней набережной Marina Bay, прокатиться на гигантском колесе и затем поужинать там же, в ресторане на втором этаже. Люблю посмотреть лазерное шоу, сидя на дощатом настиле у воды, так что огненные газовые протуберанцы достигают тебя своим жаром. Люблю сходить в семиэтажный ботанический сад, что стоит позади отеля с подводной лодкой – в том великолепном парке, где так мало людей и так много укромных уголков на берегу пруда среди пышной тропической растительности. Я люблю все зоопарки Сингапура и научный музей… Я многое люблю в Сингапуре, Orchard Road и Sentosa… короче, я люблю Сингапур. Поэтому я прилетел сюда на несколько дней пораньше, остановившись, конечно, в «Фуллертоне», а где же еще… Я не в восторге от этого отеля – я бы сделал намного лучше, но мне нравится место.

При мысли о Службе воображение рисовало хрустальные апартаменты в помпезном небоскребе, но когда я получил адрес офиса, то сразу понял, что небоскребов мне не видать. Да, в общем-то, какая разница? Небоскребы у меня и так есть, вот они, везде вокруг. Ради такой работы я поехал бы и в Лаос, в бамбуковую хижину.

Выйдя на станции метро Анг Мо Кио, я проехал пару остановок на автобусе, но быстро понял, что зря положился на своё знание города, и еду не туда. Пришлось вылезти и взять такси. Спустя несколько минут я оказался в типовом микрорайоне с типовыми многоэтажками, в торце одной из которых я и обнаружил заветную дверь со скромной табличкой «Служба охраны природы». Толкнув дверь, я обнаружил среднего размера кабинет, стены которого были увешаны агитационными плакатами, а у дальней стены располагался внушительных размеров письменный стол, за которым сидело эдакое существо неопределенного пола и ещё более неопределенного возраста с непропорционально большими очками на носу.

Существо бросило на меня взгляд поверх очков и на прекрасном английском поинтересовалось, хочу ли я посадить дерево или сообщить о факте порчи зеленых насаждений. Если я насчет дерева, то оно может порекомендовать чудесную липу, завезенную буквально вчера в количестве двадцати саженцев, или…

Я остановил экологическое словоизлияния, сел на стул для посетителей и посмотрел в окно, выходящее во двор. В эту минуту я был поражен этой непередаваемой мощью накатывающей обыденности. Точнее – контрастом между нею и тем содержанием, которое незримо было тут.

- Простите, - существо сняло очки и вперилось в меня неожиданно умными и приятными голубыми девчачьими глазами. Если бы её раздеть… да, кажется, было бы клёво.

Все-таки значит это девушка. Китаянка. Меня подмывало затеять какой-нибудь разговор, чтобы получить возможность подкатить к ней поближе, но инструкция указывала вполне чётко необходимый образ действий. Нарушать инструкцию в день подписания контракта было бы не самым разумным, на мой взгляд, поэтому я молча достал из кармана пластиковую карточку, выданную мне на последнем собеседовании, и протянул её девушке.

Карточка выглядела под стать остальному – потрепанная картонка с плохо пропечатанной херней насчет защиты окружающей среды. Поскольку мне порекомендовали хранить её подальше от источников сильного электромагнитного излучения и оберегать от действий предметов типа кувалды, следовало предполагать, что внутри скрывался чип.

Девушка проворно схватила карточку двумя пальчиками и всунула её куда-то в стол. Раздался мягкий жужжащий звук сзади, и я понял, что это звук заблокировавшегося дверного замка. Мягко опустились жалюзи, закрыв окно, и я уже ожидал какого-нибудь отъезжающего в сторону шкафа, но недооценил фантазию архитекторов – вся часть пола вместе со мной и письменным столом приподнялась и сдвинулась в сторону, открыв проход вниз. Жестом девушка пригласила следовать за собой, и мы спустились к лифту. Теперь я уже готов был к двадцати подземным этажам, но ожидания и тут меня обманули – внутри кабины было лишь две кнопки – вверх и вниз. Хотя, конечно, имея в виду вкусы устроителей всего этого, можно было допустить существование какой-нибудь потайной панели управления, превращающей кабину лифта в межгалактическую ракету :)

Лифт доставил нас на нижний уровень, и, кстати, это было совсем не мелко, и мы двинулись по коридору, освещенному тусклыми матовыми лампочками, как в старых советских фантастических фильмах. Несколько удивило то, что вдоль стен то тут, то там без видимого порядка висели плотные, тяжелые шторы, так что за ними могли скрываться и двери, и другие коридоры или вовсе ничего. В дальнем торце коридора дверь вела в небольшую каморку три на три метра, содержащую лишь стол и стул. На столе – настольная лампа и большая тетрадь в добротной кожаной обложке, рядом с которой лежали несколько листочков.

- Прочтите, ознакомьтесь, впитайте, - на вежливом китайском произнесла девушка, но тут же спохватилась, хлопнула себя ладонью по лбу и повторила то же на английском, добавив в конце (снова на китайском) «гнать таких олухов надо».

Надеюсь, этот аппендикс предназначался не мне…

- Если все устраивает, то на этих листочках конкретные инструкции. Прочти их тоже и поднимайся обратно… и приступай к работе. Если не устраивает, нажимаешь на эту кнопочку и тебя эвакуируют. На обратном пути за шторы не заглядывай.

В панели стола и в самом деле оказалась кнопка, которую я сначала не заметил. Уточнять предметный смысл слова «эвакуируют» я не стал, благоразумно решив, что мне это не понадобится.

Теперь я был один в комнате. Я и тетрадь. От последнего шага меня теперь отделял лишь один поворот обложки. Я понимал, что этот шаг ещё можно было бы и не делать, а нажать кнопку и вернуться в обычную жизнь. Я не сомневался, что до тех пор, пока тетрадь не открыта, «эвакуация» будет чем-то вроде инъекции, очищающей последние воспоминания, но после преодоления вот этого Рубикона в виде поворота обложки последствия в случае моего отказа могли бы быть уже малоприятными – очищать придется более тщательно. Я представил себе лоботомию, усмехнулся и усмирил фантазию.

Как я ни пыжился, мне так и не удалось прочувствовать важность момента. Стол и стол, тетрадь и тетрадь, а все остальное я уже и так давно для себя решил, поэтому я прекратил выдавливать мелодраму, отодвинул стул, загрузился в него, водрузил ноги на стол и открыл тетрадь.


«Секретно

В одном экземпляре

Правила Службы Космической Безопасности.


Часть 1. Общие принципы

1. Служба космической безопасности создана как над-национальный проект и подчиняется непосредственно комитету глав государств (см. список 1).

2. Целью СКБ является своевременное распространение и устранение угроз, которые могли бы исходить от гипотетический внеземной инициативы.

3. Психологическая подготовка сотрудников СКБ должна учитывать следующие факторы:

а) С вероятностью, близкой к 100%, сотрудник никогда не столкнется с ситуацией, когда иноземная инициатива будет обнаружена и признана таковой, в связи с чем нельзя допустить:

- паразитической деятельности, вытекающей из намеренного или невольного фантазирования;

- потери бдительности

б) В том случае, если вероятность квалификации обнаруженных событий как следствия иноземной инициативы будет достаточно высока, необходима способность сотрудника преодолеть естественное желание проявить несанкционированную инициативу вплоть до готовности полностью самоустраниться от текущих дел, если того будут требовать интересы Службы, как это будет определяться руководством.

4. Непосредственными объектами внимания сотрудников являются события, квалифицируемые как «странные» согласно критериям из списка 2. Мы исходим из того, что разум, обладающий достаточной мощью, чтобы тайно для нас войти в соприкосновение с нашей цивилизацией, будет способен сделать это так, чтобы не вызвать явных подозрений, но при этом он, весьма вероятно, не сможет настолько органично вписаться в нашу жизнь, чтобы не создать ситуаций, которые адекватный, интеллектуально развитый, психически зрелый человек интуитивно воспринимал бы как «странные». Если их возможности будут таковы, что они окажутся способны избегать даже возникновения странностей, то в этом случае СКБ будет бессильна, и эти ситуации нами не рассматриваются и в нашу компетенцию не входят.

5. С целью выявления странных ситуаций, подлежащих исследованию сотрудниками, необходимо создавать и постепенно наращивать агентурную сеть добровольных информаторов. Информаторы должны обладать достаточно высоким уровнем психической и интеллектуальной зрелости для того, чтобы сотрудник не оказался завален материалами сомнительной ценности, попусту растрачивая ресурсы СКБ. Ценность сотрудника в конечном счете в условиях поисковой активности и определяется количеством и качеством подотчетных ему информаторов, каждого из которых он обязан сам найти и мотивировать к сотрудничеству под тем или иным прикрытием. СКБ предоставляет своим сотрудникам определенные возможности в этом отношении, позволяя им с достаточной легкостью формировать удобный им социальный портрет

Опрос информаторов всегда должен происходить в виде неформальной дружеской беседы.

В исключительных ситуациях, по решению руководства сотрудники могут быть направлены на разработку особо перспективной странной ситуации.

6. Характер работы сотрудников таков, что крайне желательным является наличие у них насущной потребности в постоянном самообразовании в самых разных областях. СКБ предоставляет сотрудникам широкие, и даже уникальные возможности для осуществления самообразования.

7. В том случае, если компетентная комиссия СКБ квалифицирует возникшую в результате анализа странности ситуацию как «контакт», информация об этом доводится до глав государств из списка 1, после чего операции присваивается кодовое название и назначается непосредственный ее руководитель, обладающий, в силу специфики положения, целым рядом экстраординарных полномочий (см. список 3)

8. При контакте баланс между интересами познания и интересами безопасности безусловно смещен в сторону безопасности, поскольку знания человечество так и так рано или поздно накопит, а развитие ситуации по катастрофическому сценарию для человечества сделает бессмысленными любые знания.

При этом необходимо учитывать следующее:

а) знания, полученные нами об иноземном субъекте контакта, сами по себе могут лечь в основу создания адекватной защитной деятельности.

б) агрессия, направленная в адрес иноземного субъекта контакта, может вызвать ответные меры с его стороны.

в) промедления в оборонительных действиях могут вызвать не менее катастрофические последствия, чем спешка в атакующих.

Оценка всех факторов и выбор адекватной линии поведения является исключительно сложной задачей; и миссии, возлагаемой на руководителя операции, присуща беспримерная ответственность. Внедриться ли самому в узловой центр событий, или, наоборот, максимально дистанцироваться – этот и все другие вопросы тактики всецело полагаются на усмотрение руководителя операции, который, тем не менее, обязан отдавать отчет о ключевых решениях и подавать его Комитету в сроки, которое он посчитает разумными.»


На этом первая, главная часть документа, заканчивалась, и далее следовала более длинная и скучная вторая, в многочисленных параграфах которой определялись такие вопросы как порядок архивирования отчетов о расследованиях странных событий, порядок привлечения материально-технических и людских ресурсов СКБ, определение разных экстремальных статусов, порядок связи с Комитетом и порядок формирования этого самого Комитета, и прочее и прочее. Несмотря на то, что многие параграфы были сугубо технологичны, в целом мне было интересно прочитывать их аккуратно, от первого до последнего слова, так как в процессе этого формировалось общее представление о механизме работы СКБ.

Для того, чтобы покончить с чтением, понадобилось более трех часов, и, перелистывая последнюю страницу, я уже облизывался, мысленно выбирая ресторан и склоняясь к одной небольшой китайской забегаловке, где подавали по-особенному приготовленные свиные уши, как вдруг я обнаружил, что к третьей странице обложки скотчем приклеен сложенный пополам лист бумаги. Развернув его, я увидел, что он содержит небольшой, написанный от руки текст, смысл которого заставил меня пару раз улыбнуться и один раз – задуматься – после того, как я дочитал его до конца. Задумываюсь я о нем иногда и сейчас, четыре года спустя.

«Инструкции очень важны, но когда и если тебя по-настоящему прижмет, инструкции не помогут, и придется тебе лезть в самую глубь твоей зрелой души, и может даже пойти против себя, против инструкций, против СКБ»

Подписана эта сентенция была именем Эмили. Ниже, другим почерком, было подписано:

«Можешь пойти против чего хочешь, но упаси тебя господь пойти против меня. Стэн.»

И еще ниже, каким-то размашистым, безудержным почерком:

«Хотелось бы мне, чтобы вообще встал вопрос о том, куда идти. Pussy.»


Последующие три года я… работал? Учился? Стажировался? Любое слово подошло бы, и оказалось слишком узким. Моим наставником был Алекс. Собственно, их было несколько, но именно с ним у меня возникло какое-то особенное взаимопонимание, и именно от него я научился очень многому.

Первым делом он посоветовал мне учить языки. Советы он давал в непринужденной манере гиппопотама.

- Учи языки, - произнес он сразу же, как только мы впервые встретились.

- Какие лучше взять? Может, китайский, ведь их миллиард, еще испанский, так как я читал, что …

- Какая разница, - перебил меня он. – Нет никакого способа предсказать, какой язык тебе понадобится. Учи любые, которые нравятся, интересно учить, хоть корейский, хоть язык племени аруба.

Язык племени аруба я учить не стал, но взялся за несколько довольно экзотических, и это доставило мне удовольствие.

Никто никаким образом не регламентировал то, каким образом тот или иной сотрудник находит себе информаторов. Ты мог устроиться на работу банщиком и заводить приятельские отношения с голыми профессорами или сантехниками. Ты мог стать гидом в горах и сдруживаться с людьми в суровых треках. Ты мог стать проституткой или преподавателем, полицейским или писателем-блогером – все на твое усмотрение. И все давалось легко, если ты следовал протоколам.

О протоколах Алекс всегда говорил уважительно и настаивал, чтобы я проникся к ним таким же отношением.

- Протоколы, это то, что делает сотрудника сотрудником, - в очередной раз внушал мне он. – Протоколы, это кровеносные сосуды Службы. Это твои источники питания. Это твой метаболизм. Это твое оружие. Это твое все.

Он настаивал на этом снова и снова, прибегая к разнообразным аналогиям.

- Боксер день за днем отрабатывает удары и их комбинации. Час за часом он фигачит по груше, отрабатывая хуки, кроссы, джебы и апперкоты. Он спаррингует и бьется с тенью. Он доводит свои навыки до автоматизма, и если в темном уголке или на ярко освещенном ринге ему придется применять свои навыки, он будет реять над ареной как Ганнибал, как Наполеон или Роммель, потому что его руки, ноги, голова и тело уже знают свою работу, ему не надо будет вмешиваться в детали и отвлекаться на мелочи, он может мыслить тактически и стратегически, и тем победить. Наши хуки, уклонения и апперкоты – это протоколы. Ты должен знать их наизусть, ты должен постоянно упражняться в их использовании, так что если грянет гром, ты будешь готов.

Тренировка в использовании протоколов имела еще и то преимущество, что позволяла оставаться, как бы это сказать, в тонусе самоуважения, что ли. Ведь архитекторы строят дома, писатели пишут книги, хоккеисты выигрывают и проигрывают матчи. У людей есть результаты, им есть на что обернуться и как-то зафиксировать этапы своего пути. Сотрудникам Службы оборачиваться не на что. Для того, чтобы опереться на что-то, им приходится создавать искусственные точки опоры, которые, увы, слишком абстрактны. Хочется ведь созидать что-то, а не просто накапливать численность информаторов. Ведь сотрудником может стать только психически и интеллектуально развитый человек с высокой поисковой и созидательной активностью.

Алекс настаивал на том, чтобы время от времени тренироваться в использовании экстремальных протоколов. Как-то прогуливаясь по Токио, он предложил мне задействовать протокол физического барьера, и в указанный мной период времени, с точностью до минуты, внутри Sky Tree не было, кроме нас с ним, больше ни единой живой души. Кто, как и какими средствами добивался выполнения этих задач, я не имел представления, но само осознание того, что я могу управлять такими силами, восстанавливало, конечно, и самоуважение и чувство того, что я делаю что-то полезное.

К экстремальным относился и «протокол мобилизации», который можно было использовать в тех случаях, когда сотрудник считал, что вероятность того, что некая странность в самом деле является контактом, достаточно велика, и хотел привлечь к работе над ситуацией других сотрудников, отрывая их от своей работы. Кроме тренировки в отработке этого протокола, такие ситуации можно было использовать и для знакомства с другими сотрудниками. Существовали, видимо, какие-то графики и соображения, в соответствии с которыми сотрудники знакомились друг с другом, но ситуация отработки протокола мобилизации имела прелесть незапланированной спонтанной встречи. Пару раз я и сам участвовал в тренировках такого рода, инициированных другими сотрудниками. Налаживание горизонтальных связей между сотрудниками не особенно приветствовалось в Службе в силу определенных причин, но несколько интересных знакомств у меня, тем не менее, таким образом завязалось.

Вообще со временем до меня дошло. Что сотрудник сотруднику рознь. Даже странно, что это до меня дошло так поздно.

Конечно, немало времени Алекс уделял тому, чтобы помогать мне совершенствованию навыков формирования сети информаторов и анализа поступающей от них информации. Первым делом он разъяснил мне, что нет смысла заводить тех информаторов, которым ты не доверяешь. Слово «доверие», правда, понималось довольно специфически.

- Видишь ли, - разъяснял Алекс, - ты никогда не сможешь так глубоко проникнуть в секреты мастерства шахматистов, летчиков-испытателей, мэров городов или заводчиков собак, чтобы суметь заметить что-то странное в их жизни, в их работе, в их рассказах. Но в этом и нет необходимости, так как они сами прекрасно смогут сделать это, если достаточно наблюдательны, достаточно проницательны, профессиональны. И в общем таких людей много. Если человек хорошо знает свое дело, и если он обладает приличным здравым смыслом, то он сам заметит странное и скажет об этом. Поэтому «доверять» информатору означает для нас «предполагать, что он достаточно адекватен, чтобы заметить странное». И чисто технически, на первом этапе работа траппера…

- Кого? – перебил я его.

- А, ну… трапперы, так мы называем тех сотрудников, которые занимаются только такой вот работой, как у тебя – создание сети информаторов, первичный анализ…

- Есть сотрудники и более высокого ранга, правильно? – уточнил я.

- Ну разумеется!

Его удивление моей тупостью было неподдельно, и я отдал себе отчет, что лишился несколько очков.

- Так вот, на первом этапе работа траппера над поступающей информацией крайне проста, ее могу бы выполнить и доисторический компьютер – просто вычленять слово «странно». Очень просто. Если твой информатор рассказывает о летающих тарелках, которые садятся на крышу его дома, если с ним общаются зеленые гуманоиды, если он подозревает диверсии темных сил, если он разоблачает заговоры политиков, то ты можешь кивать ему, поддерживать его, подзадоривать или, наоборот, выражать скепсис, но весь этот мусор ты просто выкидываешь из правого уха в тот же миг, как он влетел в левое. Но если сантехник Джо, делясь с тобой историей о том, как он ремонтировал унитаз в доме миссис Паркинсон, скажет слово «странно», то ты включаешься и фиксируешь поступление «события нулевого уровня». Твоя работа с этого момента началась, в своем отчете ты обязан открыть файл с информацией по данному случаю.

- Все эти файлы потом архивируются?

- Умм, - кивнул он, вгрызаясь в бифштекс, пользуясь подвернувшейся паузой.

Мы сидели с ним в микроскопическом ресторанчике мелкого японского городка Химэджи. Кроме нас тут не было никого, а если бы и был кто-то, это было бы все равно – найти в маленьком японском городке человека, способного понять беглую английскую речь сложнее, чем динозавра.

- «Событие первого уровня», - продолжил он, возникают тогда, когда в результате проведенного тобою анализа выясняется, что найти рациональное объяснение не удалось. О таких событиях необходимо сообщать согласно соответствующему протоколу, а не просто архивировать.

Разговоры с Алексом составляли небольшую, но значимую часть моей жизни, моих первых трех лет работы в Службе. Встречались мы с ним по его инициативе в самых неожиданных местах. От него я получал не просто информацию, но нечто большее. Я получал от него знания о том, как сотрудники интегрируются во внешний мир, с какими проблемами сталкиваются и как их решают. Он был идеальным наставником, не блокируя инициативы своими советами, но мягко корректируя.

К примеру, одно из первых своих свершений на поприще интеллектуального роста я осуществил в первые же дни начала работы. Я решил, что совершенно необходимо узнать наше место во Вселенной. Я обнаружил, что наша галактика, Млечный Путь, вместе с еще двумя крупными галактиками – Андромедой и Треугольником – образует ядро локального скопления галактик, насчитывающего всего около тридцати пяти их штук, из которых тринадцать являются галактиками-спутниками Млечного Пути. Диаметр этого скопления – шесть миллионов световых лет. В свою очередь, это скопление является частью гигантского супер-скопления галактик диаметром в сто миллионов световых лет, и насчитывающего две тысячи галактик, и наш кластер находится на краю этого скопления. А вот дальше – пустота. Огромное пустое пространство, отделяющее нас от других суперкластеров. Оказывается, материя распределена во Вселенной более или менее равномерно, если рассматривать ее на масштабе один гигапарсек, то есть около трех миллиардов световых лет, что является, конечно, крайне грубым способом посмотреть на Вселенную, учитывая, что ее диаметр составляет около четырнадцати с половиной миллиардов световых лет, а при более детальном рассмотрении оказывается, что во Вселенной есть как скопления материи, так и грандиозные объемы пространства, почти полностью ее лишенные.

Я показал свои записи Алексу, но увидел лишь добродушную усмешку. Он пояснил, что для нашей работы гораздо полезнее может оказаться умение ездить на лошади или понимание принципа работы двигателя внутреннего сгорания, поскольку именно это соприкасается с нашей жизнью неизмеримо больше, чем галактики и звезды. Тем не менее, подчеркнул он, никогда заранее не знаешь, какие знания окажутся полезными, поэтому в Службе ценится и приветствуется энциклопедичность. Дальнейший разговор показал, что его познания в астрономии имеют поразившие меня масштабы и степень детализации. К примеру, он легко перечислил процентный состав атмосферы Меркурия, в то время как я и не догадывался о ее существовании.

Жить нравилось. Жизнь удавалась. Я учился всему, чему хотел, я путешествовал и много общался с людьми, количество и качество моих информаторов росло, чему я тоже был обязан отчасти Алексу, который разрушил мой инстинкт накопления. Он предложил безжалостно избавляться от информаторов, в речи которых слово «странное» встречалось слишком часто. Он уподобил их плохо откалиброванному прибору.

Так прошло три года, пока в один прекрасный момент я не понял, что являюсь не столько одним из сотрудников Службы, сколько одним из полных кретинов. Но меня это не только не расстроило, а наоборот, обрадовало, так как поняв это, я понял и то, как это исправить. В конце концов, заключил я, тот, кто позволяет делать из себя кретина, этого и заслуживает. К очередной встрече с Алексом я подготовился, как к решающему бою в своей карьере.

Мы встретились в Сеуле, по обыкновению в небольшом ресторанчике далеко от центра, на самом берегу широкой реки, рассекающей город пополам.

Я достал из кармана диктофон, включил его и водрузил на стол.

- Это... что, зачем? – нахмурился он.

- Спасение утопающих, дело рук самих утопающих, - отчеканил я. Начитанность Алекса была колоссальной, и я не сомневался, что он знает – откуда это, и поймет, таким образом, мою мысль и мои намерения.

Но он сделал вид, что не понял.

- Это... неприемлемо, - официально заявил он, указывая на диктофон. – Это противоречит протоколу, ты это знаешь, ты читал правила.

- Я читал правила, - спокойно согласился я, не выключая диктофона. – Я читал также то, что размещено на третьей странице обложки.

- Что бы ни было написано..., - начал он несколько угрожающей интонацией, но я его перебил.

- Алекс, этот диктофон после нашего разговора возьмешь ты, и ты используешь запись нашего разговора для того, чтобы дать мне то, что я хочу.

- Дать тебе, что ты хочешь? – недоуменно переспросил он.

- Вот именно. То, что я хочу.

- И... что же это, позволь узнать?

- Алекс, я отправлял отчеты о своих событиях, ты это знаешь. Знаешь ты также и то, что многие события нулевого уровня не находили никакого отражения в моих отчетах, и ты относился к этому спокойно.

- Да, - согласился он. – Несмотря на то, что согласно правилам «нули» должны кратко описываться, сопровождаться тэгами и уходить в архив, нам всем понятно, что мусора там... подавляющее количество, и последующему анализу эти отчеты едва ли подвергаются, разве что общей машинной обработке, поэтому мы в принципе не настаиваем на соблюдении этого правила. Время сотрудников для нас ценно... и что?

- Трапперы, это первый, низший уровень сотрудников, не так ли?

- Да, так.

- Следующий уровень, это те, кто анализирует информацию о событиях первого уровня?

- Да, в том числе они делают и это.

- Если мы – трапперы, то они...

- Кондоры. Ну, аналогия проста: трапперы ползают по земле и расставляют ловушки для дичи, а кондоры парят сверху и смотрят, где что попалось, - пояснил Алекс.

- Прекрасно. Я хочу... ты спрашивал, чего я хочу...

Алекс слегка наклонил голову, словно приглашая меня говорить дальше.

- Я хочу стать кондором. Я... нет, ты погоди, - остановил я его, заметив, что он что-то хочет сказать с выражением лица, не предвещающем ничего благоприятного, - я хочу стать кондором, и я достоин этого и докажу это.

Выражение его лица не изменилось и я стал брать быка за рога.

- Первое, что я хочу тебя спросить, Алекс, это... скажи, могу ли я узнать о задокументированных и подтвержденных фактах контакта?

- Почему ты думаешь, что они есть?

- Если бы их не было, какого черта тратились бы значительные средства на поддержание работы Службы на протяжении десятков лет?

Алекс на секунду задумался.

- Это не такая уж большая цена за то, чтобы иметь шанс не оказаться беспомощными в самый ответственный момент.

- Ерунда. Если посмотреть, финансирование каких важнейших объектов замораживается, становится ясным, что должен быть серьезнейший стимул для того, чтобы столь экстравагантная, на грани клиники, организация получила финансирование из бюджетов стран, не смотря на кризисы и прочие коллизии. Поэтому, Алекс, не оскорбляй меня, пожалуйста. Факты контакта есть, и более того – они многочисленны, так как страшилкой двадцатилетней давности сейчас никого не смутишь.

Я выжидательно посмотрел на него, но он ничего не ответил, продолжая лишь смотреть в ответ слегка потяжелевшим взглядом.

- А откуда взялись десятки лет? – поинтересовался он.

- Бункер в Сингапуре. Его могли построить только одновременно со строительством фундамента дома, никак иначе. Я поинтересовался и узнал – этот микрорайон старый, ему больше двадцати лет.

Алекс продолжал держать на мне свой взгляд, и казался непробиваем.

- Кстати о бункере… ты не подскажешь, в каком именно доме этого микрорайона и в какой квартире живет тот сантехник, ну или электрик… я не знаю – тот, который хранит у себя ту тетрадь с правилами Службы?

Я постарался задать этот вопрос с максимально слащавой невинностью, чтобы контраст получился максимальным.

Контраст получился. Алекс напрягся, лицо заметно покраснело.

- Почему… ты решил… это? – только и выдавил он. – Кто тебе сказал? – добавил он, и мы оба поняли, что он прокололся.

- Мне никто не сказал, Алекс, расслабься. Просто это очевидно. Система отбора сотрудников у вас отличная, великолепная. Но ни одна система не может работать без ошибок. Поэтому тетрадь просто не может лежать в бункере, она не должна там храниться. Ее должны приносить и уносить. Приносить к тому времени, когда новый сотрудник придет ее читать, и уносить после этого. Это нельзя делать через дверь офиса, так как тогда это можно было бы проследить. Да и зачем, если имеется разветвленная сеть подземных ходов? Да пусть и не сеть, а парочка. Достаточно, чтобы они имели еще один выход. Сантехнику или электрику положено бродить в подвалах, это не вызовет подозрения, если сантехник ползет в подвал, откуда через систему потайных шлюзов он войдет в бункер.

Алекс не произнес не слова, и я продолжил.

- Насчет протоколов. Экстремальные протоколы, это, конечно, полная чушь, фикция. Нет, они конечно есть, так как я видел результат, но этот протокол – там, в Токио, задействовал ты, а не я. И это совершенно разумно. Было бы глупо доверять новым сотрудникам такие возможности. Но при этом очевидно, что подлинные протоколы отличаются от фиктивных не слишком слабо, чтобы их можно было подобрать перебором, но и не слишком сильно, чтобы не впустую было потрачено время на их изучение. И еще…

Я посмотрел в глаза Алексу, и мне стало немного не по себе, ведь передо мной сидел человек, возможности которого весьма велики, а во взгляде его сейчас не было привычной дружественности. Сейчас там был только рентгеновский аппарат, просвечивающий и сканирующий меня с единственной целью – принять правильное решение, и мне не хотелось думать о том, что будет, если правильным он сочтет негативный ответ на мой запрос.

- … еще, - все-таки продолжил я, - поскольку горизонтальные контакты между трапперами не то, чтобы запрещались, о не приветствуются, это приводит к высочайшему уровню разобщенности «внизу» систему, и из этих самых общих соображений легко понять, что эта разорванность внизу должна компенсироваться широкими горизонтальными связями на следующем уровне, чтобы система оставалась устойчивой и управляемой. И это еще одна причина того, что я хочу уйти выше. Мне хочется развития, Алекс, я могу быть полезен, мне нужно расти, развиваться. Я совершенно, поверь мне, совершенно не хочу шпионить и вообще лезть туда, куда меня не просят, но пойми меня – мозг – не собачка, его на привязь не посадишь. Мой мозг работает, и я начинаю многое сопоставлять и видеть, даже не ставя перед собой такой явной цели.

Я откинулся на спинку стула и замолчал. Кажется, я все сделал и сказал правильно, но молчание Алекса меня начинало все более и более тревожить. Я был далек от того, чтобы недооценивать его интеллект и знания, и даже при этом я понимал, что недооцениваю его. На своем уровне ума и компетенции я не мог и представить, какие хитросплетения аргументов и контраргументов бесновались сейчас в его голове. Я знал только, что их немало, судя по тому, что он продолжал сидеть молча и неподвижно, и меня это несколько пугало.

Кроме того, я стал понимать, что недооценил или переоценил его компетенцию. В моем представлении он должен был, в конечном счете, взять диктофон и передать запись кому-то наверх, где решались такие вопросы. Но пока что он совсем и не обращал на диктофон внимания. Значит, он или сам может принимать такие решения, или, наоборот, не уполномочен даже вносить такие предложения.

Молчание затянулось. Словно машинально, Алекс взял диктофон и стал задумчиво крутить его в руках, продолжая молчать. Так покрутил, эдак покрутил, поцарапал ногтем, снял крышку аккумулятора, вынул его, покрутил в руках, сунул в стакан с чаем… Внутри у меня что-то немного сжалось… Вытащил CD-карточку, покрутил ее так, покрутил сяк, разломал на две части… на четыре… и сунул туда же, в тот же чай.

Стул подо мной стал очень жестким, а воздух в ресторане слишком жарким.

Остатки раскорёженного диктофона он, конечно же, тоже меланхолично спустил в чай.

- Ты все хорошо посчитал, - спокойным, ничего не выражающим тоном произнес он. – Думаю, что если бы ставил перед собой такую цель, то посчитал бы и еще больше всего. Пользуешься информацией ты неплохо…

- Я не хочу, чтобы ты воспринимал это как акт враждебности, Алекс, - примирительно пробормотал я. – Я не хочу идти против правил, против тебя или против Службы. Я просто хочу интересной работы, и хочу приносить пользу. Кстати, кто такой Стэн?

Я внимательно следил за лицом Алекса и обратил внимание на то, что его ресницы дрогнули. Значит, у него есть неслабая эмоциональная реакция на это имя, значит этот человек в самом деле существует, и видимо Пусси и Эмили – тоже реальные люди, значит эта шутливая (?) перепалка меду ними не где-то, а в Тетради, тоже реальна, и она очевидно отражает наличие как минимум двух соперничающих сторон или позиций внутри Службы.

Я пропустил момент, когда Алекс взглянул мне в глаза, и только сейчас увидел, что он смотрит в меня в упор.

- Продолжаешь вычислять, - спросил он, и показалось мне, или в самом деле в его голосе появился оттенок теплоты?

- Продолжаю, - покорно согласился я. – Внутри Службы две или больше партий? – пошел я напролом.

- Больше, - лаконично ответил он.

И тут у меня сначала отлегло, и даже возникла бурная радость, ведь он ответил, не важно что, но ответил, значит… значит что? Радость поулеглась, и снова возникла тревожная неуверенность. Он для того мог и начать отвечать что угодно, чтобы расслабить меня и усыпить, заставить поверить, что понят и принят.

- Все вычисляешь? – немного насмешливо повторил он вопрос.

- Вычисляю. Пока не могу понять, является твой ответ чистой монетой или ловушкой. Если ловушка, то… на кой черт тебе это надо? Мы слишком неравны ни в чем. Создавать ловушку и усыплять мою бдительность… это лишено, таким образом, конструктивного смысла. Просто для садистского удовольствия? Чушь, ты добрый человек. Значит твой ответ искренний. И зачем бы тебе вести эти разговоры, если бы уничтожение тобой диктофона означало отсутствие у тебя полномочий ставить такие вопросы? Незачем. Значит работает вариант два – ты сам имеешь право принимать такие решения.

Я подобрался, уселся поудобнее, воткнул вилку в остывший пельмень в остывшем супе.

- Я принят! – Торжествующе объявил я, даже не удосужившись посмотреть на его лицо, чтобы продолжить свои вычисления.

Вычисления закончились, и даже если я что-то не учел, и если в итоге мое предприятие лопнет самым постыдным образом, стыдно-то мне и не будет. Я сыграл свою игру так, как хотел, и так, как смог, и это чувство «глубокого удовлетворения», как сказал бы известный деятель, сделало невозможными и бессмысленными дальнейшие метания.

Холодный вантон-суп оказался очень вкусным. С прихлюпыванием и чавканьем я дожрал его, отложил ложку в сторону, откинулся на стуле и спокойно посмотрел на Алекса.

- У меня есть для тебя работа, кондор, - произнес он и, положив на стол руки и облокотившись на них, начал говорить, аккуратно подбирая слова.


Глава 03.


Почти истерические реакции Анри привели меня в некоторое замешательство, и я решил, что будет лучше, если я не буду совать свой нос туда, куда меня не просят. Я подстроил так, будто случайно столкнулся с Анри у входа в гестхауз, растопырился так, чтобы он не мог проскользнуть мимо меня, и в пространно-путаных выражениях заверил его, что уважаю их с Гансом прайваси, что мне очень интересна тема фантазирования о будущем, и я намерен ею и ограничиться. Не могу сказать, что этот мой демарш как-то существенно улучшил диспозицию. Анри перекосился в какой-то странной гримасе, видимо должной означать готовность к мирному существованию, и уструячил прочь. Сегодня его шарниры казались особенно разболтанными.

В общем, меня гораздо больше беспокоили отношения с Гансом. Мне было интересно с ним общаться, и я даже пожалел, что он в порыве неуместной правдивости зашел дальше того, что ему самому, возможно, казалось допустимым. Так или иначе, я просто решил сделать вид, что ничего не произошло, и самоограничиться уже обсуждаемыми вопросами о прогнозировании будущего, предоставив ему самому решать остальное.

За исключением этого моего утреннего выслеживания Анри, больше ни с тем, ни с другим мы сегодня не пересекались. Погода была отличная, ветра, в отличие от вчерашнего дня, не было почти совершенно, и, позавтракав, я в девять утра ушел к шестому озеру. Обычно туристы туда не доходят – далековато для них, да и престижа никакого. В стандартном плане у них обычно стоит подъем на Гокио-ри и, у наиболее крепких, перевал Чо-ла, через который они уходят из долины Гокио в направлении Лобуче. Там, как правило совершенно свинско-сарайных условиях (так как единственный нормальный гестхауз там небольшой, и постоянно забит), они проводят одну-две ночи, посетив Кала-Паттар, откуда открывается отличный вид на Эверест, после чего опухшие и ополоумевшие от горной болезни, холода, бессонницы и дикого дискомфорта несутся лавиной назад, к Намче, откуда валятся дальше в Луклу и Катманду. То, насколько глубоко они ужалены в голову теми условиями, в которых им приходится жить на пути к Кала-Паттару, видно потому, что даже двигаясь по жаре в районе Пангбоче и Намче, они не в состоянии стащить с себя теплую одежду, и так и идут, потея, судорожно цепляясь за свои бессмысленные лыжные палки, и передвигая свои бессмысленные тяжелые ботинки.

Шестое озеро Гокио – просто оазис тишины, спокойствия и потрясающих видов на гигантский ледник и гигантский массив Чо-Ойю. Времени здесь нет вообще. Тысячу лет назад или тысячу лет спустя – здесь было и будет все в точности так же, так что было очень легко представлять, что сейчас будущее. Сидя с блокнотом на прогретой солнцем сухой траве, я размышлял о том, какие еще принципы будут присущи тому обществу будущего, в котором напрочь исчезнет сексуальное ханжество. Потребовались некоторые усилия, чтобы вновь представить сексуально свободное общество. Я отчаянно помогал себе зрительными образами, но получалось так себе – хвост вытаскиваю, нос увязает.

Вот я возвращаюсь в гестхауз, и перед входом на столе сидит голая та девушка американка с раздвинутыми ножками, и разговаривает с мужем, сидящим на лавке, а перед ней стоит симпатичный непальский портер со спущенными штанами. Он положил ей руки на ляжки и неторопливо трахает ее. Мимо проходят туристы, и аккуратно обходят их, чтобы не толкнуть. Тот норвежец лет тридцати, что сидел вчера за соседним столом, подходит сзади к непальцу, присаживается на корточки и начинает нежно и страстно целовать ему попку. Он с таким удовольствием тискает ее, целует, трется лицом, что мне тоже уже хочется, но мое внимание отвлекается на болтающиеся голые ножки американки, и я присаживаюсь на корточки рядом с норвежцем, беру ее лапку и начинаю целовать.

В двери показываются еще люди, и им неудобно обходить нас. «Давайте передвинемся на тот дальний стол», предлагает муж американки, и мы встаем и перемещаемся туда. Так как норвежец уже стал мастурбировать, он идет с торчащим членом. Пожилая итальянка притормаживает его поглаживает его член, что-то говорит по-итальянски своим соседкам, те одобрительно кивают...

Удерживать эту картину цельной удавалось не без проблем. Стоило перевести внимание на что-то одно, все остальное начинало словно рассыпаться – настолько нереально все это в настоящем времени. Но все же мне постепенно удалось вжиться в этот образ, и необычное чувство свободы и удовольствия стало растекаться по моему телу и даже как-то распространяться вне его. Постепенно я смог различить удовольствие как чисто телесное ощущение, возникающее от поцелуев красивой ножки американки, от созерцания красивой попки непальского парня и от того, как его смуглые руки вцепились в белые ляжки; и есть еще удовольствие, как эмоциональное состояние свободы и наслаждения свободой, и вот оно как раз воспринималось как такое, которое не ограничено рамками тела.

В этом наслаждении свободой была примесь чего-то, не имеющего отношения к сексу, и стоило мне только задуматься об этом, как сразу же стало ясным, что это наслаждение, связанное со свободой от постоянного напряжения ожидания агрессии. Свободе секса непременно должна развязать сотни, тысячи психологических узелков в психике человека, из-за чего попросту исчезнут тысячи источников враждебности, негативного отношения. Может быть это можно как-то вывести чисто логически, в чем я сильно сомневаюсь, но сейчас я не нуждался в логике, сейчас я был человеком, живущем в сексуально-свободном обществе, в котором отношение мужа к трахающейся жене ничем не отличалось от того, как если бы его жена просто перекинулась словом с соседом. Удовольствие от разговора – удовольствие от секса. Явления оного порядка, совершенно естественно.

Я сейчас был человеком такого общества, и я не нуждался в логике, я просто знал, чувствовал, что между нами нет причин для вражды или осуждения. Ценность удовольствия осознается всеми. Потребность в удовольствии разделяется и уважается всеми. Вот… вот что-то я уловил, что-то такое, что родилось прямо во мне сейчас… так это оно и есть – свобода от осуждения за то, что живешь, что получаешь удовольствие. Выражать недовольство самим фактом того, что кому-то приятно – асоциально. Чувство защищенности. Трахаешься себе на столе, прохода не загораживаешь, и замечательно. Загородил проход – мешаешь – ну просто все как-то подвинутся, как-то разместятся так, чтобы минимально мешать друг другу, как сейчас мы вечером все распределяемся по столам и лавкам, чтобы ужинать, разговаривать, читать.

[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

От области прохладного наслаждения свободой в глубине груди отделился протуберанец тревожащего, беспокоящего, и мне стало ясно, что это чувство ужаса – от того, как же могли люди жить раньше – сжигали ведьм, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Я отвлекся от этого протуберанца, отмахнулся от него, мне было неприятно думать об этом, как тебе неприятно представлять сжигаемую на костре женщину. Я знал всем своим существом, что дети, в которых с самого нежного возраста уничтожают сексуальность, испытывают страдания, сопоставимые со страданиями сжигаемых женщин. Я воспринимал это сейчас с болью, как невыносимое варварство.

Эта ясность – про детей – принесла неожиданное освобождение. На людях, конечно, никто не признается в том, что у него возникают сексуальные чувства к подросткам и детям, и большинство никогда не признается даже самому себе в этом, но в глубине каждый о себе это знает, и это является источником психотических состояний. А сейчас это полностью ушло. О чем беспокоиться, если секс, это самая естественная вещь в мире [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

Устав сидеть, я встал и прошел немного вниз, в сторону базового лагеря Чо-Ойю. Я опасался, что от физической активности устойчивость ясностей начнет падать, но ничего подобного не произошло. Видимо, я перешел некую грань устойчивости.

Редкие порывы ветра приятно охлаждали, и так как на этой высоте в безоблачную погоду солнце жарит очень серьезно, то это было очень здорово. Ветерок пролетал, увлекая за собой травинки, и они издавали очень приятное шебуршание. В этой абсолютной гималайской тишине каждый звук становился удивительно отчетливым и многогранным. Словосочетание «шелест травы» казалось удивительно плоским и беспомощным средством описания этого густого набора звуков, и в этот момент еще одна ясность поразила меня, возникнув из ниоткуда.

Удивило то, что ясность появилась значительно раньше, чем я сформулировал ее в виде слов. Вообще описать, что такое «ясность», мне никак не удавалось, она была чем-то таким… «вещью в себе», чем-то фундаментальным, а слова лишь облекали ее, оформляли, делали объектом анализа.

Ясность возникла насчет того, что право человека на тишину является таким же неотъемлемым, как и… я не стал придумывать сравнения. Неотъемлема. И мне стало самоочевидно, что люди будущего, которые так ценят свою свободу, обязательно должны уделять огромное внимание прекращению беспокоящих звуков. Хлопающие двери, гудки машин, громкие крики, громыхающие грузовики, громкоговорители на улицах, открыто звучащее радио в общественных местах, и прочее и прочее – все это уйдет в прошлое. Уборщица, моющая пол в ресторане, не будет иметь скрипящую обувь и дребезжащее ведро. Аккуратно и последовательно люди начнут удалять лишние звуки из своей жизни, и пространство все более будет наполняться живыми звуками природы – шелестом трав и листьев, скипом качающихся веток, журчанием ручья, мягчайшими звуками шлепающих по земле лап собак и девочек.

Как будто кусочки паззла складывались в одно целое – так одна ясность пристраивалась к другой, и образ человека из будущего постепенно обретал плоть и кровь. Куда бы ни обращалось внимание, всюду возникали ясные представления. Работа. Разумеется, люди не будут работать больше трех-четырех часов в день, ведь иначе им попросту не будет хватать времени на реализацию других интересов, с чем не согласится человек, живущий в обществе, где так ценится личная свобода.

Мысли прыгали, как кролики, пока я шел обратно. Вольные допущения чередовались с безусловными ясностями, а потом я устал, и просто гулял без мыслей, наслаждаясь новыми степенями свободы. И еще сильно захотелось жрать, так что, ввалившись в гестхауз, я быстро переоделся, выпил бокал Don Barroso за неимением лучшего, и с плотоядным предвкушением стал ожидать цыпленка по-киевски и томатный суп.

Ощущения сытости приятно растекались по телу, стала наваливаться сонливость, и когда она усилилась, я завернулся в свою красную пуховку, откинулся на мягкую спинку и, скрестив на груди руки, стал погружаться в дремоту, когда дверь в ресторан открылась, и в нее вошла девушка в ярко голубой шапке, бело-голубой ветровке и белых штанах. Так ярко обычно туристы не одеваются, и во мне зашевелился инстинкт самца, но сонливость была сильной, а девушка быстро взяла на ресепшн ключ от комнаты и ушла.

Позже…

Сквозь полусон я видел, или не видел, а слышал, как в ресторан время от времени кто-то входил, кто-то выходил; долетавшие до меня фразы причудливо сплетались со звуками порывов ветра за окном и со скрипом стульев, и я вяло думал, что таких стульев не может быть в будущем, будут только нескрипящие. Солнце сместилось ближе к Гокио-ри, и теперь струячило прямо через окно на меня. Становилось жарко, возникало вялое желание закрыть занавеску, но набегало облачко, и становилось хорошо… хорошо, что близилась середина мая, и туристы исчезали из трека просто на глазах. Особенно меня порадовало исчезновение русских групп, как только кончились майские праздники… русские… что-то такое далекое, ушедшее в небытие…

Что-то мягко толкнуло меня в плечо, в сознании возникли завихрения и снова улеглись… запах чего-то свежего, приятный запах… из кухни? Из окна? Нет, он материализуется прямо из воздуха… хорошо, когда можно вот так удобно и в тепле валяться тут, полусидя, облокачиваясь на теплую, упругую и приятно-пахнущую подушку… прошло еще несколько секунд или несколько десятков, прежде чем слова «упругая» и «приятно-пахнущая» начали посверливать эдак мой мозг. Потом до меня дошло, что ничего такого существовать не может. Но оно определенно вот тут есть! С усилием продирая глаза и вытаскивая себя, как Мюнхгаузен, изо сна, я окончательно проснулся и с ужасом, переходящим в возбуждение, осознал, что всей своей тушей придавил ту самую девушку!

- Клэр, - произнесла она, увидев, что я просыпаюсь.

- Клэр… сегодня жарко, минутку… - пробормотал я еще плохо слушающимся языком.

- Да, ничего так , - бодро подтвердила она, словно поставив своей целью выглядеть контрастным живчиком на фоне моей бегемотно-растекшейся туши.

Наконец я окончательно пришел в себя, и не без сожаления убрал руку с ее ляжки, на которую я, оказывается, опирался.

Еще спустя несколько секунд до меня дошло, что одинокие девушки-туристки не приваливаются к незнакомым туристам.

- Клэр? – переспросил я.

Она приподняла брови, чему-то удивляясь. И чему она могла удивляться, не моей же тупости? Увы, кажется именно ей. Тут меня долбануло прозрение.

- Ганс? – вкрадчиво спросил я.

- Скорее Анри. Его несколько беспокоит то, что ты втерся к Гансу, и он попросил…

- Втерся? – с обидой переспросил я. – Впрочем… - я махнул рукой, - Анри сразу меня невзлюбил.

- А Ганс тебя сразу взлюбил что ли? – ехидно поинтересовалась она.

- Насколько я помню, нет, - спокойно возразил я. – Просто мы постепенно разговорились.

- И давно ты тут сидишь?

- Нет… думаю, часа полтора.

- Я имею ввиду тут, в Гокио, в треке, в Непале, - уточнила она.

- А, ну… уже месяц почти.

Тут я заметил, что у нее очень длинные ресницы и голубые глаза и пухлые губы, и невольно задержал взгляд на ее лице. Она оставалась совершенно невозмутимой. Похоже, она была лишена очень распространенного у очень красивых девушек комплекса неполноценности, когда они считают себя дурнушками и смотрят в рот любому мудаку, который соизволит обратить на них свое внимание.

В этот момент я почувствовал классический диссонанс, одновременно обрадовавшись и огорчившись. Обрадовалась моя светлая и добрая половина – приятно видеть сильную, красивую, независимую девушку. Возникает симпатия к ней, хочется в чем-то помогать, защищать. Огорчилась моя темная, ублюдочно-мужицкая половина, ведь сильную и независимую девушку трудно подчинить, сделать из нее свою подстилку, привязать к себе. Неожиданно вспомнилась фраза Ганса о ревнивом Анри. Не та ли собака тут зарыта?

И что же, это отпуск такой длинный? – продолжала расспрашивать она.

У меня вся жизнь – отпуск, - привычно похвалился я.

Я очень часто вел беседы в этом направлении, и дальнейшее развитие вопросов-ответов очень хорошо себе представлял, как шахматист, изучивший дебют до …надцатого хода. Действительно, беседа быстро ввалилась в одно из русел, и уже спустя пять минут я со знанием дела и разными прикольными деталями рассказывал ей о своем бизнесе – сети VIP-вилл для богатых людей. В какой-то момент она, видимо, поняла, что это все по-настоящему, и ее интерес к моему бизнесу в тот же миг испарился.

А ты как живешь, чем дышишь? – поинтересовался я.

Она усмехнулась, бросив на меня двусмысленный взгляд, ни один из смыслов которого я и приблизительно не понял, и спокойно закрыла тему, небрежно бросив «не будем об этом».

Ты уверенный в себе человек, - констатировал я.

К этому моменту доктор Джекил во мне уже давно и с позором изгнал призрак Хайда, и эту фразу я произнес уже с отчетливо переживаемой симпатией.

- Вагинальным идиотизмом не страдаю, - сказанула она и пояснила, увидев мое замешательство, - ну есть такие женщины, которых хлебом не корми, дай только посентиментальничать на счет своей глупости: «Ой, гы-гы, я такая глупенькая»… мужчинам такие нравятся…, - подытожила она, бросив на меня подозрительный взгляд.

- Таких большинство, - согласился я. – Я имею в виду женщин… мужчин, впрочем, тоже, которым нравится такое самоуничижение женщин.

- Тебя заинтересовала тема эволюционных шагов, - перешла она к делу, чему я обрадовался.

- Как ни странно, да. – Улыбнулся я. – Хотя поначалу… как-то странно это было, случайный разговор… слушай, э… Клэр, послушай, я сегодня был на шестом озере и обдумал… нет, не то слово, понял кое-что. Ганса нет, а ты есть, давай я тебе расскажу?

Клэр пожала плечами, и так как это не было, очевидно, знаком отказа, я позволил себе интерпретировать его, как знак согласия, после чего рассказал ей о том, что пережил и обдумал там.

Когда я закончил, пару минут после этого она молча сидела, и я подумал, что лучше ее не дергать, а дать ей возможность без помех составить свое впечатление.

Разрывы в тканях времени зарастают, - наконец произнесла она.

То есть… ты на моей стороне, - улыбаясь, произнес я.

Она изумленно взглянула на меня, повернувшись, но я не собирался ее выпускать.

- Клэр, нам обоим ведь понятно, что ты решила сама создать обо мне впечатление, послушав противоречивые рассказы Ганса и Анри, ну и поскольку сейчас ты решила рассказать мне что-то, значит, ты воспринимаешь меня всерьез, значит, ты на моей стороне.

- Я ни на чьей стороне, - как-то грустно произнесла она, - а что касается всерьез, то это как раз Анри воспринимает тебя всерьез, и мне ясно, что для этого есть основания, но просто…

- Что «просто»? – осторожно поинтересовался я.

- Да ну… какого черта, вот…

- Аа…, - с усмешкой протянул я. – Боюсь, насколько я знаю Анри…

- Да ты не знаешь ты его, - перебила она.

- Ну… ладно, не знаю. А что с разрывами?

- Я уже сказала, они зарастают.

- А что за разрывы?

- В ткани времени, - меланхолично повторила она.

- Клэр:), - улыбнулся я, - объясни.

- Я плохо объясняю. Я не знаю, с чего начать.

- Говори что захочется, - предложил я.

- Ты понимаешь, что нет отдельно пространства и отдельно времени?

- Ого..., - уважительно протянул я. – Внушает…

- Ты думаешь, я вожу тебя за нос? - с немного капризной интонацией спросила она. – Я же говорила, я плохо объясняю.

- Нет, Клэр, нет, погоди, не обижайся..., - я положил руку на ее ладонь, немного сжал и мягко отпустил. – Я тебя ни в чем не обвиняю, просто я…, как бы сказать, человек очень прагматичный, человек «от сохи», и мне интересно в основном то, что касается меня непосредственно. Единство пространственно-временной ткани меня интересует только тогда, когда во мне пробуждается интерес к физике, но сейчас я не хотел бы погружаться в релятивистские построения, сейчас меня интересую те явления, те переживания, которые относятся к воображению себя человеком будущего, понимаешь?

- Да я-то понимаю, - вздохнула она. – Это ты не понимаешь.

- Ну хорошо, - примирительно сказал я, - ты говоришь, я слушаю и не перебиваю, хорошо?

Она как-то неуверенно оглянулась, и кивнула.

- Это не «воображение» себя человеком будущего, как ты выразился. Это другое. Когда ты что-то воображаешь, ты можешь строить мысли, образы, но все это не проникает в тебя глубоко. Это скользит по поверхности и, по большому счету, ничего не меняет ни внутри, ни вовне тебя. И совсем другое дело, когда ты настолько начинаешь проникаться будущим, что именно становишься человеком таким же, с такими же представлениями о мире, с теми же…

- Уверенностями, - не выдержал и вставил я.

- …да, уверенностями. Не просто мыслями и образами, а ясностями, уверенностями. Ты при этом кое-что делаешь. Делаешь в физическом смысле, понимаешь? Ты словно физически склеиваешь что-то в будущем и что-то в настоящем. Это физический процесс, - еще раз акцентированно подчеркнула она. – Вообще в этом нет чего-то уже совсем неожиданного, если подумать. То, что мы называем «психическим», постоянно изменяет окружающий мир, просто мы об этом не задумываемся. Я захотела выкопать яму – и смотри, теперь в земле есть яма! Можно сказать, что яма появилась потому, что я взяла лопату и так далее, но какая разница, какая цепь посредников лежит между моим желанием и ямой? Какова бы она ни была, в начале есть мое желание – чисто психическое явление, а в конце есть яма – чисто физическое. Если бы психическое и физическое не пересекались, то и никаких посредников не могло бы существовать – мир психики просто никак, ничем не мог бы зацепиться за физическое, изменять его. Понимаешь?

- Как ни странно… кажется, да:), - улыбнулся я. – Вообще несколько неожиданный подход.

- Твое тело – это материальный объект, - она легко ткнула пальцем мне в плечо.

- Вполне.

- Язва в желудке – физический, материальный объект?

- Несомненно.

- Стресс – это психическое, имею в виду, чисто психическое явление?

- Понятно. Тоже интересный пример.

- Вот я и говорю, - она наклонилась ко мне и посмотрела прямо в глаза. – Когда мы в себе выращиваем будущее, мы совершаем психический акт, который влечет за собой чисто физические явления, явления в пространстве-времени, в самой ее ткани. Мы образуем склейку, своего рода тяж, соединяющий настоящее и будущее, и вокруг этого выстраиваются, возникают определенные физические и психические процессы. Совершенно удивительные, почти не исследованные процессы.

- Почти? – Мягко уточнил я.

Клэр просто пропустила мимо ушей мой вопрос.

- Согласно теории относительности, вся наша Вселенная, любой объект в ней непрерывно движется в пространстве-времени с одной и той же скоростью. Это скорость раскладывается на четыре составляющие – три пространственные и одну временную. Например, этот гестхауз относительно нас не движется в пространстве, и вся его скорость приходится на временную составляющую – он движется только во времени. Но если мимо нас в ускорителе пронесется электрон со скоростью, почти равной скорости света, то на временную составляющую остается очень мало от полной его скорости, поэтому он начинает очень медленно двигаться во времени. Мы говорим, что его время замедляется. Это известный релятивистский парадокс близнецов. И что же мы делаем, привнося сюда будущее, делая склейку?

Мне хоть и хотелось что-то от себя высказать, но я предпочел промолчать.

- Мы опережаем. Мы двигаемся быстрее этой единой скорости. Это условное движение, поскольку оно возникает за счет хитрости, уловки, за счет склейки, но все-таки формально это и есть движение. А значит, должны быть эффекты, связанные с этим. И они есть.

- Почему должны быть эффекты? – уточнил я.

- Вообще не должны, конечно. Это просто гипотеза, возникшая из аналогии с излучением Вавилова- Черенкова.

Я прекрасно был осведомлен об эффекте Вавилова-Черенкова. Ничто не может двигаться со скоростью выше, чем скорость света в вакууме. Добавка «в вакууме» является ключевой, ведь свет может идти и сквозь чистую прозрачную жидкость, теряя при этом тридцать-сорок процентов своей скорости, и электроны в силу своей природы могут в этих средах двигаться быстрее света. При этом возникает удивительно свечение, испускаемое электронами.

Знал я и о том, что в самых глубоких точках мирового океана есть свет. Вода содержит определенное количество радиоактивного калия-40. При бета-распаде он испускает электроны, и так как скорость этих электронов превышает скорость света в воде (если бы он был там), то и возникает свечение во всей толще воды, которое и улавливают глубоководные обитатели своими огромными глазищами.

Знал, но не стал ее перебивать и останавливать. Мне было приятно смотреть на ее оживленное лицо, на ее глаза и губы. Меня удивило, что она имела не только качественные представления об этом явлении, но она смогла нарисовать конус световой волны, возникающий из-за того, что источник света опережает фронт волны, и показать, что угол конуса зависит от скорости источника.

- Мы опережаем эту скорость, с которой движутся все объекты во Вселенной в четырехмерном пространстве-времени. Опережаем также за счет создания определенных условий, и вокруг нас и внутри нас возникает некий специальный эффект, точнее, разные эффекты. С одним из них, касающегося психического, ты уже знаком, я имею в виду яркое проявление детских воспоминаний, но есть и другие, очень удивительные…

- Расскажешь о них?

Клэр замялась.

- Хотя бы об одном.

- Например, ты можешь начать вспоминать то, что было давно, очень давно.

- В смысле… в самом раннем детстве?

- Нет, в смысле сто, двести, тысячу лет назад, Макс.

Произнеся это, она погрустнела, и я понял, почему. Разумеется, любой человек принял бы ее за фантазерку, как минимум. Но я не стал торопиться с выводами.

Эти… воспоминания, легко ли их начать испытывать?

Да, вполне. У тебя еще не было? :) Будут…

Почему так грустно, Клэр?

Потому что как только это с тобой произойдет, тебе придется доказывать самому себе, что ты не псих. И еще у тебя появится нечто, что ты вынужден будешь скрывать от всех. И это… может быть неприятным.

Да, я понимаю. В общем, у меня и так есть секреты, ну например, коммерческая тайна.

У тебя есть коммерческая тайна от любимого человека? – Удивилась она.

Видишь ли, - я вздохнул и вполне искренне взгрустнул, - у меня нет любимого человека. Ну пока нет…, а если появится, то конечно, мне будет неприятно иметь от него… от нее секреты.

Ну вот видишь…

Разговор как-то стал сворачивать не туда, и я попытался его вернуть.

Ты можешь сказать еще о каком-то эффекте?

Ну… ты видел, насколько физически сильным человеком является Ганс?

Чертовски сильный.

Ну вот…

Да, но Анри!

Анри сдался. Я же говорила, что ткань пространства-времени зарастает.

То есть как дырка в ухе?

Как дырка в ухе, - кивнула она. – Необходимо длительное время поддерживать эту спайку, чтобы она стала постоянной. Но обратного пути нет.

Это и настораживает, и… радует, воодушевляет.

Твое воодушевление поубавится, Макс, если ты отдашь себя отчет, что мы не знаем, возможно, и одного процента тех явлений, которые с этим связаны. Тебе есть ради чего лезть в это?

Ответ требовал раздумий. У меня была пара причин, одной из которых было какое-то врожденное любопытство в познании себя и природы, но было бы достаточно этой одной, если не было бы другой? Этого я оценить не мог, и мне не хотелось, чтобы Клэр почувствовала фальшь, поэтому я предпочел за лучшее промолчать.

- И еще есть кумулятивный эффект, - добавила она, снова со вздохом, повернувшись ко мне полностью, и подложив под себя ногу.

- ?

- Когда две спайки рядом, эффект их влияния усиливается.

- А когда три?

Клэр от чего-то фыркнула и скептически усмехнулась.

Тоже еще усиливается… кажется…

То есть если сейчас здесь, в этом гестхаузе, одновременно находимся я, ты и Ганс, то…

Ну, это слабо влияет. Контакт должен быть более тесным…

Как сейчас у меня и тебя?

Теснее…

Теперь стало немного понятным ее фырканье минуту назад. Если со мной она, по-видимому, не прочь войти в «более тесный контакт», то на роль третьего для нее Ганс вряд ли подходил.

Ясно. Клэр, давай сегодня спать вместе?

Давай, - тут же согласилась она. – Но я не хочу трахаться. Ну пока не хочу. Может, настроение такое, может, горняшка, а может, ты не в моем вкусе.

Достаточно будет, если мы будем просто спать обнявшись? – уточнил я.

Совершенно достаточно. Можем и не спать. Просто нужно иметь… соприкасаться, в общем, потеснее и желательно без одежды.

Это меня абсолютно устраивает, - попробовал пошутить я, но она не обратила на это ни малейшего внимания, и я почувствовал себя несколько плоским и примитивным. Я по привычке воспринял ее неуверенность в словах за стеснительность, но, во-первых, сообразил, что Клэр явно не тот человек, который будет стесняться разговоров о сексе, а во-вторых, я повнимательнее взглянул на ее лицо и понял, что она просто задумчива, может быть, отчасти даже встревожена, и до меня дошло, что мы сегодня будем спать вместе, и вспомнилась ее фраза про один процент известных эффектов. Судя по ее задумчивости, в этот процент кроме приятных явлений типа необычных воспоминаний и физической силы входили и другие.

Вечером, когда все рассосались из ресторана, дверь в мою комнату открылась и вошла Клэр. Точнее, вошел большой ком пухового одеяла, за которым обнаружилась она. Бросив одеяло на кровать, она схватилась за один ее край и вопросительно взглянула на меня. Я ухватился за другой, и мы сдвинули кровати вместе. Она стянула с себя штаны с трусиками, пуховку с футболкой, и осталась стоять передо мной голая. Теперь я отчетливо увидел, что она очень красивая и довольно сильная. Одежда скрывала ее выпуклые мышцы на руках и плечах, ее сильные ляжки и икры. На тяжелоатлета или качка она совершенно не походила, в ней не было этого неестественного нагромождения мышц, но чем больше я смотрел как она встает на колени, как разворачивается, залезает под одеяло, затем выныривает из-под него и берет бутылку колы, тем яснее понимал, что она очень сильная.

Раздевшись, я залез под одеяло и прижался к ней. Она лежала на спине, и я погладил ей живот, положил руку на грудь и немного потискал ее, потом провел рукой по ее ляжкам. Она раздвинула ножки, и я стал пальцами играться с губками ее письки. Свою левую руку она протянула ко мне и, обхватив ладонью мой стоящий хуй, так и держала его, едва заметно сжимая и расслабляя ладонь. Это были очень невинные ласки, и я знал, что мы не будем трахаться, но возбуждало это очень сильно, вот так лежать голыми с этой амазонкой и трогать друг другу голые письки.

- Тебе надо книги писать, - немного насмешливо сказала она, когда я стал ей описывать свои ощущения.

- Мой опыт написания книг не слишком удачен, - признался я. – В четыре года я взял пишущую машинку, стоявшую у нас в шкафу с древних времен, вставил в нее лист бумаги, сел, испытывая сильнейшее желание написать офигенно интересную книгу, и понял, что писать мне совершенно не о чем. Но упорство было мне присуще с детства, и я решил написать фантастический рассказ про полеты в космос. Я быстро придумал про ракету с космонавтами, прилетевшую на неизвестную планету, и неожиданно столкнулся с проблемой имени главного героя. Имя у него должно было быть красивым, сильным, даже героическим. Но это было совершенно невозможным, так как все русские имена были бесконечно далеки от ассоциаций с героическими, а взять иностранное имя я не мог, так как, ничего не зная об иностранцах, я не мог бы писать достоверно. В конце концов я назвал командира ракеты Сергеем Васильевичем… да-да, вот такие у русских имена, - пояснил я, заметив, что она слегка повернула голову, - и это еще не самое плохое… как тебе например Тимофей Аркадьевич?

Клэр фыркнула.

- Ну вот… еще примерно пол-страницы я терпел этого Пафнутия Семеновича, а потом понял, что ведь и другим членам экипажа придется давать имена, и это было уже слишком, и на этом моя писательская карьера завершилась.

Потом мы еще о чем-то говорили, потом еще немного ласкались, и я целовал ее грудки, попку, письку, потом я гладил ее спину и попку, пока она, свернувшись, посасывала мой хуй, а потом мы как-то уснули.

Часа в два ночи я вскочил с кровати с криками. Клэр продрала глаза, схватила меня и силой засунула обратно под одеяло, навалившись на меня сверху.

- Рассказывай, - потребовала она.

- Что, Клэр, что…

- Рассказывай.

- Сон?

- Это не сон, - безапелляционно заявила она, - рассказывай сейчас, пока помнишь детали.

Она права. Это был очень необычный сон. В нем я чувствовал себя настолько реальным, словно вспоминал, а не сновидел. Это был какой-то очень далекий век, может девятый, или одиннадцатый, мне не за что было уцепиться, чтобы определить время. Я был мальчиком, лет десяти, и жил в Индии, и у меня был учитель. В какое-то время учитель пошел на север, в Тибет, с миссией распространения буддизма, но оказались мы почему-то в Японии. Японией управлял император, и он принял нас ласково, поселил у себя во дворце, я и целые дни напролет гулял по дворцу, потом подружился с сыном императора, и тот показал мне новую игру – мы с ним пробирались на маленький остров, стоящий прямо посреди мелкого озера внутри территории императорского дворцового комплекса. На этом островке жили наложницы императора, и мы подглядывали за тем, как они переодеваются, моются. Охрана не обращала внимания, так как сыну императора было позволено все, и он распорядился допускать меня к девушкам. Мне было запрещено заниматься с ними сексом, но я мог сколько угодно раздевать их, трогать, целовать везде их тела, и это было потрясающе классным. Они, в свою очередь, играли со мной и ласкали меня. Но со временем работа моего учителя по распространению буддизма стала встречать все более ожесточенное сопротивление со стороны клана самураев Фудзивара, и в конце концов вспыхнуло восстание. Повсюду воины с окровавленными мечами. Мой учитель убит, сын императора убит, часть наложниц изнасилована и убита, ужас, крики, кровь вокруг. В конце концов все успокоилось, старый император, оставленный в живых, продолжал играть лишь церемониальную роль, а страной фактически стали управлять Фудзивара. Буддизм был запрещен и старая религия синто снова стала государственной. Меня тоже пощадили, кто-то заступился за меня из самого клана, с кем мне повезло подружиться еще до восстания. И последний момент воспоминания – я уже юноша лет шестнадцати, я брожу по темным, сырым, заброшенным комнатам дворца, и натыкаюсь неожиданно на совсем уже старого, никому не нужного императора, покинутого всеми. Невыразимо печальными глазами он смотрит на меня и уходит шаркающими шагами, и я понимаю, что жизнь моя тут закончена, что мне пора уходить.

Я рассказал все это на одном дыхании, удивляясь, как отчетливо я помню такое огромное количество имен, деталей, событий, о которых раньше я не имел ни малейшего представления.

- Не самое плохое воспоминание, - прошептала Клэр. – Даже очень хорошее… много ласк, детских игр и общения, и совсем мало смертей. Очень хорошее воспоминание. Прошлое человечества, это в основном страдание и смерть, Макс, так что сегодня тебе повезло.

Она вылезла из-под одеяла и стала одеваться.

- А может быть, - продолжила она, - особенно ярко запоминаются критические моменты, которые чаще всего и связаны с трагедиями, страданиями и смертями, поэтому мы в первую очередь и вспоминаем это…

- То есть ты полагаешь, что это и есть те воспоминания, о которых ты говорила? Результат возникающей спайки прошлого и будущего?

- А что тут полагать…

Она оделась и села на край кровати.

- Не так плохо, Макс. Хороший результат. Будем надеяться, что и дальше будет хорошо.

Я привстал на локте, наблюдая, как она сграбастывает свое одеяло и подходит к двери…

- Кстати, Клэр… хотел тебя спросить… что такое «багрянец», как и зачем вы его собираете?

Она застыла так, словно превратилась в статую. Воцарилась мертвая тишина, и мне это не очень понравилось. Наконец она повернулась ко мне и очень спокойным, почти безмятежным тоном, в котором мне почудилась сверкающая сталь, произнесла: «больше никогда не задавай мне этого вопроса. Даже и думать не смей», после чего развернулась и вышла из комнаты.


Глава 04.


Вопрос о том, доверять Алексу или нет, передо мной не стоял. Я ему доверял. Не потому, что был уверен в том, что могу его переиграть, пересчитать, а просто потому что доверял, потому что прекрасно понимал - что он для меня сделал за три года, сколько вложил в меня. Поэтому я ни секунды не колебался, когда он предложил мне работать в течение неопределенного времени вслепую. Войду ли я в некую команду, работающую над некой проблемой, или не войду и останусь работать «кондором», зависело от результатов моей работы. Работа кондора по сути отличалась от работы траппера лишь тем, что у меня появился доступ к отчетам о событиях первого уровня, и я мог сколько угодно копаться в них, выбирая наиболее интересные. Я мог встречаться с трапперами – авторами этих отчетов, задавая им дополнительные вопросы, мог устраивать «случайные» встречи с их информаторами, и у меня было право забирать их информаторов себе – напрямую через перекрестное знакомство и последующий постепенный выход траппера, или косвенно, когда траппер поддерживал формально контакт с информатором, но все данные передавал мне, и сам анализом не занимался. Правда, я ни разу не нашел причины делать это. Все трапперы, с которыми я пересекался, казались мне вполне профессиональными людьми, а зачастую даже более профессиональными, чем я. Многие из них были старше меня, и работали вдвое-втрое дольше. По сути, жизнь траппера мало чем отличалась от жизни обычного человека. Как правило, у них был собственный бизнес или работа, позволяющая много общаться с разными людьми – преподаватель в колледже, хирург, заместитель мэра небольшого городка, журналист и тому подобное. Всегда без исключения это были люди с высоким уровнем интеллекта, энциклопедическими познаниями и вполне психически уравновешенными – отбор сотрудников в Службе был поставлен на высочайшем уровне.

Кроме этого, в моей работе появилась та самая область задач, о которой рассказал Алекс. Впрямую об этом не говорилось, но как я понял, события, анализом которых я занимался, были напрямую связаны с теми, которые аналитики Службы квалифицировали как «контакт». Все участники событий были от меня наглухо закрыты. Я мог сколько угодно влезать в анализ мельчайших аспектов их жизни, но не мог и близко к ним подходить, не говоря уже о личном контакте.

Задачи передо мной ставились разные, но в основном они касались выявления связей. Это были задачи на «нюх», с которыми не могли в принципе справиться компьютеры. Это было довольно увлекательно, и работа меня затянула. Есть ли связь между сорокалетним слесарем из Куала-Лумпура и десятилетней девочкой из Мальмё? Я получал данные компьютерной обработки их профайлов, но обычно там было 99% бессмысленного мусора, и надо было найти, почувствовать, вынюхать тот один процент, который натолкнул бы на верную идею.

Интересным был и сам процесс формирования стиля расследования. Ведь просто иметь на своем компьютере два файла по пять тысяч страниц и хаотично писать их, или тупо применять алгоритмы поиска слов в обоих файлах – это путь в никуда. Пришлось бы потратить нереальное количество времени, утонуть в деталях о форме чашек, моделей чайников, освещенности комнат и концентрации кошек на километр. Компьютеры собирали все, но связь могла найти лишь хитрожопая человеческая голова. Задача немного облегчалась тем, что точно было известно, что связь есть.

Кстати, связь между слесарем и девочкой я нашел быстро. Слесарь каждый вечер запирался в туалете и мастурбировал на фотку из журнала, на которой была запечатлена [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] отправляется в путешествие в теплые страны, и там она отбивается от группы, забредает в какие-то трущобы, и там ее [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] и засыпала.

Для того, чтобы с высокой точностью реконструировать вещи, подобные вышеописанным, требовалось сопоставлять обрывочные сведения. Но они всегда должны были быть, ведь если у человека есть устойчивые сексуальные фетиши, это обязательно как-то проявится в тех или иных его словах, поступках, покупках и т.д.

Конечно, это было проникновением в частную жизнь людей. Конечно, это мне не нравилось как человеку, относящемуся с уважением к тем принципам, которые приняты в цивилизованном обществе. Конечно, это вызывало во мне любопытство и давало немало для того, чтобы лучше понимать людей. Конечно, это давало и чувство ответственности. Было совершенно немыслимо, чтобы какой-то кондор вдруг стал распространять интимную информацию об исследуемых нами людях.

Очень помогали другие кондоры, с которыми я мог активно пересекаться и перенимать лучшее из их методов, хотя по-настоящему лучшее перенять было и невозможно, так как лучшим была интуиция, способность унюхать перспективные области, а достигается это и острым умом и большим опытом.

Да, надо упомянуть, что был один аспект моей работы, о котором Алекс упомянул в самом конце разговора, с милой такой улыбкой.

- Совсем забыл, Крис (мой ник на Службе). Эта работа представляет некоторую опасность для твоей жизни, - произнес он с ядовитейшей милой ухмылкой. – Но такая ерунда тебя ведь не остановит?

Такая ерунда вполне способна меня остановить, о чем я ему откровенно и сообщил. Я свою жизнь не на помойке нашел, и вопрос личной безопасности интересует меня в высшей степени. Я, конечно, выразился немного более мягкими словами, но смысл был не менее категоричен.

- Хорошо. Я рад, что ты в очередной раз показал себя как адекватный человек, Крис, - одобрительно кивнул он. – Я бы не стал пихать тебя вслепую в самом деле в опасную ситуацию. Лично я не считаю, что тебе что-то угрожает, но тем не менее… Ты будешь разбирать вопросы, связанные с работой особой группы. Эта группа разбирает… особенно интересные для Службы, особо релевантные события, и у нас, к сожалению, были трагические инциденты, но они совершенно далеки от аналитической работы. И все-таки, теперь у тебя будет прямая связь с областью работы этой группы, и я должен тебя предупредить.

Такое объяснение меня удовлетворило, и, задав еще несколько уточняющих вопросов, я согласился.

Так прошло несколько месяцев, пока в один прекрасный момент не кончилось весьма резко и неожиданно. С одной стороны это случилось благодаря чистой случайности, поскольку никак не зависело и даже не могло зависеть от моих действий. С другой стороны, эта случайность, как оказалось, и не могла бы произойти, если бы предыдущие мои активные действия не привели бы меня туда, где я оказался. «Под лежачую попу сперма не течет», - любил приговаривать мой дедушка… да нет, шучу, мой дедушка был чопорным сухарем, которого инфаркт бы хватил, если бы кто-то из его семьи произнес бы такую фразу… ну в конечном счете инфаркт его и хватил.

Вообще о своей семье я не сохранил приятных воспоминаний, мягко говоря. Ни в ее узком, ни в ее широком составе. Если каждой семье попробовать сопоставить несколько слов, наиболее емко характеризующих ее, то мою я описал бы словами «чопорность, приступы бешенства, гнилая интеллигентность, нетерпимость». Свое положение в этой семье я описал бы и одним словом: «тюрьма». Конечно, ребенок в любых условиях найдет возможность, чтобы испытывать радость, влюбленность, восторг жизни, предвосхищение и прочие чувства, дающие нам подлинную жизнь, но все же это была тюрьма. Неудивительно, что при первой возможности я оторвался от нее, насколько смог, а в конечном счете разорвал и последние, даже эфемерные связи. Начало моей работы в Службе пришлось на период, когда я уже давно и прочно забыл о том, что у меня была эта тюрьма – семья.

- Сегодня встречаешься с директором, - чуть ли не на бегу произнес Алекс, когда мы с ним пересеклись в очередной раз в прибрежном парке в Marina Bay, том, что за подводной лодкой. Выглядел он, я бы сказал, встревожено-возбужденно.

- Что-то не так? – решил уточнить я.

- Трудно сказать. И так, и не так, и неизвестно как.

И тут я кое-что почувствовал. И это и взволновало приятно, и встревожило. Впервые он говорил со мной словно на равных. Не то чтобы раньше он общался высокомерно или свысока, но всегда чувствовалось, что старший говорит с младшим, по той немного нарочитой равностности, которая характерна для старших, старающихся избегать подчеркивания этой разницы. А сейчас это исчезло, и причина мне была непонятна.

- Что хочет от меня директор?

- Ничего.

- Хм… тогда зачем он хочет со мной встретиться?

- Потому что у него нет выбора.

- Прикольно, - усмехнулся я. – Но я его не шантажировал еще с диктофоном. Кто же не оставил ему выбора?

- Алекс что-то хотел ответить, потом передумал, покачал головой, потом снова захотел что-то сказать и снова передумал.

- Машина заберет тебя через час у входа в «Фуллертон». Это пока все. Все изменилось, Крис. Все изменилось.

С этими словами он и ушел, оставив меня в некой растерянности. Службу закрывают? На кой черт тогда я сдался директору? Да и Алекс, невозмутимый и самодостаточный, просто занялся бы другими делами, которых у него полно – бизнес, что у него там, частная мини-атомная электростанция что ли, что-то-то в этом роде. Потом, он активный участник программы исследования жизни в глубоководных океанских впадинах, бороздят они там, собирают, статьи пишут… до фига всего, кстати, живет на десятикилометровой глубине…

Так я хаотически перебирал мысль за мыслью, пока шел к отелю. Через час я стоял у дороги у входа в отель, и, зная привычный стиль мимикрирования, присущий Службе, всматривался в некую раздолбанную тойоту, проезжающую мимо, так что даже не взглянул на мощный черный джип, притормозивший рядом. Дверь открылась, но никто не вышел. Случайно скользнув взглядом по водителю, я увидел, что он смотрит на меня. Водитель качнул головой и подал сигнал фарами, и я понял, что это за мной.

Я залез в машину, и мы поехали. Занавески автоматически задвинулись, но Сингапур я знаю неплохо, так что мне легко было мысленно следить за нашим маршрутом. Где-то в районе Вудлэнда я потерял представление о том, куда мы едем, не удержался и заглянул за занавеску. Машина мягко шелестела по дороге, проходящей по густому лесу. Остановка, затем снова поехали. За занавеской промелькнули ворота, вооруженные охранниками. Я откинулся на спинку кресла и стал ждать развития событий.

Было бы странно, если бы я не пытался представить себе директора. И было бы странным, если бы мое воображение не придумало бы образ высокого человека с хищным носом, тонкими губами и торчащими, как у летучей мыши, ушами. С глазами, которые хватают тебя и принизывают взглядом насквозь, пригвождая к полу. Я немного позабавился с этим образом и решил, что директор будет невысоким и добродушным, со взглядом простачка.

Дверь мне открыл Алекс. Это обрадовало. Он посторонился, впустил меня в кабинет и закрыл дверь. Внутри царил полумрак. В глубине кабинета стоял большой письменный стол, совершенно пустой. За ним лицом ко мне сидел человек. Кроме него и Алекса в кабинете было еще трое – двое мужчин и одна девушка.

Директор отодвинул стул, встал и подошел ко мне. Он оказался высоким, выше меня на голову, у него был хищный нос, тонкие губы и торчащие, как у летучей мыши, уши. Взгляд у него оказался соответствующий. К полу не пригвождал, но неуютно стало.

- Есть кое-что, что ты должен знать, - его голос оказался, вопреки ожиданию, мягким и вполне дружелюбным. – Хочешь сиди, хочешь стой, хочешь лежи, - он кивнул в сторону двух диванов, стоящих вдоль стены, - но слушай внимательно.

На одном диване полулежала девушка, и меня инстинктивно потянуло сесть на второй, чтобы не мешать ей, но я преодолел неловкость и сел рядом с ней так, что ее ноги почти касались меня.

Двое других мужчин вначале стояли с расставленными ногами и руками за стеной, так что поначалу я принял их за охранников, но один из них уселся на диван, другой что-то вполголоса стал обсуждать с Алексом, и стояло ясно, что к охране они отношения не имеют.

- Есть серьезные основания полагать, - начал директор, - что мы находимся в сфере внимания, э…, неких неизвестных нам, э…, ну неважно. Эта идея появилась не вчера, и не сто лет назад, но системный подход к исследованию этой гипотезы стал возможным, когда появилась идея анализировать странные события, и когда появились достаточно мощные компьютеры, способные производить первичный анализ гигантского объема информации.

Он вернулся к столу, снова сел за него и продолжил.

- Прошло несколько лет, прежде чем мы научились отделять важного от неважного…

- Очень даже «несколько», - рассмеялся один из мужчин, сидящий на диване, среднего роста, и, я бы сказал, довольно хрупкого телосложения, ну в общем не атлет.

- Да, довольно-таки много лет… - согласился директор. – Это, кстати, Олаф, знакомься, начальник всего, что вычисляет и втыкается в розетку.

В целом мы начали видеть какую-то картину с десяток лет назад. Вот…

Он взял пульт, и на противоположной к нам стене что-то зажужжало и створки разъехались, открыв огромный, похожий на жидкокристаллический экран. Спустя секунду на экране зажглись сотни разноцветных точек – одни яркие, другие тусклые.

- Это картинка десятилетней давности. Каждая точка, это, как мы говорим, событие, то есть такое явление, которое согласно нашим критериям является делом рук…, ну или не рук… я не буду грузить тебя терминологией. Это, иначе говоря, точки контакта. Я хочу сразу предостеречь тебя от вульгарных интерпретаций, Крис. Если мы говорим «контакт», это не значит, что мы поужинали с зелеными человечками и обменялись верительными грамотами. Более того, зеленых человечков, определенно, нет, иначе мы бы давно их вычислили. Но что-то, тем не менее, есть, и это что-то изучает нас, иногда влияет на нашу жизнь, и чего-то хочет от нас. Это вытекает из чистой математики. Есть модели, чисто математические модели, которые рассматривают разного рода процессы вмешательства одной разумной силы в жизнь других живых систем. При это возникают совершенно определенные эффекты иди возмущения в жизнедеятельности этих систем, и ни при каких других условиях этого возникнуть не может. И когда мы замечаем идентичные возмущения в нашей жизни, не остается ничего иного, кроме как признать, что в нашу жизнь вмешивается совершенно инородное, не человеческое, не земное сознание. Ну, строго говоря оно может быть и человеческим, но уж точно внеземным, и поскольку марсианских курортов и юпитерианских поселений не существует, мы можем говорить о вне-человеческом и вне-земном влиянии. Это чистая математика, против нее не попрешь, как бы ни хотелось. Это та же математика, которая лежит в основе работающего телевизора и летающего самолета. Поэтому, не смотря на то, что с человечками мы не пили чай, к ситуации мы относимся всерьез.

Он перевел дыхание, достал из ящика стола банку с соком, чашку, не торопясь налил, не торопясь выпил, аккуратно убрал все обратно в стол, поерзал в кресле и продолжил.

- Вот картина на следующий год… вот еще на следующий, еще…

На экране менялось распределение точек, но в целом картина была примерно одной и той же – сотни более или менее ярких точек по всей территории Земли.

- Ты можешь заметить, что густота распределения точек примерно соответствует распределению цивилизации на Земле. Это и понятно. В Антарктиде особо некому наблюдать, а в Африке особо не с кем обсудить.

- Что-то означают эти разные цвета? – решил спросить я. – Ну, точнее, что они означают?

- Это тэги. Каждый контакт имеет свою особенность, специфику, направленность. Грубо говоря, одно событие имеет какое-то отношение к производству палладия, другое – к открытию колледжа или публичного дома. Поэтому мы присваиваем один или несколько тэгов каждому событию, чтобы иметь больше возможностей искать закономерности.

- И они есть? Эти закономерности есть?

- Их нет, - ответил Олаф. – В этом проблема. Мы буквально видим, как они орудуют прямо у нас под носом, но мы не понимаем – ни что они хотят, ничего вообще не понимаем. Может они исследуют нашу первобытную культуру, может воруют какие-то ценные ресурсы, о которых мы поимеем представление лишь через пятьсот лет, а может даже тут сталкиваются интересы нескольких сторон… можно бесконечно гадать, - махнул он рукой.

- Олаф, но если чистая математика может дать так много, то и они это должны понимать, - пришла мне в голову мысль. – Значит они могут специально создавать своего рода «шум событий», чтобы сбивать нас с толку.

- Конечно, само собой. Мы пробовали разные алгоритмы, но судя по всему «шума» попросту нет, ведь у «шума» есть свои отличительные особенности.

- Ну, хватит истории, - вмешался директор. – Год назад все изменилось…

- Все изменилось, но осталось на месте, - шутливо перебил Олаф.

- Перфекционизм и спешка до добра не доводят, - мрачно прокомментировал директор, и продолжил. – У нас появился прототип квантового компьютера. Да-да, у нас, а не у атомщиков, не у Большого Адронного.

- За ним могут охотиться, - как-то невнятно промычал я.

- Могут, конечно. Но, во-первых, у нас прикрытие, которое не пройдет даже отдельно взятая спецслужба отдельно взятой страны, а во-вторых, как ни смешно, квантовый компьютер способен генерировать, само собой, соответствующие алгоритмы самозащиты… Так вот, кое-что изменилось. Мы научились предсказывать.

- Предсказывать события?

- И события, и тэги. Более того, мы научились планировать яркость.

- Это сложно… Олаф, как бы ты сказал? – обратился он к компьютерному богу.

Олаф перевалился с одного бока на другой, издав нечто вроде «уф-уф», и его флегматичная шведская физиономия претерпела такие замысловатые кривляния, что я приготовился к выдающемуся потоку наукообразной белиберды. Директор, похоже, тоже увидел приближающуюся трагедию и вовремя разрядил атмосферу.

- Только проще, Олаф, проще, а то я сам…

- Ладно… - с сожалением откликнулся тот. – Яркость точки зависит от того, насколько это событие явно и бесцеремонно вмешивается в ход вещей, и насколько легко нам будет, наконец, понять его смысл. Величина, в общем-то, совершенно абстрактная, так как до сих пор нам не удавалось найти смысла вообще, не смотря ни на какую вероятность.

- Ну то есть, это вероятность того, что мы найдем логику их вмешательства? – уточнил я.

- Если точнее, квадрат волновой функции вероятности… - начал Олаф, но заткнулся, натолкнувшись на взгляд директора.

- Итак, Крис, мы начали предвидеть. Квантовый компьютер дал нам в руки мощный инструмент прогноза, которым мы пока не могли разумно воспользоваться. Смотри, что мы можем…

Он включил на мониторе какую-то карту.

- Видишь яркую точку рядом с Мадридом? Теперь смотри…

Он пощелкал пультом, и точка стала тусклой, потом снова яркой, потом совсем тусклой.

- Я меняю ситуацию в данном месте, и меняется яркость. Изначально я имею обычную карту прогнозов. Если я посылаю в это место одного из своих сотрудников, яркость растет, если другого – снижается.

- Точность прогноза такова, что можно прямо в это место послать человека?

- Да. Точность фантастическая. Иногда это может быть радиус сто метров, иногда двадцать.

- Удивительно, что яркость может меняться именно от присутствия там какого-то конкретного человека, его тела… его психики? – идея меня чрезвычайно заинтриговала, и я продолжил рассуждать вслух. – В таком случае, наши сотрудники смогут не только анализировать рассказы людей, не только становиться непосредственными свидетелями контактов, но и… проводниками, что ли, этих контактов, теми средствами, с помощью которых контакт осуществляется! Они смогут не просто увидеть или услышать, но и… пережить это, а потом описать. Разве это не идеальный путь к пониманию?!

Пока я фонтанировал идеями, я не заметил, что стало как-то совсем тихо.

Наконец, директор кивнул.

- Ты прав, это отличная идея, и мы ей воспользовались. В прошлом году. Вот смотри, прогностическая карта событий на тот момент.

На экране зажглось уже привычное множество созвездий точек.

- Теперь смотри, что получилось после того, как наш компьютер поработал, подставляя тех или иных наших сотрудников.

На карте появились четыре ярких точки. Очень ярких.

- Двое из них – трапперы, один кондор и один из управления, наш ближайший товарищ, - пояснил директор.

- Офигенно! – восхитился я. – Невероятно здорово.

- Да, - меланхолично согласился он. – Офигенно.

- И… что получилось? Есть их отчеты? Я могу их почитать?

- Да, в общем можешь. Один отчет ты можешь, и даже должен прочитать.

- Почему только один? – недоуменно спросил я.

- Потому что других нет.

- Почему же они их не написали??

- Потому что, Крис, они все умерли.

Я замер с открытым ртом, и только теперь понял, насколько неуместными им должны были казаться мои восторги и подпрыгивания.

- Мы тоже прыгали и восторгались, - слово поняв мое состояние проговорил директор. – Их смерти на моей совести. Я бы конечно подал в отставку, да кто ее примет? И кто лучше меня сможет заниматься всем этим? Но факт остается фактом – их смерти на моей совести. Я поддался всеобщему восторгу…

- И давлению, - уточнил Алекс. – Когда ты из осторожности решил послать только Вайса, тебя чуть не сожрали: «упускать такие шансы», «будет ли еще такое», «за всю историю ни единого несчастного случая с информаторами во время контактов»… разве этого не было?

- Было, - спокойно ответил тот. – Только я на этом месте сижу не для того, чтобы подвергать или разделять. Я здесь, чтобы руководить и принимать решение после того, как услышаны все сомнения и восторги. Я принял решение и отвечаю за смерть этих четырех людей.

Алекс махнул рукой и демонстративно отвернулся.

- Но один человек все же что-то написал? – напомнил я.

- Да, Вайс перед тем, как умереть, успел написать несколько слов. Записку нашли на столе, сидя за которым он умер. Вот она, читай.

На экране появилась фотография листа бумаги, на котором, к моему удивлению, спокойным и ровным почерком было написано:

«Мы все умрем, но идея верная. Я много понял, но описать не успею, следующего посылайте в радиус не меньше 30 метров и обязательно не в техногенные тэги! Человек не из металла. Это наше будущее – то, что»

- Как они все умерли? – спросил я, дочитав записку.

- Обширный инсульт. Вайс был очень сильным, остальные не успели даже взять блокнот и ручку.

- Значит, что бы он ни понял, он видел в этом огромные перспективы, - отметил я. – Он видел в этом ни много ни мало наше будущее.

Директор убрал записку с экрана и посмотрел на меняю

- Что бы он ни понял, нам неизвестно, в каком состоянии он находился, поэтому нет смысла обсуждать его оценки. Но мы можем обсуждать его советы.

- Техногенные тэги…

- Условно можно разделить тэги на те, что связаны с техникой, технологиями, и те, что чисто гуманитарны. Обработка молибденовой руды и сексуальные фантазии. Двигатель внутреннего сгорания и создание симфонии.

- Понятно… но если этот его совет тоже… ну я имею ввиду…

- Я понимаю, что ты имеешь ввиду. Мы бы, конечно, должны были бы и к этой части записки отнестись скептически, но тут есть вот такое дело… у всех четырех тэги были разные, и есть прямая зависимость между временем, которое прошло от моменты события до момента смерти, и степенью техногенности тэга. Пример Вайса выбивается из закономерности, но, я уже говорил, он был чрезвычайно сильным человеком, и если сделать на это поправку, то мы получаем четкую закономерность.

Неожиданно я почувствовал, что сильно устал. Вчера я умудрился чем-то отравиться, и в полночь меня настиг страшнейший понос, так что только к пяти утра таблетки подействовали, организм оправился от удара и я смог заснуть. Теперь сонливость навалилась в этом убаюкивающем полумраке, я прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Моя левая ладонь при этом легла на голую лапку девушки. Она ее отдергивать не стала, ну и я тем более не стал убирать руку.

- Но мы ведь не можем только на этом основании думать, что они враждебны, - пробормотал я.

- Конечно нет! – как мне показалось с ноткой возмущения произнесла девушка. – Они могут что-то забирать у нас, а могут самоотверженно нас защищать. Невозможно делать выводы.

- Невозможно терять людей, Джулия, ради малопонятных экспериментов, - возразил второй мужчина, имени которого я не знал.

- Роб, не твое дело решать эти вещи за других людей, тебе не кажется? – уже с отчетливым возмущением продолжала наскакивать она.

Роб промолчал, но по выражению его лица можно было понять, насколько он невысокого мнения о позиции Джулии. Похоже, что они представляли собою два противоположных крыла в руководстве Службы – своего рода «ястребы», которые, видимо, считали бессмысленным распространение гуманных коннотаций на тех, с кем мы имели дело, и «голуби», лелеющие мечты о братстве, сотрудничестве и прочих вещах. Понятно, что смерть четырех человек нанесла серьезный удар по позициям последних, но с другой стороны я все еще почти не ничего не знал о том, кто за что тут отвечает, сколько их и т.д.

- А что, если посылать роботов? – пришла мне в голову свежая идея, так что я очнулся от сонливости.

- Это ничего не меняет, - ответила Джулия. Интересно, она включилась в разговор не потому ли, что я понемногу потискивал ее ножку?

- То есть… пробовали?

- Конечно пробовали. Это ничего не дает ни в смысле прогноза, ни в реальности. Мы просто имеем видеозапись странного события, но получаем даже меньше, чем из описания информаторов, так как они участвуют в процессе, а не просто ведут скрытую съемку из какого-то угла.

- Понятно... Удивительно, что человеческий фактор имеет здесь такое значение... А вот я все хочу спросить, - я взглянул на Алекса и обнаружил, что он смотрит на меня улыбаясь, - хочу спросить, а что... зачем нужен я?

- Все очень просто, Крис, - ответил Роб. - Все предельно просто и драматично. Та нежная и красивая девушка, чью ножку ты ласкаешь, хочет тебя убить.

- Роб!

Джулия вскрикнула и почти вскочила с дивана, но взяла себя в руки и снова полулегла, всунув прямо-таки мне в ладонь свою ножку, словно из принципа.

- Ты взрослый человек, Крис, - мягко заметил директор. - Решать сначала придется тебе, а уж потом, если ты согласишься, и мне. Смотри.

Он включил экран. Оказывается, картину можно было прямо тут масштабировать, что он и сделал. Включился географический фон, и передо мной возник Непал. Две точки. Одна, мутная, где-то в районе Бардии, и вторая - очень яркая, в районе Эвереста. Поставив мышкой метку на эту точку, он еще увеличил изображение, и передо мной появились очень хорошо известные места.

- Гокио! Я был там раза три. И жил прямо тут в этом же гестхаузе! - воскликнул я с детским восторгом.

Яркая точка светилась прямо на том гестхаузе, который я облюбовал для себя, приходя в Гокио.

- Событие будет прямо тут, Крис, - пояснил директор.

- Красивое место, - вздохнула Джулия.

- Да, красивое место, чтобы умереть, - в тон ей произнес Роб.

- Теперь подставляем сюда тебя, Крис, - невозмутимо продолжил директор.

Точка стала раза в два ярче и сменила цвет с розового на ярко-оранжевый.

- Розовый, это сложный тэг, не буду вдаваться в детали, а чистый оранжевый, это чисто гуманитарный тэг, ничего техногенного.

- То есть...

- То есть в событие будут вовлечены люди, будет секс, ревность, самопожертвование, много разных чувств, межличностных отношений, каких-то прозрений, открытий. Никакой техники..., - еще раз подчеркнул он.

- Идеальный шанс, - произнесла Джулия и сразу метнула взгляд в Роба.

Он усмехнулся, но промолчал.

- Крис, сначала решение за тобой, - голос директора стал предельно серьезным. - Если ты хочешь, мы начнем подготовку, а если не захочешь, закончим это прямо сейчас. Разумеется, при любых обстоятельствах ты можешь дать отбой, хоть за пять секунд до события. Но имей в виду, что войти и выйти уже нельзя. Вступив в событие, его можно только прожить, никакого «уйти во время игры» не существует. Во всяком случае, так говорит наш компьютер, и я очень советую прислушаться к его, так сказать, словам.

- Тут пока не о чем думать, - отрезал я. - Давайте начинать готовиться. Сколько времени до события?

- Шесть дней. Очень мало, с учетом перелетов Сингапур - Куала-Лумпур - Катманду, это два дня. Вертолетом мы тебя можем из Катманду забросить хоть напрямую в Луклу, но акклиматизация...

- Вот об этом можно совершенно не беспокоиться, - с улыбкой перебил я его. - Я только что оттуда!

Джулия удивленно выдохнула и воззрилась на меня, как на чудо света.

- Ну так там сейчас сезон, - словно оправдываясь пояснил я. - Я там три недели проторчал - в Гокио, в Намче, Чукхунге. Так что акклиматизация не нужна.

Взглянув на директора, я не увидел облегчения на его лице, скорее наоборот.

- Не нравятся мне такие совпадения, - пробурчал он. - Не знаю почему, не спрашивай, - бросил он в сторону Джулии. - Не нравятся и все тут.

- Что за подготовка? - Решил я поскорее перевести разговор в конструктивное русло.

- Отличный вопрос! - Вставил Роб.

Ему надоело стоять, и он подошел к дивану, на котором сидел Олаф, и сел рядом. Алекс стал прогуливаться из угла в угол вдоль экрана.

- Может, выключим? - Обратился он к директору.

Тот кивнул. Экран погас, шторки задвинулись.

- И давай нормальный свет включим, а? Устаю я что-то от твоего полумрака.

Директор снова кивнул, и кабинет залил ровный яркий свет.

- Подготовка, это фикция, самоуспокоение, самоутешение, - продолжил Роб. - Типа онанизма. Ну в самом деле, кто может знать, к чему и как надо готовиться?

- Роб прав. - Директор потер лоб и вздохнул. - Мы можем кое-что сделать, но это в общем действия от отчаяния. Хоть что-то сделать. Мы можем с почти стопроцентной точностью узнать состав всех, кто будет в это время в гестхаузе. Точнее - в ресторане, так как в это время люди будут частично в ресторане, частично на прогулке, а событие будет именно в ресторане, и это плохо, так как его размер - метров пятнадцать. Я, правда, понятия не имею, почему Вайс указал тридцать метров...

- Но ведь гестхауз в целом больше тридцати метров, - вставила Джулия.

- Больше.

- Ресторан - неотъемлемая часть отеля, так что событие произойдет в отеле, а не в ресторане.

Роб хмыкнул, но опять ничего не произнес.

- Во сколько событие? - Уточнил я.

- Шесть ноль восемь.

- Вечера?

- Вечера.

- Ну в это время уже никто почти не гуляет. Все будут в ресторане.

- Хорошо, тем проще.

- Что нам даст состав людей?

- По каждому у нас уже есть подробное досье. Я советую тебе хорошо изучить каждого. Не имею понятия, как это может тебе пригодиться, но... наверное лучше все-же знать, чем не знать.

Он вытащил из ящика две толстенные папки и положил на стол.

- Мне кажется, в распечатанном виде будет удобнее...

Ну, работать с огромными объемами информации мне не привыкать, так что папки меня не испугали.

- Так что, Крис, работаем? - Вкрадчиво спросила Джулия.

- Ну давайте..., - я взглянул на Алекса, но лицо у того было совершенно непроницаемо, - давайте пока считать, что да... Я ценю свою жизнь, Роб, - теперь я взглянул на него. - Честно ценю. Но когда я думаю, что могу отказаться от уникального в истории шанса оказаться в эпицентре таких событий...

Он понимающе и как-то сочувственно покачал головой. Похоже, я был для него уже мертвец, а разговаривать с мертвецами ему, видимо, неохота.

- Если бы я могла как-то подстраховать его, - вкрадчиво начала Джулия, - и быть в соседнем гестхаузе...

Директор медленно выпрямился в своем кресле и посмотрел на нее, наконец, так ожидаемым мною к-полу-пригвождающим взглядом.

- Этому не бывать. Пойдет или один, или никто. Не обсуждается.

Джулия немного съежилась и приросла к дивану.

- Этот человек, - директор ткнул в меня пальцем,- через шесть дней, вполне вероятно, умрет. И это будет пятая смерть на моей совести. И не надо меня просить добавить к ней шестую!

Воцарилось малоприятное молчание, но, как мне кажется, мне было неуютнее всех...


Ночью мне снились разношерстные, тревожные сны, содержание которых я не мог вспомнить уже и минуту спустя. Настроение было каким-то смутным. Всплывали разные моменты вчерашнего разговора. То похоронные фразочки Роба, то Джулия, которая чуть ли не обняла меня при прощании со словами, что ей очень жаль, что она не может пойти вместо меня. Я верю, что ей в самом деле искренне жаль, но это не отменяло того, что идти все-таки придется мне.

Впрочем, я понимал и заранее был готов к тому, что настроение поменяется еще много раз, так что мне удалось как-то отделиться от этой мрачности и заняться делом. Я полистал папки с досье, потом поплавал в бассейне, снова полистал папки, посидел в сауне, из которой меня выдернул звонок. Я решил открыть и снова вернуться в сауну, и поскольку это мог бы быть только Алекс (только он мог нажать на звонок три раза), и поскольку мне было лень вытираться от пота и натягивать трусы, то я так и пошел открывать. Это была Джулия...

- Я из сауны... в смысле, иду туда, - пробормотал я.

- Ну пошли вместе, - просто ответила она, и через минуту она уже появилась у меня в сауне, как и я совершенно голая.

Я не стал изображать из себя святую невинность и прикрывать руками свой тотчас вставший хуй. Она тоже не стала играть в невинность и, встав передо мной на коленки, взяла его в рот. Я положил ей руки на плечи, и это было очень клево, вот так просто сидеть, отдавшись ей. Когда я подходил к оргазму слишком близко, я говорил "стой", она замирала, а потом снова начинала играться с ним. Я хотел поцеловать ее письку, но она отказалась, и мы еще несколько минут просто валялись на полках.

- Ты ведь по делу, - сказал я, когда мы оделись и выпили прохладного апельсинового сока. - Если ты хочешь уговорить меня, чтобы я взял тебя с собой в обход директора, то этому не бывать, это исключено абсолютно, полностью.

Она посмотрела на меня печальными глазами и кивнула.

- Я знала это. Ты не пойдешь против него.

- Дело не только в нем. Я не пойду против себя.

Она снова кивнула, и тут я вспомнил приписки к инструкциям.

- А кто такой Стэн? Директор?

- Нет. - Джулия отвернулась и посмотрела в окно. - Стэн Вайс. Не директор, и не был бы им никогда. Чтобы быть директором, надо... неважно.

- Понятно, - в тон ей, грустно, произнес я. - А кто такая Pussy, Эмили?

- Pussy это я, а с Эмили ты еще познакомишься, если...

Она не стала продолжать, но и так было ясно. Похоже, она и сама давала мне немного шансов.

- Верь в меня, Pussy, - захотелось почему-то подбодрить ее. - Я верю в себя, верь и ты в меня.

Она вздохнула и откашлялась.

- Есть одна проблема, я взялась обсудить ее с тобой.

- Давай, - я сел за стол и приготовился слушать.

- Это не то, чтобы проблема... но проблема. Где досье?

Она обернулась, увидела папки у меня на полу в спальне и пошла к ним. Я подошел и лег на ковер на живот, пока она листала.

- Вот.

Она пододвинула ко мне папку, открытую на файле некоего Матиаша Глебовски.

- Компьютер подкинул нам задачку. Этот Матиаш, ему 75 лет, но у него бодрый, так сказать, дух. Мать русская, отец поляк. Эмигрировал в Германию, получил немецкое гражданство, потом, уже на старости лет, уехал в Венгрию, сменил имя, оставил фамилию... ну в общем он умрет, Крис, причем умрет от отека мозга примерно через полчаса после события. Его можно спасти, если подогнать вертолет часам к шести, или даже к половине шестого. Примерно в это время ему станет плохо, и через час- совсем плохо, а по темноте вертолеты не полетят, и он умрет.

- А нельзя ему просто помешать прийти в Гокио?

- Нельзя, он уже там.

- А...

- Нет, Крис. Если мы сунемся туда раньше времени, событие скорее всего исчезнет, прецеденты уже были. Я имею в виду «сунемся» в любом виде. Тут речь идет об общем влиянии на ситуацию. Мы не можем. А вот ты - можешь, уже будучи там. Но активно вмешиваться тебе придется до контакта. И это плохо.

- Чем?

- Если бы мы знали...

- То есть спокойнее просто все оставить как есть?

- Да. Но это твоя операция, решать тебе. Решать можно уже там, не позже пяти. Хочу просто сказать, что лично я бы оставила все как есть.

- Почему?

- Это его жизнь, Крис. Она пришла к концу. Если бы не наш квантовый компьютер, никто бы и не знал о том, что он умрет.

- Но теперь мы знаем... А не может ли это иметь отношение к событию? Ведь событие как раз будет касаться чисто человеческого фактора.

- Нет, - она покачала головой. - Событие будет раньше. Он умрет спустя полчаса. Нет, не то.

Я встал, подошел к большому, от пола и до потолка, окну. За окном плескалась вода залива, над небоскребами подсвеченные солнцем облака гонялись друг за другом.

- Я вызову вертолет, Pussy. В пять вызову, пол-шестого ему станет плохо, в шесть его увезут, а в шесть ноль восемь я встречу свою судьбу.

- Я так и знала.

- Интересно! - Я повернулся и подошел к ней. - Почему? Алекс и директор тоже знали?

- Конечно. Ты сильный. Мы, собственно, поэтому и не стали затевать вокруг этого специального обсуждения. И так было ясно, что ты решишь.

- Сильный... не знаю. Просто не хочется... как бы это сказать... не хочется торговаться, не хочется выторговывать себе призрачное улучшение шансов за счет чьей-то эизни. Не хочется идти на операцию и трястись, как осиновый лист, оглядываться во страхе, понимаешь?

Джулия кивнула.

- Уж если так посмотреть, то мне выгоднее даже спасти его, чтобы чувствовать себя уверенно, как охотник, а не как жертва. Одобряешь?:)

- Одобряю, - улыбнулась она и поцеловала, крепко обняв за плечи.

Ну и я ее поцеловал, я же не дурак...


В четыре часа я подошел к хозяину и заказал доктора на пять тридцать и вертолет на шесть. В шесть вечера венгра, хватающегося то за сердце, то за голову, загрузили в вертолет. Я наблюдал за взлетом бело-красной машины из окна ресторана, перебирая карточки с корейским языком. Еще можно было уйти, но я уже знал, что останусь. Туристы, поглядывая в окна, обсуждали бедного немца-венгра, особенно немцы из большой группы, с которыми он до этого общался. Рядом со мной оказался какой-то то ли швед, то ли немец, который несколько раз взглянул на мои карточки и, казалось, с трудом сдерживал себя от того, чтобы задать мне какой-нибудь вопрос. Впрочем, я на него не смотрел вовсе, чтобы не спровоцировать на общение, так что мне трудно было сказать, что он там испытывал. Я был рад уже тому, что он оставался молчаливым. Спустя пять минут он немного наклонился в мою сторону и, протянув руку к карточкам, лежащим передо мной, ткнул в одну из них пальцем.

- Прошу прощения, - начал он, ...

Я взглянул на часы. Было шесть ноль восемь. Вспомнил, с каким скепсисом Роб относился к так называемой «подготовке», и улыбнулся. Видимо, в глубине души я и сам относился несерьезно к эти пухлым папкам с досье, так что почти не изучал их. Далеко еще квантовому компьютеру до адекватного просчитывания "событий" - этого немца или шведа в папках не было.

Я вздохнул, окончательно мысленно выбросил эти папки на помойку.

- Работаешь в Корее? - спросил я его.


Глава 05


«На деревню дедушке, Константину Макарычу


Отчет 1.


1. Я жив. Это главное (для меня:)

2. Я знаю способ, как оставаться живым и в дальнейшем. Это хорошо.

3. Осуществление этого способа зависит не только от меня. Это плохо. Может, что-то в этом позже изменится.

4. Я нашел зацепку, или даже зацепки. Ну, вероятно нашел. Раскапываю. Главная зацепка пока недоступна, но я работаю.

5. Считаю необходимым поддерживать полную изоляцию от Службы. Даже отправка отчетов нежелательна, поэтому не исключаю, что в будущем буду их писать, но не отправлять. Получите потом всё сразу, будет что почитать на досуге.


Теперь подробнее: то, что требует анализа. Сейчас просто выписываю, детально обдумывать буду позже.

1. Контакт осуществился в виде знакомства с милым человеком себе на уме. Передавайте привет Олафу и его собачке: этого человека не было в файле. Не было также там и друга этого человека и подруги, которая сейчас невольно исполняет роль моего спасательного жилета. Надолго ли...

2. Мне сдается, что все трое не догадываются о том, что являются объектами интереса со стороны «этих». Впрочем, и я сам в этом не уверен. Я имею в виду, что они может и не объекты внимания, а просто замешаны каким-то образом в этой истории.

3. В первое время контакта я не испытывал ни малейшей угрозы для своей жизни. Это влечет за собой следующие варианты:

а) «Эти» заметили неожиданное для них прекращение функционирования объектов из команды Вайса и сделали соответствующие выводы, не став подвергать меня тому же влиянию. Возможно, они поняли это уже в тот момент и каким-то образом дали это понять Вайсу, чтобы он смог это донести до нас, постаравшись продлить его жизнь до тех пор, пока он не запишет это. Это объясняет то, что он прожил так долго. Версия директора о какой-то необычайной «силе» Вайса представляется мне несостоятельной. Вместо изучения пухлых папок с досье на туристов (которые так и оказались нафиг ненужными), я изучил досье участников первой команды, сочтя это более важным. На фоне всех остальных я бы не назвал Вайса особенно «сильным», не говоря уже о том, что он был почти в два раза их старше. Поэтому его долгая жизнь после контакта объясняется, на мой взгляд, усилиями с той стороны.

Пока нет оснований считать это влияние доброжелательным или враждебным, так как нам неизвестны цели, которые они преследовали, дав Вайсу и информацию и возможность ее передать.

б) Сами условия контакта оказались благоприятными, и чисто технически не предоставляли для меня угрозы. В таком случае непонятно, что изменилось спустя сутки, и почему теперь моя жизнь под угрозой. Возможно, такова специфика контактов, которые и они сами плохо понимают.

в) Я подвергся тестированию в благоприятных условиях, после чего был признан неподходящим для дальнейшего?

Слишком много допущений, пока что слишком мало информации для анализа.


4. Первый (Ганс) и третий (Клэр) являются носителями специальной технологии осуществления «спайки» настоящего и будущего. Они, судя по всему, являются не просто «носителями», но и сами по себе являются объектами осуществления этой технологии, представляя собой нечто особенное среди других объектов, мирно плывущих по реке времени. Изложенную ими концепцию я подробно описал и прилагаю к отчету. Может именно эта их особенность и привлекла внимание «этих»? Наиболее прямой способ исследовать это — стать, как и они, «спайкой», чем я, собственно, уже и занимаюсь без вашей санкции, сорри. Не до этого было, и сейчас не до этого. Ну, я думаю вы предполагали, что я — человек, способный на инициативу...

5. Во время освоения данной технологии я находился на значительном удалении от них, и при этом не подвергался угрозам. После того, как Клэр подтвердила адекватность моих результатов и помогла получить новые, моя жизнь оказалась под угрозой. Но, как известно, post hoc non est propter hoc. Буду наблюдать.

6. Есть одна странность. Ганс упомянул, что все эти «спайки» и прочее имеют второстепенное значение по сравнению с тем, что они «накапливают багрянец», что вызвало истерическую реакцию второго (Анри). Обсуждать далее эту тему он отказался, выглядя при этом чуть ли не заторможенным или парализованным или крайне сосредоточенным. Клэр тоже продемонстрировала психопатическую реакцию и отказалась наотрез обсуждать эту тему.

Любопытно то, что они выбрали слово «багрянец», которое выдумал и использовал в своем рассказе Шекли. Некие космические сущности носились по космосу и собирали этот «багрянец». Отсюда ясно, что и в их головы закралась идея о неких пришельцах, хотя возможно, что они это имеют в виду в исключительно несерьезном, фольклорном смысле. Но вот эта психопатическая реакция...

7. Не исключен и вариант, согласно которому все эти «события» и «контакты», которыми мы занимаемся, не имеют вообще никакого отношения к иноземному разуму, а являются отражением жизнедеятельности нас самих, людей. Ведь опыты описываемой мной группы людей связывают, по их мнению, настоящее и будущее. И та разумность, которую выявили наши компьютеры, не является ли отражением, результатом влияния нас же самих, людей будущего, их жизнедеятельности, на нас сегодняшних? То есть я имею в виду, что мы просто столкнулись с новым явлением природы, а не с инопланетянами. Такой вариант тоже возможен, и я буду иметь его в виду. Понятно, что в Службе, ориентированной на поиск инопланетян, версия их отсутствия не очень будет популярна:), но мы ведь прежде всего ученые, не так ли?

8. Разумеется, вы не можете сбрасывать со счетов и тот вариант, согласно которому я, по тем или иным причинам, стал или становлюсь агентом влияния указанной группы людей или даже «этих», раз уж я активно применяю их техники «спайки» и, соответственно, меняюсь как личность. Директор просто не соответствовал бы занимаемой должности, если бы не рассматривал последовательно и эту версию. Искренне надеюсь, что эта версия зайдет в тупик:)


За сим остаюсь почтеннейше Ваш и т.д. и т.п.:)»


Мое ночное приключение определенно достойно пера Ильфа и Петрова: как только Клэр вышла из комнаты, я почувствовал «это» и понял, что этого мне не пережить. Здоровый инстинкт самосохранения меня спас — не думая о сущности «этого», не различая и не колеблясь, я вскочил с кровати как был, совершенно голый, и понесся по коридору к комнате Клэр, моля всех богов, что она там, а не вышла, скажем, пописать перед сном. Рассудок хладнокровно, и даже с каким-то издевательским удовольствием перечислял предметы цивилизации, которые я оставлял позади в своем падении стремительным домкратом: сандалии, трусы, открытая в комнату дверь...

Я ворвался в комнату Клэр, когда она как раз залезала под одеяло. Сознание было уже на грани, и я просто бросился к ней, обхватил и мы так и рухнули в постель. Самочувствие резко улучшилось, и зря, так как я услышал ржание Клэр и её вопрос, не ебнулся ли я с крыльца. Я обхватил её, как спасательный круг, и прошептал, что мне очень важно провести с ней ночь, просто вопрос жизни и смерти. Она вздохнула и, пробормотав что-то, залезла под одеяло. Было довольно холодно, и даже одеяло не давало совершенно комфортной температуры, поэтому, когда и я залез к ней, она придвинулась ко мне, взгромоздив на меня ногу, и тут же уснула, а я стал обдумывать свое положение.

Несомненно, Клэр вряд ли согласится, чтобы всю оставшуюся жизнь я провел, обнимая её. Для моей жизнедеятельности это тоже влекло бы определенные неудобства, так что надо было искать другой выход.

Почему я совершенно спокойно прогулялся до шестого озера после общения с Гансом, но после встречи с Клэр стал уязвим? Вот это вопрос, на который у меня нет ответа. Пока нет... Надо найти. Но чертовски хочется спать... Я еще посопротивлялся пару минут, но в конце концов пригрелся и уснул.

В одном из снов я обнаружил себя заключенном в советском концентрационном лагере. Какое-то время тянулась унылая жизнь в собачьих условиях, а потом я оказался замешан в каких-то событиях, которые были расценены начальством как бунт. В назидание остальным нас, человек семь, выстроили цепочкой и расстреливали одного за другим выстрелами из пистолета в голову. Сопротивление было невозможно. Я был истощен так, что едва ходил, а вокруг — упитанные сволочи с собаками. Подошла моя очередь, сильный удар в голову, боль, и мрак.

Утром мы проснулись одновременно, часов в шесть, и еще около часа валялись, полусонные, потискиваясь друг с другом. Затем она встала, чтобы сходить в туалет, и это было проблемой, ведь у меня с собой одежды не было. Пришлось рискнуть. Я вышел вместе с ней из комнаты, по пути в туалет заскочил к себе и, схватив штаны и футболку, быстро выскочил обратно, догнал её, скользнул в соседнюю кабинку, и уже там оделся.

В ресторане я рассказал ей о своем сне.

- Я тебя предупреждала, воспоминания часто бывают очень неприятными, - произнесла она, думая, кажется, о чем-то другом.

- Слушай, а у вас... среди тех, кто экспериментирует с будущим, не было чего-то опасного, опасных для жизни ситуаций?

- Опасных? - Удивилась она. - А чего тут опасного, нет, не было. Хотя...

- Да? - Насторожился я.

- ... когда вчера ты как ебанутый набросился на меня голый... :)

Я покивал головой, сделав игриво-обиженное лицо.

- Ладно, вот еще мне интересно... что насчет второго эволюционного шага? Кто-то продвинулся туда? Насколько я понял из объяснения Ганса, сначала необходимо сделать первый шаг - стать человеком ближайшего, что ли, будущего, и после этого само собой что-то прояснится относительно дальнейшего, второго шага. У тебя есть такой опыт?

- А ты энциклопедию что ли пишешь, - с неодобрением отпарировала она.

- Любопытно просто... я люблю думать, люблю разбираться. Это делает... более зрячим. Действия становятся более эффективными. Вот например, интересно подумать, почему так получается, что в результате того, что мы называем «притягиванием будущего», возникают эти странные сны, которые мы называем «глубокими воспоминаниями»?

- Дистанцируешься?

- Не понял...

- Ну вот, ты все время добавляешь «мы называем».

- А... привычка. Полезная, на мой взгляд, привычка. Она позволяет постоянно помнить, что мы имеем дело скорее с описательными моделями.

- Ну да, я понимаю... когда ты говоришь об электронах, ты тоже добавляешь «то, что мы называем электроном»?

- Нет, - рассмеялся я. - Хотя следовало бы, кстати. Так вот, почему возникают глубокие воспоминания? Кстати, когда делаешь второй шаг в эволюции, что происходит с глубокими воспоминаниями? Совершая «спайку» настоящего и будущего, не затрагиваем ли мы тем самым и прошлое? Это не кажется невероятным. Можем ли мы влиять на будущее? Ведь на самом деле мы связываем не какое-то уже сейчас существующее будущее, а то будущее, которое будет в соответствии с исходными данными и определенными закономерностями, то есть его можно, естественно, менять?

- Слишком много вопросов, Макс, - устало ответила Клэр. - Я не знаю на них ответов. Я просто делаю определенные вещи, которые мне нравится делать, и получаю определенные результаты. Я могу рассказывать о результатах, я могу слушать рассказы других, я иногда пробую...

- Почему все-таки Ганс пихнул тебя ко мне?

- Меня никто не пихал, - пожала она плечами. - Мне стало интересно, что ты за человек, и Ганс выразился в том смысле, что вот и хорошо, пусть у меня сложится какое-то мнение о тебе.

- И какое оно сложилось?

Клэр посмотрела на меня, подержала на мне свой взгляд несколько секунд, и отвела его.

- Понятно, - подвел я итог. Ну что ж, ты права. Скажи, а есть какой-то человек, который знает ответы на мои вопросы, и может быть знает много других вопросов? Ганс?

- Ганс... да, он, конечно..., но Эмили знает намного больше.

- Эмили?!!

Клэр медленно подняла на меня взгляд, и я понял, что это конец. Я прокололся. Но это было очень неожиданно, и в конце концов меня не готовили к карьере профессионального шпиона. Наверное, можно было бы как-то начать выкручиваться, придумать на ходу историю про знакомую Эмили, но что-то стало тошно, да и вряд ли мне удалось бы обвести Клэр вокруг пальца, а вот потерять её уважение — очень легко. И надо отдавать себе отчет в том, что возможно и до сих пор она была моим последним спасательным кругом.

- Ладно, Клэр. - Я вздохнул и откинулся на подушки. - Я на самом деле не знаю Эмили, но похоже, что я о ней слышал. Как думаешь, могу я с ней встретиться?

- Она сама это решит..., но я думаю, что она откажется.

- Почему?

- Ты сам знаешь.

Я понимал, что загнал себя в угол, но хотелось как-то формализовать это, вывести на уровень слов.

- Ты имеешь в виду, что я человек с двойным дном? Что-то вроде этого?

Она кивнула.

Был ли у меня выход в данной ситуации? Был ли бы он другим, если бы не висящий надо мною дамоклов меч? Я думаю, что в обоих случаях ответ отрицательный. В любом случае, у меня не было времени на поиск решения по типу «и вашим и нашим». Не могу сказать, что решение было для меня трудным. В общем, мне кажется, я всегда чувствовал, что к тому оно и идет. Только одно было не понятным: когда Эмили делала ту подпись на папке с инструкциями, она уже знала о том, что всё это не шутки? Знал ли об этом директор? Если не знал, то он наивен, а на наивного он не похож. Если знал и позволил ситуации развиваться так, что Эмили теперь... теперь что? Этого я, по сути, и не знал. Ну и ещё оставался шанс, что это не та Эмили, но это уже было не важно. Важным сейчас был факт «двойного дна» и того решения, которое было неизбежным.

- Давай сделаем так, - я положил свою руку на её и посмотрел ей в глаза. - Я не буду сидеть на двух стульях. Я слезу со второго и останусь целиком тут. Я сам так хочу. И после этого я смогу открыто и без задних мыслей смотреть тебе в глаза, и после этого ты сможешь еще раз ответить себе на вопрос о доверии мне, и если этот вопрос будет решен положительно, то ты попросишь Эмили встретиться со мной, ладно?

Клэр продолжала смотреть на меня, не выражая чего-то определенного, молча, но для меня и этого было достаточным.

- Я сейчас кое-что напишу и отправлю, и после этого второго стула не будет. Ты согласна посидеть тут со мной минут пятнадцать?

Она кивнула, и я написал свой второй отчет:


Отчет 2.

1. Я жив. Это хорошо.

2. Чтобы жить дальше, а точнее чтобы дальше выполнять свою миссию, я вынужден перестать быть сотрудником Службы. Считайте этот отчет моим официальным заявлением об увольнении, не удовлетворить которое вы не можете. Разумеется, я не предприму никаких действий, направленных против Службы. И потому, что считаю эту организацию преследующей благие цели, и потому, что испытываю искреннюю симпатию к тем сотрудникам, которых я знаю. Если в будущем у меня появится возможность снова работать на Службу, я сообщу об этом, и надеюсь, что у меня к тому времени будут знания, которые пригодятся Службе, не навредив той стороне, к которой я теперь перехожу.

3. В известном смысле, это можно рассматривать как продолжение моей миссии. Что-то мне досказывает, что Джулия предполагала такое развитие событий, а если она предполагала, то уж тем более и директор имел в виду такой вариант. Не исключаю даже, что все вы рассматривали такой вариант, как наиболее вероятный и, возможно, наиболее желательный, так как он прямым путем ведет к цели. И я, как аналитик, соглашаюсь с этим, хотя как непосредственный участник событий, отвергаю.

4. Отсюда с очевидностью следует, что вы, готовя эту операцию, должны были предусмотреть способ, с помощью которого вы извлечете, или постараетесь извлечь наживку (меня то есть), глубоко проглоченную рыбой. Сейчас, сходу, я не очень понимаю, как вы это сделаете; как я бы это сделал в отношении себя на вашем месте. Джулия не подходит, так как несмотря на ту нежность, которую я к ней испытываю, и которую она определенно испытывает ко мне, наши отношения не столь глубоки, и вы не могли рассчитывать на это. Кроме того, Джулия скорее присоединится к Иову, а не к рыбакам, в силу ее приверженности «голубиной» партии.

Отсюда легко следует, что ваш расчет должен строиться не на прошлом, а на будущем. Теперь дошло! Теперь я всё понял. Эмили. Если я уйду на ту сторону, я с необходимостью попаду в сферу влияния Эмили. Я не знаю о ней вообще ничего, поэтому в этом месте мой анализ вынужденно прекращается. Может Эмили должна в силу своих особенностей вернуть меня на Службу (причем, может быть даже невольно), или, кстати, наоборот, ведь вас устроит оба варианта — достаточно, если вынырнет хотя бы одна рыбка.

5. И что-то мне подсказывает — на уровне интуиции, что Джулию вы тоже запустите сюда. Это как предчувствие, которое возникает при игре в шахматы, своего рода позиционное мышление, не опирающееся на расчет ходов. Я бы так сделал. Это похоже на жертву фигуры, создающее сильное позиционное давление, создающее некоторые напряжения в позиции... партнера, не хочу писать «соперника».

Предвкушаю встречу с Эмили.

За сим остаюсь почтеннейше ваш и т.д.»


Я поставил точку и без малейшего колебания отправил отчет. Чувствовал я себя великолепно. Я торжествующе посмотрел на Клэр и победно улыбнулся.

- Попроси Эмили встретиться со мной. Я уверен, что она согласится. Не потому, что я такой охуенный, а потому, что это следует из расчетов.

- Расчетов, - удивленно переспросила она.

- Ага. Кто-то очень умный рассчитал это, а значит так и будет, сомнений нет. Не спрашивай, я не смогу объяснить.

- Ладно, - улыбнулась она, и ее улыбка мне понравилась.

Клэр поднялась и стала просачиваться между столом и скамейкой, видимо направляясь к выходу. Мое благодушное настроение моментально улетучилось, я спазматично схватил ее за руку, но что я мог ей сказать.

Вопреки моим ожиданиям, её это не разозлило. Она как-то ласково-успокоительно посмотрела на меня, аккуратно отцепила мои пальцы и сжала руку, после чего вылезла из-за стола и пошла к выходу из ресторана. Конечно, она не понимала моих действий, и ее желание успокоить меня исходило просто из дружеских побуждений, а не из трезвой оценки нависающей надо мной угрозы, но так или иначе, этот её жест неожиданно меня успокоил, и прямо на фоне напряженной тревоги вдруг возникла кристальная ясность. Она была настолько прозрачна и стройна, что тревога стала успокаиваться, тем более что секунда шла за секундой, а того ужасного приступа, что был ночью, не возникало. Картина оказалась очень простой. Кем я был, чем являлся в тот день, когда пошел на шестое озеро? Я был полностью увлечен услышанным от Ганса и полностью вовлечен в эти опыты, полностью поглощен полученными результатами и необычными переживаниями. А кем я был тогда, когда с такой пронзительной ясностью почувствовал приближение смерти? Сотрудником Службы. И сейчас я увлечен вопросами «спаек», мне хочется задавать вопросы и получать ответы, я прекратил свою работу на Службу, и нет никаких проблем.

Да... это любопытно... и, кстати, это больше укладывается в схему, согласно которой во всем этом участвует некий разум, нежели в схему каких-то природных явлений. Ну то есть можно извернуться и попробовать объяснить эти эффекты действием чисто природных сил, высвобождаемых созданием «спайки», но уж слишком притянуто за уши. Как ни странно и непривычно, но бритва Оккама в данном случае работает в пользу допущения вмешательства некоего сознания. Ну, значит пока так...

На радостях я подскочил и ускакал на Гокио-ри, оставив Клэр записку. Идти было тяжело, не хватало дыхания, и до вершины я дошел за скромные час ноль восемь. Вернувшись, я нашел свою записку нетронутой, но меня это совершенно не обеспокоило, и я занялся крайне полезным делом — стал учить местного повара, как делать куриный бульон и вареную курятину. Это совсем не так просто, как кажется! Объяснение нужно проводить в три этапа: первым делом говоришь, что делать: сварить курицу в воде. Вторым делом говоришь, чего не делать: не класть карри и вообще ничего, кроме небольшого количества соли. И третий этап: стоять над душой повара и перехватывать его руку каждый раз, когда его рука почти сомнамбулически тянется к карри. Это очень непросто, поверь мне на слово, преодолеть манию непальских и индийских поваров пихать везде карри и прочую другую дрянь. Лет восемь назад в Катманду какой-то русский открыл ресторан русской кухни. Когда мы случайно разговорились, он чуть ли не со слезами на глазах рассказывал, что терпит поражение в войне с карри. Стоит ему отвернуться, и в борщ, сырники, голубцы летит добрая порция карри. Ругать поваров бессмысленно, это происходит помимо их воли... Кстати, ресторан через год закрылся, да и я сам туда не ходил. Уха с карри как-то не вдохновила...

Я насладился своей победой и сожрал вкусный куриный бульон и вкусную вареную куриную ногу с картофельным пюре, после чего почувствовал такой прилив сил, что снова пошел на Гокио-ри. Пятьдесят семь минут и пятьдесят четыре секунды - уже совсем неплохо! Но это потребовало немалых усилий, в том числе и усилий сосредоточения. За весь час я ни на секунду не отвлекся от контроля дыхания, который составляет важный элемент быстрой ходьбы вверх. Если мышцы позволяли идти быстрее, то дыхание – нет. На вершине Гокио-ри (5347 метров) атмосферное давление ровно в два раза ниже того, что на уровне моря. Кислорода маловато. Иногда я делал вдох на шаг одной ногой и выдох на шаг другой – я назвал это «обычным шагом». При обычном шаге возникает оптимальная скорость и минимальная усталость, но начинает сказываться дефицит кислорода и начинаешь задыхаться. Тогда я переходил на «двойной шаг», когда вдох и выдох приходились на каждый шаг каждой ногой. При этом удавалось насытить тело достаточным количеством кислорода, но тем приходилось замедлять, так как слишком частое дыхание избыточно нагружало мускулатуру грудной клетки, и в легкие возникали неприятные ощущения. В конце концов я выбрал несколько основных ритмов, которые чередовал: два двойных шага, два нормальных, или два двойных, один нормальный и так далее. Так как крутизна подъема постоянно менялась, мне приходилось очень чутко прислушиваться к признакам надвигающегося кислородной недостаточности, чтобы вовремя перейти на другой режим ходьбы или сбавит темп или изменить длину шага. Главное – чтобы не сбилось дыхание, потому что тогда, во-первых, придется останавливаться, а во-вторых, потом снова входить в темп, а это значительные потери времени.

Так, занимаясь чуть ли не в основном интеллектуальной работой, я и добрался до вершины. Видимость была очень хорошей, и мне удалось увидеть все пять восьмитысячников, которые вообще можно увидеть с этой вершинки: Эверест, Лхоцзе, Макалу, Чо-Ойю и Канченджангу.

Вернувшись в гестхауз, я вдруг почувствовал усталость от жизни на пяти тысячах метрах. Устал от однообразной еды, от постоянного холода в комнате, от не совсем свежей головы и от сильновыраженного дефицита впечатлений. Горы тут красивые, но с меня, кажется, хватит. Я сграбастал в охапку Клэр, прижал ее к себе и неожиданно почувствовал сильную ответную хватку. Я как-то забыл, что она очень сильная.

- Хватит Гималаев, а?

Я потерся мордой о её волосы, лицо, вдохнул её запах.

- Согласна?

- Согласна, - она пожала плечами. Завтра уходим?

- Уходим. Что Эмили?

- Она хочет с тобой встретиться.

- Где она сейчас? Только не говори, что в Чукхунге:)

- Всего лишь в Гонконге.

- Гонконг... ну пусть Гонконг. Толпы людей по вечерам, крохотные гостиничные номера... ну впрочем, я знаю там пару отличных отелей рядом с Victoria Bay... мы ведь вместе?

- Если хочешь...

- Ну естественно, я хочу! А вообще я люблю Гонконг... в определенных местах. Просто там надо знать эти места, чтобы не затеряться в небоскребах.

Мне нравилось это новое путешествие. Нравилось и то, что оно обещало, и то, что рядом со мной была Клэр.


Глава 06.


До Гонконга мы добирались не торопясь. Вообще я заметил странный эффект. Если раньше при мысли о будущем у меня возникало приятное предвкушение новых познаний, навыков, путешествий, интересного общения, то сейчас к этому добавилось необычное… ощущение, что-ли, залитого солнцем пространства, словно золотистые нити пронизывают все, ими насыщен воздух, и они несут с собой пронзительную и мягкую радость от того, что я живу, что я есть, возникает переливающееся наслаждение в сердце, откуда оно мягко выплескивается куда-то наружу, и это сопровождается щемящей и щенячьей потребностью любить. То, что со мной была Клэр, очень гармонировало с этой потребностью, давало ей предметный выход, что-ли, некую определенную направленность.

По словам Клэр, ей был тоже известен такой эффект, и она относила его к последствиям того, что мы наполняемся энергией, становясь живым звеном, соединяющим настоящее и будущее.

- То, что мое тело становится сильным, это тоже следствие того, что я наполняюсь энергией.

- Это происходит просто само по себе?

- Ну что значит «само по себе». Формально тут нет ничего удивительного с точки зрения физиологии, ну или почти нет. Тут есть два фактора. Нет, три.

Первый состоит в том, что мне стало очень нравиться заниматься чем-то: играть в футбол, заниматься боксом и карате, ходить в треки, плавать, или даже просто качать гантели. Я с детства была вялой и немного болезненной девочкой, а теперь я живу в состоянии, когда почти непрерывно есть мягкое, приятное желание физической активности. Второй фактор вытекает из первого: это самое желание приводит к фоновому состоянию удовольствия в теле – и когда я занимаюсь чем-то, и когда сижу или валяюсь. Телу постоянно приятно. Сейчас я как-то свыклась с этим, сейчас для меня это естественное состояние, и невозможно представить, что можно жить как-то иначе, в резиновом, мрачном, сыром, болезненном теле. И третий фактор, я думаю, вытекает из второго. Мое тело намного, несравнимо более отзывчиво к приятным физическим нагрузкам. Словно вдруг в десять, двадцать раз вырос коэффициент полезного действия моих усилий. Тело очень быстро укрепляется от минимальных нагрузок, и затем сохраняет эту форму, даже если я целый месяц или два не занимаюсь ничем таким активно нагружающим мышцы.

- Мы напитываемся энергией, - задумчиво повторил я. – Энергией… довольно расплывчатый термин, хотя в физике «энергия» - тоже некий термин, некая абстракция, которая служит цели абстрактного объединения разных видов вполне конкретных видов физической, химической … э … энергии как возможности производить работу… ну так себе получилось разъяснение :), - улыбнулся я.

- Читай Боданиса, книгу “E=mc2”, будешь изъясняться более ясно :)

- Значит, вырываясь из настоящего, мы пропитываемся энергией… Мы проникаем к источнику энергии, и эта энергия, как и в физике, проявляет себя в разнообразных формах. Она проявляет себя как наслаждение в теле, как образ насыщающего глубоким восхищением золотистого дождя, как резкое укрепление тела и как что-то, что делает его здоровым и алертным и чувствительным. И ты говорила, что есть множество других форм проявления энергии, и что мы не знаем и одного процента.

Мы разговаривали, гуляли, тискались, целовались, трахались, и снова разговаривали и разговаривали. Мне казалось, я испытываю ненасыщаемую к этим разговорам.

Ничего удивительного, - пояснила Клэр. – Тебе хочется укрепиться в своем положении, хочется испытывать это более живое состояние пропитанности энергией, а разговоры об этом и есть способ поддержать, закрепить это состояние, не дать ткани настоящего снова зарасти и опять заключить тебя в мрачную тюрьму серости и обыденности.

И конечно, мы часто разговаривали о тех «кирпичиках» будущего, о тех элементах, что складывались в один целый образ, в цельную непротиворечивую картину будущего.

- В будущем дети не могут быть рабами своих родителей. Право родителей на своего ребенка сродни феодальному праву барина на первую брачную ночь с любой девушкой, живущей на его земле, - рассуждала Клэр, сидя рядом со мной на скамейке теннисного корта в Куале - Лумпуре, куда мы улетели из Катманду. – Ведь когда-то это считалось совершенно естественным правом феодала, вытекающего из «древних законов». Вообще удивительно, как люди по-дебильному преклоняются перед «освященными древностью законами», как будто непонятно, что чем более древним является закон, тем он более варварский, жестокий, тупой. Вот бы взять таких ценителей древности и сунуть их во время, когда сжигали ведьм.

- Или к Ивану Грозному, - предложил я.

- К Якову первому! – этот пример был ближе ей, но менее понятен мне, хотя в общем это было не важно. Сажание на кол, сдирание кожи или четвертование по прихоти короля или феодала вряд ли удовлетворило бы поборников древности, окажись они в роли жертвы.

- Дети будут обладать правами с момента рождения, - продолжала Клэр, - и даже раньше, с того момента, когда плод становится уже ребенком в утробе, а не просто плодом. Ребенок будет сам решать, с кем он хочет или не хочет жить, так же как и девушка, живущая на определенной территории, сама решает, с кем она хочет или не хочет общаться, жить, трахаться. Фраза «мой ребенок» станет таким же анахронизмом, как «мой вассал», «мой раб». Рабовладельцам это, конечно, не понравится, и без борьбы не обойтись.

- Я думаю, что [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], - добавил я не без опасения вызвать у Клэр негативную реакцию, но она согласилась с этой мыслью, и поддержала ее даже очень горячо.

- Блин… если бы у меня такая возможность, - мечтательно протянула она. – Я бы уже к двенадцати годам стала миллионером. Сколько интересных возможностей было бы открыто передо мною. [… этот фрагмент - 1 страница - запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

- Защита от сексуального насилия была бы в таком обществе в тысячу, в миллион раз эффективнее, чем сейчас. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

Мы сидели, перекидывались мыслями о будущем, потом шли и играли несколько геймов, и я чувствовал себя счастливым.

Иногда Клэр рассказывала о своем детстве. Обычная шведская девочка в обычном маленьком шведском поселке на севере. Однообразная, скучная, размеренная жизнь рядом со скучающими подружками. Постепенно растущее отвращение к жизни, накапливающаяся усталость от жизни, подкрадывающаяся уже в подростковости старость.

[… этот фрагмент – 1 страница - запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. И еще позже – жуткий скандал, крики, слезы, в ужасе бегающий дядя, стоящий на коленях перед родителями. После этого дядя очень быстро куда-то переехал вместе со своей семьей, и больше она никогда его не видела. А потом мальчик не пришел на свидание, а потом – случайная их встреча и его озлобленное, презрительное лицо, с которым он процедил ей слова «шлюха», «дрянь», и ненавидящее лицо его жирной мамаши, и затапливающий стыд, и ненависть к себе, и желание умереть, которое теперь становится постоянным и заставляет ее фантазировать уже не о сексе, а о смерти. Она ищет в интернете рецепты скорой и безболезненной смерти. Но потом все как-то наладилось. Магнус, бывший мальчик, перестал третировать, затем стал обходить стороной и бросать виноватые взгляды. А потом неожиданно [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. А потом наконец попросил прощения, и конечного она его простила, потому что мальчиком он был совсем неплохой. Но близкими друзьями они так уже и не стали.

Клэр нравилось рассказывать, а мне нравилось ее слушать. Она рассказывала, сидя рядом со мной в перерывах нашей игры в теннис, в кафе научного музея, на набережной, в кровати – везде, где мы оказывались рядом, и когда было настроение.

- Мне смешно сейчас вспоминать, как это было, но тогда это было нечто… это перевернуло мою жизнь. Я заглядываю в приоткрытую дверь сарая.. [… этот фрагмент – 1 страница - запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

Равнодушно слушать такие рассказы было трудно. Невозможно. Зачастую заканчивались они тем, что я раздвигал ей ножки и начинал медленно ее трахать, гладя ее грудки, животик, ляжки.

- Секс был почти единственным удовольствием в моей жизни, ну плюс фантазии о том, как все вдруг изменится, но с какой стати оно могло измениться?

- Но изменилось.

- Да. Совершенно неожиданно. Я один раз пришла в школу, и учительница по литературе сказала, что мое сочинение понравилось какой-то женщине в столичном отделе образования, и она приехала, чтобы встретиться и поговорить со мной. Приехала, представляешь? В нашу северную глушь! Конечно я помчалась в учительскую, и там меня в самом деле ждала женщина. Очень странная женщина.

- Странная? – Не удержался я и переспросил, усмехнувшись.

- Странная. Ей было лет сорок пять или пятьдесят, но в нашей школе, да и вообще в нашем городке было много людей такого же возраста, и между ними ощущалась какая-то пропасть во всех отношениях. Она была мудрее, спокойнее, сильнее. С ней как-то автоматически было интересно, и не хотелось расставаться. В какой-то момент я даже подумала, что стала лесбиянкой.

- Вы занимались сексом? – Удивился я.

- Нет. Но.. она часто прижимала меня к себе, и в этом что-то было… Она помогла мне перевестись в интернат в Стокгольме. Я была абсолютно уверена, что это невозможно, ведь было столько сложностей, но она сказала «не беспокойся об этом», и меня перевели. Прямо посреди учебного года, против всех правил. Это была очень сильная женщина, и она всегда получала, что хотела.

- Ты жила в интернате? В смысле, и училась и жила там?

Что-то в ее истории стало казаться мне не просто необычным, но имеющим какой-то знакомый привкус, и я стал ее расспрашивать более подробно.

- Поначалу да. Но я так часто приходила в гости к этой женщине, мне так нравилось быть с ней, даже когда она проводила целый часы в своем кабинете, куда мне нельзя было входить..

- И ты стала жить у нее? – Догадался я.

- Да. Она сама предложила, и я от радости подпрыгнула до потолка.

- А твои родители…

- Родители, - она пожала плечами, - о ни всегда были очень далеки от меня. В общем, не доставали особо, ну просто посторонние люди. Когда я уехала в Стокгольм, я больше никогда ни разу с ними не связывалась. Я знала, что они иногда справлялись обо мне в интернате, им сообщали, что все ок, и на этом все.

- И после этого вы жили вместе?

- Да. Мне ужасно нравилось. У нее было очень много книг на разных языках, к ней часто приходили в гости интересные люди… моя жизнь ускорилась, я стала чувствовать себя по-настоящему живой. Все-таки огромное значение имеет возможность общаться с интересными людьми. Ее знакомые часто общались со мной, и мне нравилось узнавать, впитывать, я просто физически чувствовала, что становлюсь самой собой, что вялая вобла во мне исчезает.

- Ты говоришь, что она работала в администрации… как получилось так, что она была таким разносторонним человеком? У нее была семья ученых или что?

- Об этом я ничего не знаю. Она никогда не рассказывала о своем прошлом, да никто и не спрашивал. Она как-то так это поставила.

Все-таки, влюбленность делает немножко тупым, потому что только сейчас, спустя столько времени, до меня стало доходить, в чем тут дело.

- Клэр… эта женщина…, это ведь Эмили, да?

Она помолчала с полминуты, и кивнула.

В таком случае, все встало на свои места. И удивительный ум ее «бенефактора», и способность решать вопросы, и большое количество интересных людей, с которыми она общалась, и секретность, окутывающая ее прошлое. Но насколько я понял, отношения Эмили и Клэр не были частью ее работы на Службе. Это было что-то другое, личное. Предстоящая встреча с Эмили окрасилась в новые оттенки, однако…


По предложению Эмили, мы встретились с нею вдвоем, без Клэр, в восемь вечера на набережной, у памятника Брюсу Ли. Я понимал, что мне предстоит серьезнейший экзамен, в том числе и потому, что мы с Клэр были влюблены в друг друга. Мне предстояло встретитьсяс монстром калибра директора, возможно! Ну, на счет директора я конечно загнул, а раз я вполне адекватно смог общаться с ним, то и с ней сумею.

Она подошла сзади, мягко положила руку на плечо и кивнула в сторону скамейки. От волнения я не смог сразу составить о ней впечатление и молча пошел рядом с ней. Мы сели. В это время набережная уже пустеет. Иногда кто-то пробегает по дорожке, редкие туристы подходят и фотографируются у памятника. Она повернулась ко мне и стала в упор рассматривать. Лицо у нее было и в самом деле совершенно необычным. Одновременно вполне симпатичное и женственное, и железно-волевое. «Волк в шкуре овцы», - мелькнуло у меня в голове. И еще я понял, что имела в виду Клэр, говоря, что она не соответствует своему возрасту. Она не соответствовала ему в обоих смыслах: ее тело казалось упругим и сильным, совсем не тот вялый кисель, в который превращаются женщины в 45-50 лет. С другой стороны, она казалась столетней мудрой черепахой.

В общем, мне не удалось «прочесть» ее лицо, и я решил играть в открытую.

- Эмили, я хочу сразу расставить все точки над “i”, - начал я довольно бодро.

- Точки? – Переспросила она. – Ты имеешь в виду твои отношения с Клэр?

- Нет. Дело не в Клэр. Дело в том, что я читал твой комментарий к Правилам. Вместе с комментарием Джулии и Вайса. Вместе с Правилами. Кстати, Вайс погиб.

Вывалив все это, я посмотрел ей в глаза. Ее лицо пока-что было непрошибаемо. Но во всяком случае она не ушла. Уже хорошо.

- Эмили, я три года работал траппером, и почти год кондором. Потом я получил спецзадание от директора. Роб, Олаф, Алекс, Джулия в курсе. Ну как минимум они. С их точки зрения моя миссия продолжается, и наша встреча – часть ее.. что-то сумбурно. Давай сделаем так – давай прогуляемся, и я все подробно расскажу.

- Давай сделаем иначе, - возразила она, и я с ужасом представил, что она сейчас скажет «убирайся к чертовой матери и больше не показывайся». Затем рассудок подсказал, что такой вариант крайне маловероятен, так как он означал бы провал тактики директора, что вряд ли возможно. И еще мне подумалось, что это хороший признак – то, что сначала я ужаснулся этой перспективе, и лишь потом включился рассудок. Значит, я отдаляюсь от роли сотрудника Службы..

Все это промелькнуло в две-три секунды, пока она формулировала свое предложение.

- Давай пойдем ко мне домой, и там ты все подробно расскажешь.

Жила она, прямо скажем, в роскошных огромных апартаментах в кондоминиуме, стоящем на холме над Victoria Bay. Такая квартира стоит, наверно, пару миллионов, или даже больше. Наверняка больше. Видимо, сюда она переехала, когда закончила свою работу в Службе. Может и мне где-нибудь здесь купить апартаменты? Впрочем, нет. Гонконг для меня слишком тесен, хотя для человека со средствами тут есть достаточно возможностей для комфортной жизни.

Я несколько переоценил свои возможности кратко излагать события, тем более что Эмили вела себя со мной совсем не отстраненно, и мне самому хотелось уточнять, влезать в детали, делиться сомнениями и открытиями. Когда я выдохся, было уже два часа ночи. То-есть мы разговаривали … пять часов! Охренеть…

- Мне пора уходить?

- Не знаю, - пожала она плечами. – Как хочешь. Вообще я не люблю поздно ложиться спать, но давай сегодня сделаем исключение. Ты много рассказал о себе, и у меня нет сомнений в твоей честности. Если хочешь, поспрашивай меня.. ну, скажем, еще час.

Час! У меня к ней вопросов было на неделю, наверно :) Ну пусть будет пока час.

- Тебе сейчас должно быть под шестьдесят лет, но ты выглядишь как очень крепкая женщина лет сорока пяти. Суля по всему, за последние десять лет ты почти не изменилась. Это действие энергии, которая возникает из-за спайки будущего и настоящего?

Эмили помолчала немного чуть-чуть, затем встала и… разделась. Догола.

- Посмотри на мое тело. Потрогай, - предложила она.

Я подошел и положил руки ей на попу. Провел по спине ладонями, по ляжкам, животу, а потом до меня дошло, что я веду себя как ханжа. Тогда я наклонился и поцеловал ее грудь. Обошел ее, опустился на корточки и поцеловал попку, коснувшись кончиком языка ее дырочки в попке.

- Я тебя возбуждаю? – спросила она.

Меня несколько смущало то, что ей все-таки уже под шестьдесят, но все-таки надо было признать, что ее тело меня возбуждало. И я признал. В Таиланде иногда я трахаю проституток, которым лет по 40-45. Я выбираю таких, у которых по какой-то причине очень крепкое тело с молодой, упругой кожей. Меня возбуждает это – взрослая женщина с крепким телом молодой девушки. Тело Эмили было как раз таким же, но ведь ей шестьдесят!

Она так и осталась голой сев рядом со мной на диван.

- Мне восемьдесят семь.

У меня отвисла челюсть, но сказать было нечего, и я просто захлопнул ее обратно.

- То есть… ты старше директора, ты старше всех.

- Я старше всех, - кивнула она. – И наверное тебе будет интересно узнать, что я была первым директором.

Моя челюсть повторно отвисла, и я повторно вернул ее в прежнее положение. Это надо обдумать… и пока что захотелось задать другие вопросы.

- Ты бросила Службу, потому что считала… и считаешь, что их деятельность деструктивна?

- Я не «бросала» Службу, я была вынуждена уйти, и именно потому, что относилась очень серьезно к тем задачам, которые перед ней стоят. Я позволила себе слишком многое, и оказалась… инфицированной, что ли. Все просто, Макс. В те годы мы во многом действовали вслепую, нащупывая первые шаги. Не было суперкомпьютеров, не было много чего другого, и когда в некоторый момент передо мной открылась уникальная возможность, я не смогла от нее отказаться, как и ты не смог. Но ты – не директор, ты можешь позволить себе все, что захочется… Я вижу, Макс, что у тебя есть настороженность и может даже неприязнь к Робу, и возможно отчасти к Альберту..

- Альберт, это директор? – Уточнил я.

- Да. И настороженность – это нормально, а неприязни они не заслуживают. Пойми, что на них висит одна чрезвычайно тяжелая задача – не просрать Землю, не просрать человечество. Мы с тобой можем ставить свои жизни на чашу весов, исследовать себя, исследовать иноземный разум, но если все начнут засовывать головы в паст ко льву, то кто останется на страже? Это, знаешь ли, было бы ужасной ошибкой – просрать человечество, погнавшись за чем-то очень интересным. Создатели водородной бомбы тоже были увлечены процессом…

- Ты сказала про инфицированность…

- Да, сейчас объясню. Тебе придется немного изменить картину происходящего… Я не в восторге от модели, согласно которой мы в некоем физическом смысле соединяем будущее и настоящее, и возможно прошлое. На мой взгляд, у этой модели нет реальных, ощутимых доказательств.

- А что было бы таким доказательством?, - перебил я ее, потому что для меня этот вопрос был крайне интересен.

- Для меня лично таким доказательством была бы возможность жить в прошлом или будущем.

- Жить?

- Жить. Осуществлять жизнедеятельность. Вести себя. Совершать поступки. Переживать. Это, на мой взгляд, совершенно исключено в части будущего, просто теоретически исключено. Но в области прошлого… Если в самом деле мы осуществляем некий физический контакт с прошлым, видя глубокие сны, почему в таком случае мы не можем получать опыт жизни в нем, ведь нам известно, что система гасит малые изменения, и если ты будешь просто прогуливаться по прошлому, делая те или иные поступки, то это никак не противоречит физике, не создает парадоксов.

- Может… не хватает энергии? – предположил я.

- Может. А может нам просто следует принять другую модель. Но сейчас это неважно. Важно то, что мы делаем нечто, что тебе больше нравится называть «спайкой настоящего и будущего», а мне больше нравится называть «устранением догматических омрачений». В результате мы получаем энергию. Но Макс, любой ресурс во Вселенной, в обитаемой Вселенной, привлекает тех, кто хочет его потреблять. И это необязательно должна быть именно «война за ресурсы». Если посмотреть на историю развития живого на Земле, мы увидим, что симбиоз встречается неизмеримо чаще войн. Воевать – это крайне невыгодно для всех, даже для победителей в конечном счете, это даже люди поняли. Воюющие виды тратят огромные ресурсы, и в конечном счете уходят, уступая тем, кто выбирает симбиоз. Вот, к примеру, ты отдаешь себе отчет в том, что все люди инфицированы митохондриями?

- Да, я читал. Когда-то какая-то клетка поглотила митохондрию, но в конечном счете оказалось, что жить вместе выгодней. Теперь митохондрии дают нам мышечную энергию.

Так же и тут. Мы стали вырабатывать энергию. Разве удивительно, что во Вселенной нашлись такие существа, которые хотят пользоваться объедками с нашего стола? Вопрос в том, что они готовы дать нам взамен.

- А если это не объедки? Если их цель – получить все?

- Пока что на этот вопрос я могу ответить так: посмотри на меня. Хотя бы на мое тело. Похоже, что у меня что-то отнимают? И я могла бы тебе сказать о том, что я получаю еще кроме того, что ты видишь.

- Но что если их цель, это постепенное прибирание к рукам всех ресурсов?

- Для этого у нас есть иммунитет в самом широком смысле слова. И чем больше у тебя энергии, тем больше и возможностей защитить ее. У тебя много еды, ты становишься сильным и ловким. Прибегает пушистая собачка и подъедает за тобой. Тебе приятно возиться с ней, а потом ты видишь, что она еще и польщу приносит. И корова пришла и тоже польщу приносит. И лошадь. И ты начинаешь их кормить, так как это взаимовыгодно. И рождается цивилизация оседлых людей, ведущих хозяйство, и растут города и технологии. Так было всегда, так будет и сейчас. Но если я уже «проглотила митохондрию», то я не могу уже на 100% быть уверенной, что она не оказывает на меня деструктивное влияние, поэтому я не имею права сидеть на двух стульях, и со стула директора я вынуждена была слезть. Всему есть своя цена. Я заплатила свою. Альберт, согласившись стать директором, платит свою. Пока он директор, он не может сам принимать участие в этих опытах.

- Думаешь, он хочет?

- Ну… думаю, что среди его желаний есть и такое.

- Значит… ты уверена, что во Вселенной есть…

- Я ждала, когда же ты спросишь, - рассмеялась она. – Господи, ну а отчего же их не должно быть? Еще совсем недавно, лет тридцать назад, люди думали, что Земля, это уникальный объект во Вселенной. Потом наши технологии улучшились, и планеты стали открывать сотнями, тысячами, в том числе и похожие на Землю, и сейчас предполагают, что только в нашей галактике миллион планет, похожих на Землю. И давай вспомним сколько лет Земле?

- Четыре с половиной миллиарда.

- А когда на ней появилась жизнь?

- Где-то кажется три миллиарда лет назад. Все те строматолиты, прокариоты…

- Ну то - есть прошел миллиард лет, и появилась жизнь, а на других планетах, на всех миллионах планет нашей галактики, на всех неисчислимых планетах других галактик, жизнь взяла, да и не появилась? Это разумная идея? Я уж не говорю о том, что мы не знаем, может быть планетарная жизнь, это вообще не единственная форма жизни во Вселенной… нет, Макс я не буду исходить из такой глупой идеи.

- Ладно… - я взглянул на часы, было без десяти три. – Последний вопрос. Что такое «багрянец»?

К счастью, Эмили отреагировала на вопрос спокойно. Она полулегла на диване, положив под голову подушку, одна ее нога свисала с дивана, а вторая, согнутая в колене, прислонилась к спинке, так что я мог видеть прямо перед собой ее голую письку. И она была очень красивой. Мне пришлось приложить усилие к тому, чтобы, во-первых, придушить в себе неловкость, а во-вторых, чтобы перестать думать о том, что ей восемьдесят семь лет. Я сполз с дивана, встал на колени и прикоснулся губами к ее письке, и потом уже было трудно от нее оторваться – упругой, слегка припухшей, клевой такой…

- Энергия, о которой мы говорили, это, скажем так, дерево и уголь, - задумчиво произнесла она, положив руку мне на плечо. – А багрянец, это, скажем так, продукт высоких технологий, как бензин или ракетное топливо. Накапливая его в себе, мы придаем себе… особенно мощное ускорение, что ли.

- Это ведь термин из Шекли?

- Да, - она улыбнулась. – Я любила читать его книги, и это слово сразу пришло мне на ум, когда мы столкнулись с этой… субстанцией.

- Почему у Клэр…

- Да…, я знаю отношение Клэр… она боится, что накопление багрянца приводит к очень глубокой, слишком глубокой трансформации нашей человеческой сущности. Это своего рода атавистический страх обезьяны, которая увидела, как ее сородич встал на задние лапы и пошел.

- Ты не считаешь, что на самом деле эта трансформация очень глубока?

- Почему? Считаю. Просто я не боюсь. Обезьяна встала на ноги, и ее подружки верещат от страха. Ну да, можно споткнуться и набить шишку. Обезьяна разожгла костер – в стае паника. Да, можно обжечься. Но это – эволюция. Это – потребность, вытекающая из самой природы обезьяны. Я надеюсь, что со временем первобытный страх Клэр уступит место естественному влечению к эволюции, к путешествию сознания. Просто ей нужно время и опыт. Ей нужно стать более сильной.

Я оторвался от письки Эмили, поцеловал ее ляжку, взял ее свисающую с дивана лапу, погладил ее и тоже поцеловал. Возбуждение волнами накатывало и убегало, оставляя место чувство красоты и нежности. Я встал и пошел к выходу.

- Кстати, Эмили, а вот эти существа, мохнатые собачки, которые слетаются на крошки твоей энергии…

- Я их называю «сплюшками», - улыбнулась она.

- Сплюшками? Прикольно. У них такие же большие круглые глаза?

- Ну, во всяком случае я их такими представляю :)

- Хорошо, вот они слетаются и так далее, симбиоз, дружба… а на багрянец… никто не слетается?

Она хмыкнула и хитро прищурилась.

- На любой ресурс находятся потребители. Это жизнь.

- И с ними тоже… симбиоз?

- Тоже, - кивнула она. – Но это, скажем так, передний край моих исследований. Я немного могу рассказать об этом. Но если захочешь, то можешь присоединиться к нашим опытам, и кто знает, может быть ты мне расскажешь больше, чем я тебе.

- Присоединюсь, Эмили, - серьезно ответил я. – Конечно присоединюсь. А куда мне деваться? Я так думаю, что сейчас у меня и нет другого выхода. Кстати!

Я закрыл уже приоткрытую дверь и подошел к ней. Все-таки чем больше я смотрел на ее голое тело, тем больше влюблялся в него. И, соответственно, в нее, и она явно это понимала.

- Еще важный вопрос. Почему твои милые сплюшки убили Вайса и еще троих сотрудников? Почему они хотели убить меня?

Эмили вздохнула, и по ее лицу пробежала тень.

- Они не хотели никого убивать, Макс. Они и хотеть убивать не могли, и убить не могли. Это… несчастный случай. Это пожар, лесной пожар, убивающий неопытных обезьян. Насколько я понимаю, сплюшки – довольно примитивные сущности типа собаки. Собака чует мясо, вкусную косточку, и несется туда, сшибая стулья, опрокидывая тарелки. Попутно она сшибает тебя с ног, и ты падаешь и бьешься виском об угол стола… ну как можно этого избежать… только познанием и опытом. Сплюшки чувствуют тех людей, которые более других способны производить энергию. Они бросаются к ним в предвкушении вкусной косточки и начинают кружить вокруг этих людей, дергать их, покусывать, пихать. С этими людьми начинают происходить «странные события», сотрудники службы выявляют таких людей и начинают анализировать странные события. Они до посинения их анализируют, ищут скрытый смысл. Вдруг имеет место похищение ресурсов? Вдруг то? Вдруг се? Умные компьютеры ищут смысл и не находят его. И они не понимают того, что они не там и не то ищут. Какой смысл в игре? Какая цель игры? Удовольствие. Компьютеры не настроены искать удовольствие, они упорно ищут утилитарный смысл и не находят его. А сплюшки просто носятся вокруг «информаторов» и игриво покусывают их за ляжки в предвкушении вкусного. И нет в этом никакой системы. Это хаос жизни.

- Но они умерли, Эмили. И я чуть не умер.

- Да. Влезая в «событие», та как бы становишься на пути несущейся собаки. Она сшибает тебя, и все. Ты будешь высказывать претензии мощному сенбернару, который по своей дурости несется куда-то за мячиком или косточкой, и вдруг на его пути неожиданно возникает младенец, которого он сшибает на смерть?

- Мы младенцы? Я младенец? Вайс?

- Это аналогия, Макс. Да, мы младенцы. У нас… ну точнее у тебя, слишком мало энергии. Давайте перестанем быть тупыми. Давайте перестанем умерщвлять самих себя с помощью догм и прочего. Давайте становиться сильными психически и физически, насыщаться энергией. Дело не в том, что тогда, на шестом озере, ты забыл о том, что ты сотрудник Службы. Дело в том, что ты освобождал свой ум от догм, ты пропитывался энергией. И дело не в том, что после этого ты снова вспомнил, что ты сотрудник, а тебе кто-то стал якобы мстить. Просто тобой овладел страх при приближении сплюшек, энергии у тебя было мало, а страх отнят последнее, образовался замкнутый круг. Присутствие Клэр спасло тебя, потому что у нее много энергии. Она как старшая сестра встала на пути сенбернара, защитила младенца. Но кто, как не мы сами лишаем себя энергии, подчиняя свою жизнь догмам, ревности, подавляя желания? К кому претензии?

Я стоял, переваривая услышанное, и до меня стала доходить очень простая мысль.

- Значит… фактически, мне ни что не мешает хоть сейчас снова вернуться на Службу??

- Конечно.

- И тебе?

- Разумеется. Просто я не хочу. Я хочу быть «внутри», а не снаружи. Я хочу свободного плавания в экспериментах, хочу приключений, а не расчетов и забот о безопасности человечества. Я своего рода зонд. Я запускаю себя в неизведанные области и не хочу быть связанной протоколами. Ты верно заметил, что оторвавшись от Службы, фактически, продолжаем выполнять свою миссию в качестве вот такого свободно летящего зонда, запущенного в «глаз урагана». А другие остаются на земле и следят за приборами, условно говоря. Так что… как хочешь. Хочешь, возвращайся на Службу, анализирую отчеты. А хочешь, отправляйся в путешествие, и пусть другие потом анализируют то, что даст им опыт твоей жизни. Все просто.

- Как ты думаешь, директор предвидел такое развитие событий, включая этот разговор?

- Наверняка. Альберт – мой лучший ученик. Да, наверняка. Я и сама это предвидела. Я знала, что рано или поздно появится человек из Службы. Я знала, что Альберт будет искать и подходящего человека, и подходящую ситуацию.

- И он уверен, что я вернусь?

- Думаю, да. Ты очень прагматичный человек.

- И значит, ты тоже уверена, что я вернусь на Службу?

- Да. Я думаю, что ты так и сделаешь, и попробуешь привнести туда больше трезвости, может быть ту сумеешь повернуть этот корабль в более конструктивном направлении, опираясь на свой опыт. Это было бы очень здорово, Макс. Я бы поддержала тебя. Альберт поддержал бы тебя. Клэр тоже. Это разумный шаг в интересах всех нас.

Я смотрел ей в глаза и понимал, что она говорит, что думает. Я понимал также, что она права. И я понимал, что и сам хочу этого.

- Хорошо. – Я подошел к ней и обнял за обнаженные плечи. – Я так и сделаю. Я привнесу свой личный опыт в Службу. Я вернусь туда, я попробую изменить сам стиль работы, чтобы люди полагались не только на отчеты и циферки, но и на личный опыт. Я попробую собрать команду, которая будет прокладывать путь в новом направлении.

Она смотрела на меня и словно чего-то ждала.

- Я, видимо, так все и сделаю. Но, Эмили, я сделаю это позже. А сейчас… сейчас мне нужен опыт, так что Служба подождет, сколько надо будет. Мне нужен настоящий опыт, настоящее, глубокое понимание. Я хочу залезть в самый «глаз урагана», я хочу разобраться со «спайками», сплюшками, багрянцем и теми, кто придет на его «запах», я залезу в прошлое и сунусь в каждую щель, и вот уже потом, я надеюсь, я вернусь на Службу не просто курьером, несущим письмо, смысл которого сам едва понимаю, а человеком, способным созидать, способным открыть дверь в будущее. Так что, не надейся скоро избавиться от меня! Интересно, каково это будет, заняться сексом одновременно с тобой и Клэр? Думаю, что это будет охуительно. Завтра мы зайдем с ней к тебе и проверим!

Я шлепнул ее по упругой попке, глядя в ее улыбающиеся глаза, и ушел. Мои мысли уже были с Клэр. Мне надо было ей многое рассказать, объяснить, потому что багрянец мы будем накапливать вместе.


Глава 07.


На Ко-Тао я заехал, можно сказать, случайно. Сначала мне было удобно сделать пересадку в Бангкоке на пути из Лабуанбаджо в Цюрих, затем я подумал о том, что можно было бы задержаться в Бангкоке и потрахаться с проституточками-трансиками. Ну сколько на это я бы выделил времени? Дня три? Но трансиков снимать удобно только поздно вечером, а в остальное время мне в Бангкоке делать совершенно нечего, не говоря уже о том, что сама атмосфера тайской культуры вызывает у меня, в кое-каких элементах, стойкое неприятие. Во-первых, какой то зашкаливающе агрессивный культ личности, достойный режима Северной Кореи или Туркменистана. Во-вторых, не менее вопиющий уровень сексуального ханжества: в стране, где проституция является мощным инструментом экономического развития, и самими тайцами воспринимается как совершенно рядовое, нормальное явление, можно сесть в тюрьму просто за то, что ты дома хранишь искусственный хуй!

В итоге, откинув вариант с проживанием в Бангкоке, я решил слетать на Ко-Тао, о котором у меня остались приятные воспоминания. В отличие от насквозь наркоманского юга Ко-Паньяна и насквозь старческого севера, в отличие от проститутского или снобского Самуя, Ко-Тао представляет собой очень уединенный и дикий островок, на котором можно очень даже успешно уединиться, бродя по берегу, или плавая с ластами и маской, или даже с аквалангом.

Жить там естественно негде, если не считать жильем курятники, называемые «коттеджами», в которых еще можно как-то переночевать, но уж никак нельзя жить. Ну жить я там как раз и не собирался. Погулять, поплавать, позагорать.

Перемещаясь от южной оконечности острова вдоль западного берега, я вылез по скальным отрогам в небольшую бухточку. Здесь можно было позагорать, чему никак не могла помешать одинокая туристка, нервно прохаживающаяся вдоль берега. Но, повернувшись в очередной раз, я бросил на неё взгляд и понял, что она плачет.

Я довольно равнодушен к бесконечным мексиканским сериалам, разворачивающимся в межличностных отношениях мужей, жен и прочих субъектов, но на этот раз я задержал на ней свой взгляд. Она казалась мне слишком молодой, чтобы стать непрошибаемой женой, ну а может мне понравилось её тельце, ну в общем я решил подойти.

Она вздрогнула от неожиданности, когда я подошел, и стала утирать слезы, продолжая всматриваться в море. Тут до меня дошло, что дело, возможно, совсем не в семейном скандале.

- Что-то случилось?

- Нет, нет…, - всхлипывая ответила она. - Всё в порядке. Хотя возможно, что всё очень плохо.

По её акценту я распознал в ней русскую, но переходить на русский мне не захотелось. И потому, что её английский был вполне неплох, и потому, что русский, встречая русского за границей, испытывает тошнотворное запанибратство или не менее тошнотворную агрессивную напряженность.

- Как-то это запутано, - заметил я.

- Маша…она пошла вон к той скале, - она показала на «акулу»- скалу, торчащую из воды примерно в полукилометре от берега, - и её нет уже давно, я даже не вижу её.

- К скале??? Странное решение… а разве тут нет течений?

- Я не знаю…

- М-да… - удивился я. – Остается надеяться, что Маша- взрослая и выносливая женщина, и она понимала, что делала…

- Какая женщина, - пробормотала она.

- Что «какая женщина»?

- Она не женщина! – с раздражением воскликнула она. – Она девочка. Ей одиннадцать лет.

Если я не сел на песок от удивления, то только потому, что надо было действовать, а не сидеть.

- Давай так. Я сбегаю к ближайшему гестхаузу или магазину и попробую вызвать спасателей, хотя, откровенно говоря, рассчитывать на них я бы не стал. Вряд-ли они вообще тут есть, да и пока они раскачаются… если только течение несет её от острова, и у неё хватит сил держаться на воде и не впасть в панику… но если ей одиннадцать лет…

- Нет, - грустно покачала она головой. – Не надо спасателей. Надо ждать.

- Чего ждать?

- Она сильная. Она может быть выживет, я надеюсь, она все время выживает.

- Но почему бы не сделать что-нибудь, что увеличит её шансы? – Изумился я.

- Да потому что нельзя! – С отчаянием выкрикнула она, и посмотрела на меня очень недобрым взглядом.

Ситуация была странная, и старый инстинкт траппера взыграл во мне, а искусство общение позволило сгладить напряжение. Вместе с ней мы пошли по дороге, ведущей от пляжа к основной трассе, идущей с юга на север острова. Выйдя на неё мы двинулись в сторону одного из прибрежных коттеджных гестхаузов. Я поддерживал с ней нейтральный разговор, все время удивляясь её хладнокровию, если не сказать больше. Наверное, мне стоило бы попросту самому вызывать спасателей? Но ситуация была слишком странной, и мне не хотелось выглядеть идиотом, ведь девочки могло попросту не существовать. Но если всё в самом деле так…, то оно того стоило, в конце концов просто оплачу работу спасателей.

Мы сели за столик в ресторане гестхауза, и я, сказав, что отойду в туалет, пошел к ресепшн и попросил связать меня со спасателями. Тот охотно набрал какой-то номер, и меня соединили с человеком, который говорил по-английски немного лучше, чем я по-древнеегипетски. Я решил, что лучше сначала разъясню ситуацию ресепшионисту, а уж тот передаст это спасателю, как вдруг увидел девочку в купальнике, подходящую к нашему столу, и Ирину, со сдавленным возгласом бросившуюся к ней, обняв и почти плача.

Я вернулся к столику, и Ирина теперь выглядела счастливой, но я больше смотрел на Машу. Для своих одиннадцати лет она в самом деле была довольно крупной и казалась сильной, даже очень. Маша спокойно пояснила, что береговым течением её стало быстро сносить в сторону, еще задолго до скалы, поэтому она просто отдалась течению и минут пятнадцать не предпринимала никаких действий, чтобы не тратить зря силы, а потом, улучив момент, когда течение огибало небольшой мыс, изо всех сил поплыла к нему, рассчитывая потратить все свои силы минут за двадцать. Расчет оправдался.

Меня удивила взрослость, что ли, этой девочки. Её речь, повадки были совершенно нехарактерными для ребенка. Моё появление, казалось, совершенно её не удивило, не обрадовало, не огорчило.

Закончив рассказ, она просто встала и ушла в коттедж, по пути отловив официанта и сказав ему принести ей в коттедж молочный коктейль. И тут я понял, что её английский очень хорош, и возможно она потому воспринимала меня как декорацию, что говорила по-русски и не думала, что я её понимаю. Удивился я и тому, что с официантом она говорила необычайно уверенно-властно. Не так, как говорят стервозные дети, а как человек, исполненный хоть и доброжелательной, но силы.

Ирина выглядела совершенно счастливой, так что мне не составило труда перевести разговор на Машу.

- Маша ведь никак не может быть твоей дочкой, младшая сестра может быть?

- Нет, нет, - Ирина помотала головой, и было видно, что она не очень-то хочет поднимать эту тему. Я сделал обходной маневр, и спустя пять минут оживленного разговора снова вернулся к этому вопросу. На этот раз получилось.

- Я её няня, Макс. Уже много лет… больше пяти лет. Я её няня, и по сути, вся её семья.

- То-есть?

- Ну вот так. Её родители погибли, когда ей было три с половиной года, её удочерила какая-то тётка. Ни очень богаты, эта тётка и её муж, и на Маши им совершенно насрать. Они наняли меня, и вот я работаю.

Тень снова легла на её лицо, и я снова решил сменить тему. Минут пятнадцать рассказывал о своих путешествиях, о своём бизнесе, который сделал меня богатым человеком, и прочем и прочем.

Мы пошли валяться на пляж, а потом стало очень жарко, и она пригласила меня поболтать к себе в коттедж. Маши не было, и мы сели на веранде - она в гамаке, я в кресле.

Спустя еще полчаса я уже гладил ножку Ирины, которую она свесила с гамака и дала мне. Когда я решил поцеловать её ножку, она совсем не возражала и стала смотреть на меня уже совсем теплым взглядом. Скоро она расспрашивала меня о своей работе уже без настороженности.

- Это очень странные люди, ну эта тётка… с её мужем я почти не общалась, а вот она инструктировала меня очень тщательно. Понимаешь, они очень богатые, и она заявила, что её приемная дочь должна привыкать быть членом их семьи, привыкать быть очень богатой. Я сама из бедной семьи, из маленького городка под Оренбургом. Ну я вырвалась в Москву, поступила, закончила, в общем была нищей учительницей с красным дипломом. Попробовала то, сё, потом послала резюме в агентство, и меня уже через два дня вызвали на собеседование с этой теткой, и она тут же меня взяла!

- Как удачно… - пробормотал я.

- Удачно? – Рассмеялась она. – Это было чудо. Эта тётка долго мне объясняла, что я ничего, ну вообще ничего не должна запрещать Маше. Она приводила смешные примеры… Если даже Маша захочет покакать посреди фойе отеля, я не имею права ей запрещать. Если она захочет ударить кирпичом полицейского, лечь спать посреди шоссе, выбить стекла в магазине, прыгнуть с парашютом, залезть в клетку с тигром... я не должна ей мешать. Мне поручалось следить а тем, чтобы расходы не превышали пятидесяти тысяч долларов в месяц. И мне платят... ты не поверишь, десять тысяч в месяц! Ты можешь представить, что это значит для меня - нищенки из глухой провинции? Но правила очень строги - никакого вмешательства в желания Маши за исключением тех, которые могут привести к очень крупным расходам.

- Да, это в самом деле нечто… необычное, - согласился я.

- Я подписала зубодробительный контракт, согласно которому в случае нарушения условий я попадаю в такую жопу, что лучше и не думать - я выплачиваю штраф в размере годовой зарплаты и много всего другого плохого.

- Значит, история со спасателями объясняется этим?

Она помрачнела и помолчала немного.

- Да. Она захотела сплавать на остров. Вызывать спасателей, значит помешать её желаниям, нарушение контракта. Она созванивается с Машей, расспрашивает её, она точно узнала бы.

- Но блин, она же могла погибнуть…

- Ну не трави мне душу, Макс, - взмолилась она. – Меня это думаешь не мучает?

Она забрала свою ножку, уткнулась подбородком в грудь.

- Когда ей было семь лет, - спустя минуту уже более миролюбиво начала она, - мы залезли на какую-то сраную крышу в Норвегии. Одну её не пускали, а со мной разрешили. Мы гуляли наверху, там что-то типа обзорной площадки. И вдруг она захотела посмотреть вниз. Она перелезла через барьер и пошла к краю. Вдоль самой кромки крыши был сделан еще один маленький бордюр. Она перевесилась через него, и потом перекинула одну ногу и смотрела на меня, смеясь. Я оцепенела, я не могла ни пошевелиться, ни сказать что-то, и еще я знала, что не могу ей запретить, не могу даже попросить не делать этого. Она перевесила вторую ногу и стала опускать своё тело вниз! Её руки выпрямились, и я теперь не видела даже её головы, она висела на вытянутых руках. Мною овладело фатальное безразличие, я поняла, что все кончено. Я знала, что Маша погибнет, что я сяду в тюрьму, но я уже ничего не могла сделать.

Она задумалась и дала мне обратно свою ножку.

- И... что было потом?

- Она подтянулась на руках, перелезла обратно, и мы дальше пошли гулять, словно ничего не случилось. Потом она весело рассказывала об этом тетке, и та хвалила ее за то, что она такая храбрая.

- Интересная тётя... - философски заметил я.

- Нет, ну я, наверно, немного предвзято рассказываю, - стала оправдываться она, видимо почувствовав осуждение в моем голосе. – Например как-то Маша две недели лежала просто в кровати. Ничего, ну совсем ничего не делала, и почти что есть перестала. Так тётка ее тоже хвалила, говорила, что молодец. А потом я просыпаюсь утром, а Маша сидит на телефоне, и о чем-то с кем-то договаривается, и со следующего дня у нас с утра до ночи – люди, люди... по двое, по трое, непрерывно, неделю, две, три, месяц...

- Люди? – недоуменно переспросил я.

- Учителя! Преподаватели университетов, профессора, и всё подряд – медицина, физика, археология, языки, бокс... ну бюджет-то сам знаешь какой... И вот иногда я ненавижу эту тетку, а иногда смотрю на Машу и понимаю, что это совершенно счастливый и свободный человек, и у нее очень интересная жизнь, и ведь ты ее видел, разве ее можно назвать ребенком?

- Да, я заметил...

- Она нанимала людей, чтобы те просто разговаривали с ней! И ведь я уверена, что им было интересно. Деньги, конечно, немалые, но не столько в деньгах дело, им с Машей интересно. С шести утра до десяти вечера, день за днем. Она убегает в туалет, и оттуда орёт что-то, а какой-нибудь профессор стоит под дверью и отвечает. Это нечто! Мы иногда платили по сто пятьдесят тысяч долларов в месяц! Отличный отель, много обслуги, и все эти толпы учителей, которым мы платили иногда по пятьсот долларов в час. Юристы, политики, ученые, я в них могла разобраться только с помощью толстой записной книжки, а она хорошо знала и помнила каждого.

- И всё это оплачивалось?

- Да, всё. Тётка сказала, что случай уникальный, и учитывая наши сравнительно небольшие расходы в предыдущие месяцы, всё ок. И так длилось месяца три, и я снова стала злиться на тетку, потому что она бурно одобряла всё это, хотя на мой взгляд для здоровья Маши это было не здорово. Но потом всё прекратилось. Маша и сейчас поддерживает общение со многими из них, и довольно много читает, но таких запоев уже нет, так что получается, тётка и тут права.

Мне было интересно слушать, а она явно соскучилась по общению, ну и кресло своё я уже давно пододвинул поближе, и ласкал её коленки, ляжки, животик, обходя, впрочем, письку, чтобы не спугнуть.

Когда я целовал её ляжки, сбоку вырисовалась физиономия Маши.

- Трахаться будете? – деловито поинтересовалась она.

- Ну, может и будем, если Ирина захочет.

- Она хочет. – убежденно констатировала Маша и ускакала в комнату.

Через минуту она прискакала обратно, расстелила на полу веранды большую карту Океании и Австралии и начала ползать над ней, шевеля губами.

- Изучаешь?

- Да, хочу знать всё, что тут есть. Потом с помощью гугла буду смотреть более подробно. А когда вы трахаться будете?

Я обратил внимание на то, что её вопросы начали меня раздражать. Я уже открыл было рот, чтобы сказать ей что-либо дружественно-нравоучительное типа... да хуй знает, лень произносить даже в мыслях эту хуету, и понял, что веду себя как обычный взрослый мудак.

Ещё я заметил, что моя внутренняя борьба не осталась незамеченной Машей, и она с некоторым любопытством стала на меня поглядывать. Очевидно, что девочка без тормозов уже много раз задавала людям подобные вопросы и примерно представляла себе набор нравоучений, которыми её одаряли взрослые.

Это был хороший способ привлечь её внимание чем-то нестандартным.

- Я хочу трахаться прямо сейчас. Меня возбуждает и тело Ирины, и её повадки, и мордочка. Сейчас, когда я целую её коленки, у меня даже хуй стоит. Ира тоже, кажется, хочет трахаться, но когда она захочет реализовать свое желание, и захочет ли вообще... ну это она сама решит.

[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

И снова всплеск раздражения. Если бы она попросила показать мои бицепсы, я бы так же реагировал? Конечно нет. Напряг бы, показал, дал бы пощупать. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Я был убежден в том, что секс это приятно, здорово и совсем не стыдно. Я был убежден, что всем детям присущи естественные сексуальные желания, и попытки внушить им, что секс – это неприлично, грязно, или несвоевременно и т.д., являются действиями, достойными квалификации уголовных преступлений. Но в реальной ситуации естественного, непосредственного интереса [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], во мне стали просыпаться дремучие, мерзкие проявления.

- Пошли в комнату, а то здесь может кто-то увидеть.

Я встал, и неожиданно увидел, что ее лицо вспыхнуло от возмущения.

- Ты считаешь меня тупой?! У тебя есть основания считать меня тупой? Ты считаешь, что я не понимаю, что нас тут могут увидеть? Ты думаешь, я не знаю, что тебе грозит уголовная статья по законам почти любой страны мира? Надо считать человека дебилом, чтобы пояснить ему, что на веранде нас могут увидеть.

Я почувствовал себя Остапом Бендером на шахматном турнире, когда он получил первый мат. Но бегство в туманной ночи по просторным васюкинским холмам меня не устраивало, поэтому я не стал пытаться делать умное лицо, не стал и бросаться умными словами за неимением шахматных фигур, а просто подошел к ней, взял ее за крепкие маленькие плечи, посмотрел в ее глаза и извинился.

- Каждый человек, это робот. Им управляют тысячи программ, вставленных в него родителями, воспитателями разных мастей. У меня тоже было детство, и меня тоже пичкали программами. Я это знаю и борюсь с этим. Не обижайся, когда что-то пролезает мимо моего внимания.

Она порывисто обняла меня в ответ, потом схватила за руку и утащила меня в коттедж. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

- Я знала, что ты понимаешь по-русски, - победно произнесла она, и до меня с ужасом дошло, что предыдущую фразу я произнес по-русски. - Ты смотрел, как я говорю с Ирой, не так, как смотрят, когда не понимают. У тебя глаза реагировали. Сейчас можно?

Я кивнул, и она снова [… этот фрагмент – 2 страницы - запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Когда ей будет четырнадцать-пятнадцать, это будет пиздец какая красивая девочка судя по тому, какой красивой она была уже сейчас.

Вошла Ира, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Она изумленно покачала головой, хлопнула меня по голой попе.

- Ты должен мне то же самое, понял? - С улыбкой произнесла она и ушла обратно на веранду.


Я пришел к ним тем же вечером. Она уже ждала меня за столиком в ресторане. Я много раз вспоминал все то, что произошло, и понимал, что мне немного жаль, что Маша такая маленькая. Была бы она на три-четыре года постарше, и можно было бы предполагать, что ее можно будет заинтересовать чем-то таким, что интересно мне. С другой стороны, она уже сейчас имела такой жизненный опыт, которого хватило бы на тридцать детей, и кто знает, что на самом деле сейчас для нее может быть актуальным. Ну и потом, можно и подождать несколько лет...

Увидев меня, Маша и не пошевелилась. Со стороны могло показаться, что ей совершенно все равно, но смотрела она на меня неотрывно, и таким взглядом, который был для меня красноречивее слов.

Влюбленность на почве секса - обычное явление для подростков, и не только для них. Это своего рода кредит доверия, открытости и любви, который почти никто не способен оправдать, что влечет последующее разрушение дорисовок, обиды, болезненное протрезвление, и, зачастую, депрессию, разочарование в жизни и любви. В этом смысле Маше повезло. Она влюбилась в человека, а не в пустышку. Но ситуация с ее теткой оставалась странной, и я постепенно вернул разговор к этой теме.

- Она богатая, она платит, мне все равно, - равнодушно ответила Маша на какую-то мою ремарку.

- Это, к сожалению, характерно для тебя, - тоже с деланым равнодушием произнес я, и она попалась.

- Что характерно? - Встрепенулась она.

- Похуизм к своей жизни. Вообще мне трудно всерьез относиться к человеку, который так легко рискует своей жизнью. Если человек рискует жизнью, то он либо дурак, либо его жизнь для него не представляет интереса, ценности. Вот мне, - я демонстративно ткнул в себя пальцем, - очень интересно жить. Для меня жизнь, это величайшая ценность, и если бы мне захотелось поплыть к той скале, я бы спросил себя - неужели вот эти впечатления стоят того, чтобы рискнуть жизнью!! Нет, категорически нет. Уж если мне так этого хочется, ну найму катер, чтобы он меня страховал.

Маша насупилась, но было видно, что мои слова достигли цели. Это порадовало.

- То же касается твоей тетки, - начал я финальное наступление. - Она является доминирующей силой в твоей жизни, но тебе все-равно, что представляет собой эта сила, что ей движет и куда. Ты зарываешь голову в песок и говоришь «мне все равно» и «она хочет, чтобы я была свободна», но объясни мне, что мешает ей разъяснить тебе, что если ты умрешь, то вся твоя свобода, все твои навыки и знания, вообще все исчезнет? Жизнь, блять, исчезнет! Что ей мешает объяснить тебе это? Поощрять человека, говорить ему какой он молодец, когда он глупо рискует жизнью, это нормально?

- Мне кажется, она просто не очень хорошо понимает, что я рискую жизнью. Когда я рассказываю ей, я говорю не всегда все так, как было...

- И она не догадывается? И ей не приходит в голову дать инструкции Ире насчет возможных ситуаций такого рода? И в контракт с Ирой она забыла включить этот пункт?

Маша вздохнула, но ответить ей было нечего.

- Это твоя жизнь, - подводил я к завершающему аккорду свою речь. - Ты можешь уплывать в океан, свешиваться с крыши, слепо доверять своей тете, но у меня тоже есть своя жизнь и свои принципы.

Маша удивленно подняла взгляд, не понимая, куда я клоню.

- Да, у меня своя жизнь, у тебя своя. У тебя свои принципы, а у меня свои. И знаешь, среди моих принципов есть один, который гласит: «я не общаюсь с самоубийцами».

Ее лицо застыло, и сама она окаменела.

- Человек, который постоянно подвергает бездумно опасности свою жизнь, свое здоровье, - продолжал я, - является в моем понимании самоубийцей. И человек, который спокойно относится к тому, что ее тетка фактически подзуживает ее рисковать жизнью и даже не пытается разобраться в этом, тоже ведет себя как самоубийца.

Маша продолжала молча смотреть на меня тяжелым взглядом. Мне трудно было понять, что она испытывает, но останавливать свою атаку в любом случае было уже поздно. Надо было идти до конца, и либо принять поражение, либо насладиться победой.

- Ты сегодня упрекала меня в том, что я считаю тебя дурой. Но как ты сама относишься ко мне? Как ты относишься к тому, что я готов тратить на тебя свое время, внимание, что я испытываю влюбленность в тебя? Я многому, очень многому могу научить тебя, я могу и хочу это делать, но вот я потрачу на это несколько лет своей жизни, а потом ты ради прихоти залезешь в пасть крокодилу, и что? И каков будет результат потраченного мною времени? Я специально сейчас не говорю о том, что я буду испытывать, когда погибнет моя любимая девочка, чтобы не давить на тебя своими чувствами. Мои чувства, мои проблемы в конечном счете, если я тебе безразличен. Но я говорю о трезвом расчете. Как я могу вкладывать в тебя часть своей жизни, большую ее часть, если рано или поздно ты просто как последняя дура спрыгнешь с крыши?

Я медленно встал, отодвинув стул, сделал небольшую паузу и нанес завершающий удар.

- Поэтому на данный момент мы не можем общаться, и я ухожу. Вот мой мэйл, - я положил на стол записку и подтолкнул ее в направлении Маши. - Если когда-то твоя жизнь изменится в этом важном для меня вопросе, напиши мне, и мы сможем вместе путешествовать, общаться, я смогу учить тебя... да, я понимаю, что ты даже приблизительно сейчас не понимаешь, чему именно я могу научить тебя, но ты умная и наблюдательная девочка и ты видела много очень умных людей и ты можешь чувствовать разницу между мной и ими. Я могу научить тебя прыгнуть выше головы, опередить свое время, сделать твою жизнь исключительно интересной и насыщенной.

Я решил, что добавить больше нечего, развернулся и ушел, чувствуя за своей спиной гробовую тишину. Конечно, это был риск. Мне совсем не хотелось терять такую девочку, и может быть было бы надежнее развивать отношение постепенно, постепенно сближаться и постепенно ее обучать, но с другой стороны такое медленное перетягивание каната было просто не в моем стиле, что ли. Это был своего рода экзамен, тест. Мне и в самом деле совершенно не улыбалось потратить годы на общение с человеком, который в конце концов оказался бы без той «струны», которая и делает человека интересным для меня.

Я вспомнил систему отбора, принятую в Службе. Она тоже была довольно радикальна, но и результаты были очень неплохи. Интересно, ведь это в том числе и Эмили должна была участвовать в создании этой системы отбора... «железная леди» в душе, страстная и нежная самка снаружи. Ну или наоборот.

Остается ждать. Каждый человек, подходящий для нашей работы, это огромная редкость. Остается искать их, испытывать и ждать результата. И заниматься дальше своими исследованиями.


Письмо от Маши я получил почти через год.

«Я больше не рискую жизнью. Риски я просчитываю и обеспечиваю страховку, если решаю рискнуть.

С теткой получилось не очень весело, но поучительно.

Я наняла очень хороших детективов, поехала в Россию и стала жить с ней. Глупое решение.

Выяснилось, что тетка нищая, а богатыми были мои родители. Их состояние достигало двухсот миллионов. Идея тетки была проста: сделать надо мной опекунство и постараться, чтобы я сломала себе шею еще до того, как достигну совершеннолетия. С этой целью она нашла достаточно нищую и покорную няню, которая смогла бы помочь мне своим бездействием отправиться на тот свет.

Когда она поняла, что после твоего внушения ее план провалился, она попыталась своими силами исправить ситуацию. Мои детективы отработали свою зарплату, так что взяли и киллера, заказчиков, но ситуация была все же опасной. Не надо мне было жить с ними. Надеюсь, это последняя моя большая глупость.

Тетя с дядей теперь привыкают к новой жизни, мои финансы находятся в управлении у очень хорошей финансовой группы в Норвегии. Ира чуть себе вены не порезала, когда узнала, что была орудием моего убийства, но я с ней разобралась, и сейчас она по-прежнему работает моей служанкой. Мне не нравится слово «няня», пусть у мудаков будут няни, а слово «служанка» мне нравится, и она мне нравится и как девушка, и как служанка. Ты не забыл, что должен ей кое-что, что дал мне? Я хочу в этом поучаствовать, ведь она все-таки моя служанка... Я уже взрослая, мне двенадцать лет. Сейчас я увлеклась изучением минералов. Их, оказывается, тысячи! Это ведь не помешает мне учиться у тебя. Пиши, куда приехать. Маша.»


Глава 08.


- Ты действительно хочешь попробовать? – с наигранным скепсисом спросила Эмили, хотя, конечно, и ненаигранного скепсиса у нее хватало.


Мы собрались всей кучей у меня в апартаментах (я все-таки купил себе апартаменты, в которых удобно тусоваться большой компанией, и все-таки в Сингапуре). Мы, это Клэр, Эмили, Ганс, Маша и Ло. Ло, это сокращенно от Лобсанг. Никому было неохота произносить такое длинное имя, да и ему это вряд ли надо было, за формой он никогда не гнался.

История жизни Ло была бурной, хотя сам он играл в ней довольно пассивную роль – вовремя выбирая нужный поток, после чего плывя по течению. Как ни странно, и такое дискретное воздействие на ход событий может привести к весьма турбулентной и необычной судьбе, если осуществлять это воздействие в нужном месте и нужное время и с должной непреклонностью.

В три года маленький тибетский мальчик Лобсанг, до сих пор живший незаметной растительной жизнью - бегая за бабочками, помогая отцу пасти овец и вытирая сопли младшим, неожиданно вцепился мертвой хваткой в «чуви» своего дяди. Пикантность проблемы была в том, что дядя неделю назад сбежал с группой других тибетцев из китайского концентрационного лагеря (китайцы неустанно и самоотверженно помогают отсталым и неразумным тибетцам осознать все прелести коммунизма, за что им горячее спасибо от поклонников великих Че, Ильича и Мао), и остановился переночевать у них перед тем, как совершить последний отчаянный рывок через границу с Индией в направлении Леха. Китайцы тщательно отстреливают подобных перебежчиков, не желающих почему-то жить в концлагере коммунистического рая, поэтому предприятие это было крайне опасным, но и оставаться в Тибете беглецам было смерти подобно.

Итак, хватка Лобсанга была безупречной, а родители его были далеки от того, чтобы души в нем не чаять. Не до души им было - лишний рот в семье был им совершенно без надобности. И Ло был отпущен с дядей. Для чего он был нужен дяде во время тяжелого перехода через высокий снежный перевал в условиях острого дефицита еды и первобытного холода, я умолчу, чтобы не травмировать нежные сердца ценителей древней тибетской культуры.

На перевале, однако, группу заметили бравые китайские пограничники и без малейших колебаний поступили так же, как в свое время поступали их отцы и деды еще с того времени, как с огнем и мечом прошлись по Тибету и с удивлением и радостью обнаружили, что Тибет давно мечтает стать неотъемлемой частью великого Китая. Мечту удовлетворили, реки крови высохли, концлагеря запестрели, а упомянутые мной пограничники (закройте глаза – нежные ценители древней и прекрасной китайской культуры) попросту покрошили нарушителей границы из пулеметов. Ло успел споткнуться и упал еще до того, как стальной ливень настиг его. Сверху навалились трупы. Было тепло, мокро и страшно, но по крайней мере пока что он был жив в отличие от дяди.

Дальше события развивались феерически. За кровавым возмездием неблагодарным тибетцам наблюдала, оказывается, группа немецких альпинистов, при которых оказалась целая бригада кинооператоров. Хуже того, среди восходителей оказался сам великий Райнхольд Месснер, решивший тряхнуть стариной на юбилей покорения Эвереста. В принципе, перебить и этот весь сброд было отнюдь не проблемой для защитников коммунистического отечества, но все-таки Месснер… легенда и все такое… начнут искать, копать, вертолетов понашлют, следы крови заметят… в общем, товарищи решили верно: кинопленку изъяли и уничтожили, альпинистов послали к чертовой матери, и даже Месснера под зад автоматом пихнули - пусть знает, прогнившая капиталистическая душа, крепость красного оружия. Тибетского щенка, как оказалось, под шумок альпинисты себе прибрали, это товарищи поздно заметили, а заметив плюнули - черт с ним, пересекать границу лишний раз не с руки.

Через Дехрадун вместе с другими беженцами Лобсанга переслали в Дарамсалу, где он и пригрелся на четыре года. Мальчик был тихий, и тихой же сапой он пробрался как-то в монастырь, который рядом с резиденцией Далай-Ламы, где в очередной раз продемонстрировал свое сродство с цеплючими ветками ежевики, вцепившись мертвой хваткой в проходящего монаха. Монах был человеком добродушным и добродетельным, к тому же тоже пострадавшим при оккупации Тибета, поэтому он не стал гневить богов и привел Лобсанга в свою комнату, где Ло с этих пор и стал проводить дни напролет, обучаясь тибетской, а заодно и английской грамоте.

С такой же решимостью он отказался изучать другую науку, в которой достигли совершенства многие тибетские подростки и юноши, обретающиеся в Дарамсале – науку выманивать деньги у иностранных туристов, а потом тратить их на сигареты и марихуану. Особо успешные влюбляли в себя дебелых европейских старушек, рассказывая им красочные небылицы об ужасных лишениях, и добывали себе таким образом целые мотоциклы. Ну и марихуану, конечно, куда же без нее. Лобсанг отверг этот бизнес сразу и безоговорочно. Обман с целью наживы он не принимал органически.

Так шел год за годом, Лобсангу исполнилось семь, и мы обнаруживаем его все в той же Дарамсале. Вышел из него необычайно умный (благо большая библиотека была прямо тут, в получасе ходьбы вниз), начитанный и красивый мальчик. Последнее его качество живо оценили подростки и юноши-тибетцы из того же монастыря, а затем и из соседних, и уже целый год Лобсанг был желанным гостем в их кельях и комнатах общежитий, где ему давали разные вкусности и вообще уважали и ценили его за то, что он (закройте глаза – мудрые ценители культуры тибетского буддизма) [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. В тибетских монастырях исстари практикуют другую форму совокупления, сравнительно невинную и вполне гигиеническую: юноши вставляют свои хуи меж нежных и пухлых ляжек друг друга и удовлетворялись так. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

Не скоро сказка сказывается, но пришло время очередного крутого поворота в судьбе беглеца, когда некая писательница Урсула из Голландии посетила монастырь в составе делегации журналистов. Лобсанг, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], примчался посмотреть на диво, и, оказавшись рядом с ней, немедленно вцепился в Урсулу. Дебелая очкастая голландка, грезившая о ком-нибудь, кто заменит ей недавно почившего кота, быстро поняла, что мальчик-тибетец будет даже получше кота, которого так и не получилось приучить ссать в унитаз, и не было никакой гарантии, что со следующем не приключится того же. С мальчиком на этот счет можно было быть спокойной. Представляя, как они будут чинно прогуливаться по улочкам родного Айндховена, и как удачно будет смотреться её розовый пеньюар рядом с бордовым монашеским одеянием Лобсанга, она воспылала к нему материнской любовью и [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

Эта ошибка дорого ей обошлась впоследствии.

Урсула была дамой деятельной, и поэтому немедленно развила кипучую деятельность. В качестве своей резиденции она сняла комнату в «Chocolate Log» и благополучно зажила в ней, пока шел оперативно запущенный процесс оформления усыновления Лобсанга, в котором она уже души не чаяла. Мальчик уже почти свободно болтал по-английски и по-немецки, замахиваясь на японский, и хватал книгу за книгой, будь то математика или история древнего Рима, и конечно Урсула была очень рада, что его не забывают многочисленные друзья из монастыря, которые исправно ходили к нему каждый день – видимо, они тоже интересовались языками... Когда друзья уединялись в спальне, Урсула тщательно оберегала святость их буддийских ретритов, стараясь не шуметь и даже не топать, и как же приятно было ей смотреть на посветлевшие лица детей, когда, закончив свои беседы, они расставались.

В хозяйке гестхауза Урсула нашла прекрасную подругу. Это была индийская женщина пятидесяти лет, необычайно образованная для индианки и вполне серьезно обсуждающая вопросы защиты гражданских прав женщин Индии. Она написала книгу и высылала её в разные издательства Европы, и не упускала случая пополнить свою эрудицию, когда в ее ресторанчик забредали интеллигентные туристы и, особенно, туристки, поскольку к мужчинам, даже цивилизованным, она испытывала смутно осознаваемую неприязнь. С Урсулой они проводили часы напролет, взахлеб обсуждая наболевшее и просто судача о том и о сем.

Иногда хозяйка рассказывала Урсуле о злоключениях своего бизнеса – ей очень нравилось (ну чисто по-женски), когда ее жалели, хотя пожалеть следовало бы ее унылого супруга, которого она терроризировала по полной программе. Есть такой тип страдальцев, которым нравится выставлять себя жертвами судьбы. Среди тысяч несчастий, обрушившихся на несчастную хозяйку, была и та, о которой она как-то поведала Урсуле теплым вечером. Запустила она к себе пожить неких туристов, вполне приличные люди… и вот как-то видит она, ночь уже темная, а у них свет горит и звуков нет. Подходит она к двери, толкает её и видит, о господи Иисусе, - лежат на полу вповалку пьяные в стельку и эти приличные люди, и какие-то их знакомые. И главное – все совершенно голые! Перееблись, перепились и заснули! И дальше под одобрительные покрякивания Урсулы хозяйка принялась расписывать, как она немедленно вызвала мужа, муж вызвал полицию, и как той же ночью вышвырнула она их к чертовой матери на улицу. «Это ведь у меня как дом, как дом, понимаете?» - любила повторять она, забывая, между прочим, что это вообще-то всё-таки не дом, а гестхауз, в котором граждане туристы вполне имеют право и ебаться, и даже пить, и даже спать в голом виде.

Урсула была вполне конкретно повернута на тибетском буддизме и вела, само собой, крайне добропорядочный образ жизни. Над кроватью её с одобрения хозяйки была воздвигнута сделанная по спецзаказу очень дорогая танка, и в саду установили специальную хрень для массированного сжигания благовоний, так что воняло в округе вполне заметно. Кроме того она уже напрочь заебала настоятеля монастыря своим религиозным исступлением и беседами на сокровенные темы буддизма, но тибетские монастыри вообще очень открыты для посетителей, так что почтенный Лама продолжал давать ей наставления, не переставая удивляться, где же он так поднасрал сам себе в прошлой жизни.

Однако и его железное здоровье как-то дало сбой, и очередная плановая аудиенция с Урсулой была отменена. Распорядившись о внеочередном вливании денег в кассу монастыря (Урсула была богатой вдовой, но не подумай, что Лама из-за денег возился с ней, им несомненно двигали чисто духовные побуждения, и он целую минуту отказывался от двухэтажного особнячка, подаренного ему Урсулой авансом в награду за будущие старания), Урсула направилась домой, перебирая четки и поминая Авалокитешвару, которого она особенно почитала за грозный вид и роскошные усы.

Встретив в воротах хозяйку и добившись от нее сочувствия по поводу плачевного состояния духовного наставника, Урсула пригласила её к себе отведать чаю, не переставая возносить молитвы за здравие достопочтенного Ламы.

Грудь её вздымалась от благоговения перед несравнимой мощью и добродетелью обожаемого ею божества, когда она распахнула дверь в комнату и глазам обеих женщин предстала картина, достойная Гойи: [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

Урсула не была голландским Гоголем, поэтому вместо того, чтоб запечатлеть возникшую немую сцену в своем творчестве, она банально хлопнулась в обморок. Придя в себя, она застала Лобсанга, грустно разыскивающего свои трусы (они висели на люстре, но он заметил это существенно позже, когда они ебнулись оттуда на голову Урсуле), и хозяйку, трясущую своими кулачками и неистово матерившую почему-то именно Урсулу. Потеряв смысл существования, потеряв будущего сына и верную подругу, Урсула вывалилась из комнаты и, не видя перед собой дороги, пришла в стоящий тут же ресторан-шоколадницу, где села за столик и уставилась в бесконечность невидящим взглядом.

Надвигался вечер, и в шоколаднице не было никого, кроме задумчивой немки в возрасте. Привлеченная криками в коттедже и почувствовав, что Урсула имеет какое-то отношение к неизвестной трагедии, немка подсела к ней и своим безыскусным участием так растрогала ее, что та выложила ей как на духу всю историю своей драмы. Немка призадумалась.

В тот же вечер Урсула покинула гестхауз, так как выйдя из шоколадницы, она нашла в саду разбросанные свои вещи. Кажется, на них даже потоптались. Немка деловито помогла Урсуле всё собрать и упаковать в чемоданы, после чего проводила её к своему отелю рядом с Мак-Леод, где Урсула и пригрелась.

Их отношения крепли день за днем. С Лобсангом Урсула больше не встречалась и даже стала бояться подходить главной дорогой к монастырю, чтобы не пересечься с ним, и ходила дворами, а вот отношения Ло и немки развивались за спиной Урсулы стремительно. Он в ней души не чаял и, кажется, впервые в жизни признал кого-то как существо, которое можно и обожать и одновременно у которого можно учиться.

Вскоре всё решилось. Немка ради спасения чести Урсулы согласилась забрать Лобсанга к себе, чтобы поместить того в самую строгую семинарию, чем снова до слез растрогала старую голландку с разбитым материнским сердцем (впрочем, та уже присмотрела себе чудесного щеночка - у местного парикмахера совсем недавно ощенилась сука). Документы были переделаны, и Ло с Эмили покинули гостеприимную Индию.

Абсолютно ангельская внешность Лобсанга, отягощенная голубыми глазами и длиннющими ресницами, в сочетании с его дьявольской испорченностью и иезуитски не по-детски отточенным умом, сотворили еще немало славных дел, достойных пера или кисти. И надо признать, что то огромное влияние, которое оказывала на него Эмили, и та его восторженная готовность впитывать от нее, не только не сгладили эту особенность его личности, но, пожалуй, лишь придали ей блеск совершенства, если, конечно, можно применить такой богоугодный термин в такой ситуации.

По сути, Эмили даже испытывала некое наслаждение, которое иные назвали бы извращенным, с невозмутимой физиономией созерцая те коллизии, в которые попадали, ничего не подозревая, добропорядочные граждане, которым не посчастливилось столкнуться с этим мелким и очаровательным мрачным гением. Потом, когда они покидали арену, оставляя за спиной Содом и Гоморру, порушенные идеалы и опрокинутые судьбы, она, бывало, чуть не рыдала от хохота, пока Лобсанг ходил кругом с задумчивым видом и терпеливо ждал, когда она придет в себя.

Так, например, печально завершился обещавший быть томным благотворительный вечер, устроенный местной епископальной церковью в небольшом городке Баварии. Активисты церковной общины очень тепло приняли зашедшего к ним в гости красивого и вежливого мальчика, пострадавшего от коммунизма. По его рассказам у них сложилось мнение, что он много лет ревностно изучал в монастыре буддизм (что в общем-то соответствовало реальности), не упуская случая наставлять на путь истинный своих многочисленных друзей (что тоже верно, хотя то, что такое «истинный путь», в его представлении несколько расходилось с тем, что могли бы представить себе они), и это придало ему в их глазах ореол матери Терезы, а его свободное владение немецким и способность создавать яркие словесные образы покорило уже окончательно и самого епископа, прибывшего на воскресную проповедь.

Несомненно, само провидение послало их небольшой и скромной общине такое милое и говорливое чудо, и когда Лобсанг с детской наивностью и горячностью изъявил желание обратиться к пастве с критикой эволюционистов, епископ резонно решил, что греха в этом нет, и небольшое развлечение придется всем по душе. Даже если слова ребенка будут наивны, это все равно будет мило и забавно, и в итоге епископ с удовольствием уступил ему свое место, усевшись рядом с бургомистром на первом ряду.

Лобсанг решил поговорить о хвостах, и первые пару минут посвятил вопросу классификации хвостов в животном мире. «Хвосты бывают пушистые, длинные, помпончиками…, которые задираются вверх и которыми размахивают в стороны…», - начал он, и это было смешно, особенно когда он пытался показать на себе, чем размахивание вверх-вниз отличается от влево-вправо. Вскоре он перешел к вопросу о том, какой хвост, по мнению эволюционистов, подобал бы человеку. «Неужели можно помыслить», вещал он с лицом, выражающим крайнее изумление, «что наши отцы и деды, матери и бабки ходили с хвостами? Не является ли это попросту говоря отсутствием уважения к нашим предкам?»

Епископ одобрительно кивал, и на лицах прихожан было разлито умиление.

«Взять, к примеру, вот эту даму», неожиданно ткнул Лобсанг пальцем в жену бургомистра - пышно разодетую матрону с двойным подбородком, сидящую в переднем ряду подле своего супруга. Матрона польщено улыбнулась и положила свою руку на руку мужа.

«Представим себе», продолжал Ло, «что у этой дамы есть хвост. Длинный, пушистый, ну может немного облезлый на кончике вследствие нарушения обмена веществ… я слышал, что у тех собак, которых перекармливают, хвосты становятся облезлыми».

Лицо дамы вытянулось, она утянула свою руку обратно и заметно напряглась.

«Не будем ханжами, граждане, давайте представим себе её хвост ради торжества истины. И что же мы бы тогда имели? Как бы этот хвост умещался в ее трусиках, под платьем? Никак невозможно его туда засунуть, да и сидеть неудобно. Пришлось бы делать дыру. А разве уместно сей даме было бы иметь дыру в платье прямо напротив копчика? Не задувал бы туда ветер? Конечно, иные господа эволюционисты увидели бы в этом известное преимущество в виде вентиляции, но кто измерит глубину детской травмы того ребенка, взгляд которого упадет на эту дырку и проникнет вглубь? Разве не должны мы думать о детях, о моральной стороне вопроса?»

На епископа было жалко смотреть. Части его шевелюры вздыбились, причем почему-то в разные стороны. Видимо, его руки, спазматично хватающиеся за голову, потеряли синхронность и действовали вразнобой. В конце концов он вцепился в подлокотники своего кресла и совершал странные жесты головой и шеей, как токующий глухарь. Его одолевала мучительная нерешительность. Встать и прекратить это означало бы открыто признать факт катастрофы, запечатлеть её в окончательно свершившемся виде. С другой стороны, если подождать секундочку, то может быть этот приступ сумасшествия прекратится, и после того как мальчик скажет хоть что-то нормальное, можно спокойно его поблагодарить и убрать к чертовой матери, и все сделают вид, что ничего особенного и не произошло, ну бывает же, когда ребенок обкакается, ну типа этого. Так он подергался вперед-назад, как буриданов осел, после чего взял себя в руки, пригладил волосы и даже покровительственно улыбнулся и кивнул мальчику, решив выждать момент, когда можно будет достойно прекратить все это. Пусть только этот гаденыш скажет что-нибудь нормальное, на чем можно будет и завершить...

Жена бургомистра закрыла глаза и зачем-то высунула кончик языка, и её лицо приобрело от этого по несчастному стечению обстоятельств такое выражение, словно она предвкушает сквозняк в своей попе.

Бургомистр побагровел, вспотел и могучим усилием воли поборол в себе желание встать, взять за ухо сорванца и выкинуть к чертовой матери, но лезть поперек епископа не посмел. Раз епископ сидит, ему тоже не гоже дергаться… Боже мой, а почему епископ просто сидит? Скосив глаза, бургомистр обнаружил, что епископ не просто «сидит», а вполне спокоен и кивает оратору! Мысли стали закрадываться в его голову. Случайно ли появление именно сегодня и именно тут этого антихриста? Случайно ли то, что епископ позволил ему произнести речь? Да и кроме того, мыслимо ли, чтобы такой молокосос мог сам составить экспромтом такую речь с такими мудреными словами??

Теперь бургомистр совершенно успокоился и осталось неизвестным только одно – под кого идет подкоп? Под него самого? Нет, быть не может. Конечно, выбор его жены неслучаен, но его жена – никто, поэтому если сначала удар пришелся как бы по ней, значит рикошетом он должен скользнуть на… на кого? Двоюродный брат жены! Казначей при церкви. Проворовался, скотина! Значит сейчас этот мальчик должен с хвоста, будь он неладен, перекинуться как-то на вопрос растраты в церкви.

«Более того», - не унимался Ло, - «а что, если господину бургомистру захочется взять свою уважаемую супругу сзади? Что прикажете делать с хвостом, бестолковые безбожники, а?» - воздел он руки к небесам в исступлении. «Задирать его кверху, обнажая при этом непотребное и направляя мысли бургомистра в греховное, противоестественное русло? Сворачивать хвост в сторону, подвергая супругу угрозе вывиха?»

Голос его совершенно не по-детски гремел под сводами церкви, возвышаясь и падая.

Мозг бургомистра продолжал лихорадочно производить вычисления на основании нового поворота сюжета выступления. Содомский грех еще тут… неужели…

Удивительные вещи случаются с людьми, когда они совершенно неожиданно попадают в ситуации, которые не укладываются у них в голове. Оказавшись далеко в стороне от привычных рельсов, а тем более в окружении других людей в том же положении, они способны, как оказывается, на поразительные поступки под действием аффекта.

«Братья наши…», начал Ло, и тут в мозгу бургомистра окончательно прояснилось – точно проклятый брат этот. Но возмездие должен осуществить он первый, он должен показать епископу, что не дремлет, что готов всемерно наказать грех.

Дрожа от нервного возбуждения, бургомистр поднялся со своего места, обернулся, нашел сзади себя злосчастного двоюродного брата супруги, схватил его за грудки и, буквально вырвав со своего сидения, вытащил к себе, награждая затрещинами и пощечинами.

- Зачем ты, вор, гнусно обесчестил мою жену, а? – Орал он, стараясь, чтобы его гневное лицо было увидено епископом, чтобы и мысли не закралось у него, что бургомистр может покрывать растратчиков и развратников только потому, что они его родственники.

- Я… я… - лепетал тот в полном обалдении.

- Зачем совершал содомистский грех с супругой моею? – Не унимался тот.

- Я только два раза, - пролепетал наконец братец, - дело молодое, давно было…

- Идиот! - Жена бургомистра вскрикнула и попыталась пнуть брата ногой. – Заткнись!

Во втором ряду кто-то истерично заржал, и тут же заткнулся, а спустя секунду стал всхлипывать, но смешки уже пошли повсюду, по всему залу пошло движение и шум.

Странных событий становилось все больше. Лобсанг продолжал обсуждать сложности при обслуживании себя в туалете при наличии хвоста, когда супруга директора городского банка, сидящая справа от бургомистра, неожиданно развернулась и дала звонкую пощечину своему мужу. Спроси у нее потом, зачем она это сделала – ничего не ответит.

Братец полез под стул, но застрял. Епископ хватал ртом воздух и держался за сердце, его губы беззвучно шевелились. Зачем-то заперли входную дверь и спрятали ключ, и несколько человек тщетно пытались вырваться, что-то выкрикивая про диавола. Снаружи их услышали и стали помогать, но двери в церкви были сделаны на совесть. Равномерные удары чем-то тяжелым в дверь извне отдавались гулким эхом внутри церкви, вплетаясь в речь Лобсанга и создавая ему инфернальную аранжировку. Справа кто-то затянул «аллилуйя».

Братец под стулом, кажется, застрял и ему стало плохо, и его стали вытягивать оттуда, чему он почему-то отчаянно сопротивлялся, и треску лопнувшей ткани последовал вид застиранных семейных трусов, надетых на довольно обширную задницу.

В зале начался полный бедлам. Кто-то стоял и плакал, кто-то раскачивался на своем стуле, зажав уши…

Лобсанг был в полном восторге. Он давно перестал думать о том, что говорит, тем более что в поднявшемся шуме это уже вряд ли кто бы расслышал. Он завывал, погавкивал и пританцовывал, выкрикивая уже нечто совершенно нечленораздельное, перемежая всё это заунывными песнопениями на тибетском языке, и если бы не решительные действия Эмили, выскочившей на сцену, схватившей его в охапку и утащившей через пожарный выход, всё могло бы кончиться очень драматично.

Это, кажется, был единственный раз, когда Эмили попросила Лобсанга несколько соразмерять силу своего гения с ситуацией.

С возрастом Ло не утерял своего внешнего очарования, за которым обычному незамысловатому человеку было непросто увидеть нечто существенно большее, чем просто симпатичного пупсового паренька. С опытом он приобрел также и известную осмотрительность, поскольку то, что ещё сойдет с рук ребенку или подростку, уже не простится двадцатилетнему. Оставаясь, в сущности, добрейшим человеком, он мог быть несносно язвительным с теми, в ком проявлялось чванство или неискренность, высокомерие или бесчувственность. При этом он научился не только не переходить границы формальной вежливости, но и более того, выглядеть участливым и дружественным, что только добавляло ему невыносимости в таких ситуациях. Жертве попросту не было к чему придраться, и это было хуже всего.

Будучи от природы сильным человеком, он, вследствие своего образа жизни и характера своих занятий, стал исключительно выносливым, что совершенно не бросалось в глаза по его стройной фигуре и грациозным повадкам.

Я познакомился с ним довольно-таки недавно, около года назад, и с первого же взгляда мне было с ним легко и просто, безо всяких притирок и привыканий. Было в нем что-то такое «своё», и он, видимо, чувствовал ко мне то же самое особое внутреннее сродство, которое не рождается в общении, а возникает сразу, как природная близость, которая всегда была и есть. Обостренное чувство искренности, я бы сказал, было его главной, бросающейся в глаза чертой. С другой стороны, ему несомненно требовалась работа над собой, чтобы перестать так напряженно и даже болезненно реагировать на проявление неприятных качеств у тех людей, которые в целом или отчасти казались ему симпатичными, поскольку эта реакция мешала ему общаться с людьми, с которыми ему все-таки было бы отчасти интересно, мешала получать необходимый жизненный опыт.

Его [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], как только близкое общение с девушками стало для него возможным в условиях жизни в Европе (что совершенно исключено в невероятно ханжеской, сексо- и ласко-ненавистнической атмосфере тибетской и индийской культур), после чего все само собой пришло к общему знаменателю бисексуальности. Мне были приятны его ласки, когда у него возникало ко мне сексуальное влечение, и когда он как кошка тихо подкрадывался и начинал ласкаться. Вообще парни почти никогда не могут именно «ласкать». Они могут гладить, трогать или лапать, а чаще хватать или сжимать… ласки же Лобсанга были типично девчачьими. С закрытыми глазами было невозможно сказать, что ласкает парень. Всегда чувствуется, когда человек делает в сексе что-то, что ему в самом деле сильно нравится, и когда он сосал мой хуй, игрался с ним, целовал его, или когда он ласкался с моими лапами, это было очень непосредственно и приятно, и всё же… не более того. Настоящую нежность, страсть и наслаждение я испытывал только с Клэр [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Его это не задевало, не обижало, и он с удовольствием принимал иногда участие в нашем сексе, когда мы его звали или принимали его инициативу, и легко отваливался и сматывался, когда мы говорили ему «брысь». Его попка легко принимала мой хуй, и иногда меня это сильно возбуждало, особенно когда [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] одевала на него чулочки и короткую юбочку.


И вот такой человек был среди нас в той компании, которая собралась в моих апартаментах в Сингапуре.

- Ну если он действительно хочет попробовать, то попробуем, конечно. Хуже не будет, получим какой-нибудь опыт. Сама идея в любом случае интересная, и если не получим один результат, то получим другой, и кроме того это не мешает каждому заниматься чем угодно еще, - согласился Ганс.

- Но Макс, моё мнение ты знаешь, - проговорила Эмили, общупывая пальцами струну на теннисной ракетке, проверяя степень ее натяжения, - ничего не получится. Прошлое, будущее – для меня это абстракция, нечто исключительно из области идей, а не реального физического мира. Залезть в прошлое через управляемый глубокий сон и что-то там делать… в принципе, почему нет, можно конечно, но на мой взгляд это будет не более чем видоизменение сюжета сна, ну просто другой сон.

- Единственный способ проверить это, это проверить, - провозгласил я, вполне довольный тем, что в целом идея принята. – Нам нужно не очень глубокое воспоминание, ну лет на пятьдесят-сто назад, нужно осознать себя в этом сне-воспоминании в достаточной степени, чтобы в каком-то месте закопать что-то, какой-то предмет, лучше – записку, которая не истлеет за эти годы, например нацарапать что-то на камне. Запомнить это место и потом пойти и найти там свое послание из прошлого. И для всего этого нужна энергия. Больше, чем у нас её есть. Привнесение будущего в настоящее, выстроенная нами спайка достаточного количества энергии для такого осознания себя в глубоком воспоминании не даёт. И, видимо, не даст. Варианты: мы делаем второй эволюционный шаг…, - я повернулся к Гансу, - Ганс расскажет нам о том, что он накопал в этой области. Еще вариант – мы приручаем сплюшек и научаемся брать энергию от них в том виде, в котором она нужна нам и не нужна им, как вот коровы едят травку, а мы пьем молоко и жрем сыр… сыра охота, кстати, такого… камамбера с плесенью… Эмили, - я обернулся к ней, - в этой области нам понадобится твой опыт.

- Нет у меня такого опыта, Макс, по приручению сплюшек! – Отмахнулась она. – Какое еще приручение, я просто некоторое время изучала их повадки, их склонности и…

- С этого приручение и начинается. Ты просто никогда не думала об этом в таком ключе «приручения». Для тебя сплюшки, это нечто такое пришедшее к нам из космоса, освященное, так сказать, этим космосом, но я отношусь к этому проще. Наверное у древних людей тоже так было – кто-то смотрел на корову как на божество и чудо из внешнего мира, а кто-то взял ее и стал приручать и использовать.

Ладно, - Эмили усмехнулась и махнула рукой. – Когда сделаешь сыр из молока сплюшек, зови.

- Ну, и наконец третий вариант…, - начал я.

- Почему не достаточно первых двух? – перебила меня Клэр. – Обязательно нужен вот этот третий?

Я ожидал этой реакции, разумеется, но что я мог сделать.

- Мы неизбежно полезем туда, Клэр.

Ганс кивнул и одобрительно промычал.

- И значит третий вариант, - продолжил я, стараясь не смотреть в сторону Клэр, - это накопление багрянца и попытка разобраться, что же это такое и с чем его едят. Тут мы все в той или иной степени невежественны, и всем надо начинать, по сути, с нуля.

- Ну ты, конечно, помнишь, что накопление багрянца ведет к глубокой перестройке личности, да Макс? – Вкрадчиво напомнил Ганс.

- А кто это сказал, Ганс?

- Ну, - он развел руками, - есть некоторый опыт, Макс.

- У Анри что ли? – Съязвил я, и только потом вспомнил, что в отношении Ганса это совершенно лишено всякого смысла. У него был какой-то уникальный иммунитет на язвительность. Стоило кому-то начать на него таким образом наезжать, он словно от самого этого факта становился еще более спокойным, рассудительным и довольным, и это было конечно клёвое качество, мне хотелось бы этому поучиться.

- У Анри поучиться нечему, он сдался и ушел, а у меня есть кое-какой опыт, и у Эмили есть.

- И багрянец меняет тебя?

- Меняет.

- В нежелательную сторону?

- …ну, я бы так не сказал… пока что. Мы очень мало знаем об этом, Макс.

- Ну так узнаем больше. Меня оставляют равнодушными эти почти детские ужастики о «глубокой перестройки личности» и прочем. Я нормальный, сильный и здоровый парень. Если что-то пойдет не туда, то мне это не понравится и я вернусь. В общем…, меня эта неопределенность не только не пугает, но даже наоборот. И мне кажется, что это нормальный, естественный инстинкт исследователя и путешественника, свойственный психически здоровому человеку вообще.

Ганс промолчал, и я не стал разбираться в том, что означает очередная разновидность его добродушной улыбки.

- А меня твоя личность не пугает, она мне нравится! – Вякнула Маша и состроила Гансу глазки.

- Моя личность… Маша, моя личность, как бы это сказать, затронута влиянием багрянца в исключительно слабой степени. Слабая доза белладонны целебна и широко используется в медицине, а сильная убивает…

- Я ориентируюсь на самого себя, Ганс. Белладонна тут не при чем. Если мне нравятся изменения, я иду дальше. Если снова нравятся, снова иду. Ты говоришь о глубокой трансформации личности, но не упоминаешь, что пока что, до настоящего момента, есть основания предполагать, что это приятная трансформация, интересная, перспективная. Я буду верен себе и дальше. Я буду следовать себе. Я пойду туда, где моя жизнь будет приятней, интересней, насыщенней, и хотите, называйте это трансформацией или деградацией или хоть белладонной:) Все остальные ориентиры для меня вторичны. Всё остальное либо вытекает из главного или надумано и значения не имеет. И еще насчет белладонны… как известно, атропин не только расширяет зрачки, но и вызывает у человека сильное возбуждение, доходящее до бешенства. Сильное возбуждение я люблю, Клэр и Маша подтвердят, а если я стану бешеным, то они меня успокоят:)

Ганс с подчеркнуто уважительной физиономией развел руками, но несмотря на эту театральность я понимал, что он почти наверняка разделяет те же ценности, иначе его бы тут попросту не было.

- Я с этим полностью согласна, - Маша подошла ко мне сзади и положила голову на мое плечо. – Когда я слушаю то, что сейчас говорит Макс, я знаю, что это – моё, это отзывается во мне, и я уверена, что такая цель – это моя цель. Пока Макс идет туда, я иду с ним и буду с ним.

Эмили взглянула на Машу долгим тягучим взглядом, но ничего не произнесла.

- И ты помнишь, - вставил Ло, - что багрянец, вполне вероятно, уникальное явление во Вселенной, и вполне вероятно, что он привлечет кого-то посерьезнее сплюшек?

- Помню, - кивнул я. – И меня это не пугает. Не то, чтобы я хотел показаться героем… просто говорю что есть – не пугает.

- Тогда давай начинать с конца.

- То есть, - не понял я.

- Багрянец. Начнем сразу с него, а остальное добавим.

- Это всё связанные вещи, - пояснила Эмили. – Но я согласна, уж если ставить опыт, давайте делать акцент на накоплении багрянца, так как это может дать само по себе столько неожиданных и интересных результатов, что даже достижение изначально поставленной цели будет не так важно.

- Ну и не будем размениваться, - подвел я итог.

Вернее, думал, что подвел. Думал ровно до того момента, пока мой взгляд не упал на Ганса. А после этого я уже перестал так думать, и стал внимательно за ним наблюдать. Точнее – за тем, как он смотрит на Эмили. Эмили пыталась сначала сделать вид, что не замечает этого взгляда, ну или не придает ему значения, но для Ганса это было, по-видимому, важным. Он начал постукивать пальцами по столу, слегка наклонил голову и его взгляд приобрел немного насмешливо-добродушное выражение. Насколько я его знал, это означало, что у него серьезный настрой. Эмили знала Ганса получше моего, поэтому она вздохнула и усмехнулась.

- Ну что, Ганс? – С выражением вселенской муки произнесла она.

- Ну ты ведь знаешь «что», не так ли? Эмили, - его улыбка стала просто источающей вселенскую любовь и доброту, что означало нечто резкое на грани посылания на хуй, - ты знаешь, ты прекрасно знаешь, что я по-большей части индивидуалист, можно так сказать. Мне очень нравится общество каждого, действительно каждого без исключения присутствующего здесь человека, но если речь идет об исследованиях… скажем прямо, если речь идет об исследовании багрянца, то мне остается только пожелать вам успеха и покинуть вашу компанию. В данных обстоятельствах, я имею в виду, как ты понимаешь…

- Ганс, что вы там понимаете с Эмили…, - не выдержал я, - давай начистоту, а? Эмили, зачем эти игры? Ганс?

- Все очень просто, Макс. Нет никакого смысла затевать совместную работу, в успех которой Эмили не верит. Зачем тратить время всех присутствующих? Можно заняться чем-то другим, пусть не таким эпохальным, прорывным и многообещающим, зато конкретным и имеющим шансы увенчаться успехом.

Эмили по-прежнему молча пялилась в стол, и я продолжил доставать Ганса.

- Почему она не верит?

- А ты спроси у нее, Макс.

- Я у нее спрошу, спрошу, но почему ты уверен, что она не верит в успех?

- Я думаю, Макс, - из за спины раздался шепот Маши, впрочем достаточно громкий, чтобы его слышали все, - что Эмили что-то знает или что-то имеет, что она не хочет тут выкладывать, а Ганс знает или догадывается об этом. И если он прав насчет своей догадки, то он прав и насчет своего решения, видимо…

- Эмили?

Я наклонился вперед, сидя за своим роскошным столом для конференций прямо напротив неё. Роскошные, внушительные, огромные, массивные столы – моя слабость, мой, можно сказать, рабочий фетиш. Всю свою жизнь я писал где придется и на чём придется, начиная от коленок и кончая шаткими, кривыми и узкими уёбищными конструкциями в отелях, освещенными при этом хуже, чем спальня пенсионера. Сначала это было необходимостью, пока я был бедным и оставался вполне доволен любыми условиями, а потом это перешло в глупую привычку, пока наконец до меня не дошло, что это не ерунда и не мелочь. Комфорт и удовольствие, это вообще совсем не ерунда. Поэтому для своих апартаментов я нашел нечто совершенно уникальное – огромный стол, четыре на полтора метра, сделанный из корня тикового дерева, со столешницей толщиной в пол-фута, водруженный на множество сверхмассивных ножек удивительной красоты, тоже сделанных из корня тика - разнообразной формы, причудливо переплетающиеся друг с другом, образующие выступы, наплывы и пещерки. Будучи отполированным и покрытым лаком, стол производил на меня неизгладимое впечатление, и работать за ним, будь то читать или писать или смотреть в монитор, было очень приятно. Трахаться на нем тоже удобно, кстати, если посадить на стол девочку и стоять между ее раздвинутых ножек. Удобно и лизать письку девочке, сидя в кресле опять-таки между её раздвинутых ножек. Смотреть на Эмили, в общем, тоже было приятно, но гораздо больше я хотел, чтобы она прекратила свою партизанщину.

- Эмили…, - снова повторил я.

- Я не согласна с тем, что не верю в успех предприятия, - наконец произнесла она, - но Маша права в том, что у меня есть возможность, относительно уместности использования которой прямо сейчас я сомневаюсь. И Ганс об этом знает. Ганс, ты уверен, что вот в самом деле целесообразно именно сейчас это сделать? Ещё до того, как мы что-то интересное и значимое смогли получить?

- Почему нет, если ты уверена, что мы получим это интересное, – резонно, как мне показалось, возразил он. – Разве не лучше, чтобы мы с самого начала получили важную информацию, и не теряли время? Если ты считаешь нашу компанию перспективной, почему тогда такие странные условия типа «сначала научитесь плавать, а потом мы вам в бассейн воды нальем»?

- Мне трудно давить на Эмили так же, как это может делать Ганс, - снова из за моего уха донесся голос Маши, - но я с ним согласна.

Лобсанг с философским выражением лица наблюдал за развитием ситуации. Ему-то на Эмили еще труднее давить, это понятно.

- Так что делать будем, - второй раз за день я попытался подвести итог.

- Я его приглашу.

- Кого?

- Источник информации.

- О багрянце??

- Ну, - Эмили пожала плечами, - об этом тоже. Я не могу знать, о чем он захочет рассказать.

- Ганс, и ты все это время знал о существовании такого источника? – Удивился я.

- Знал.

- И не попробовал «раскрутить» Эмили??

- А что её раскручивать, у неё черный пояс… но сейчас ситуация иная.

- Ладно, - Эмили встала и потянулась. – Как получу информацию, сообщу.


Последующие две недели я провел почти в полном одиночестве. Клэр и Маша, которые жили в моих апартаментах, каждая в своей комнате, тоже почти не показывали носа, занимаясь своими делами, и так как туалет и ванная были в каждой комнате, то на какие-то значимые периоды времени мы пересекались только на кухне и, иногда, в сауне. Ну и иногда, условно говоря, «в постели», конечно. Довольно часто, вообще-то…

Маша по уши увязла в минералогии. Начав с чисто поверхностного знакомства на уровне «оказывается, есть вот такой камушек», она довольно быстро добралась до молекулярных и атомных основ минералогии и загорелась идеей создать собственную коллекцию красивых камней. Мне эта идея тоже очень нравилась. Когда-то давно я начинал собирать такую коллекцию, потом бросил. Сейчас у нас были и возможности, и желание. Я предложил ей построить целый научно-выставочный центр, посвященный минералам. Это позволит совместить приятное с интересным, а также и с полезным с точки зрения бизнеса. Те музеи, которые я видел, производили на удивление жалкое впечатление, и Сингапур – вполне подходящее место для создания такого центра.

Идея ей понравилась. За несколько дней она успела купить немаленький кусок земли рядом с Научным Центром Сингапура, заказать проект центра и списаться с несколькими крупными поставщиками минералов в России, США, Мадагаскаре, Индии, Китае, Африке и хрен знает где еще. Мы решили, что вместо того, чтобы устраивать скучную выставку минералов по каталогу, мы будем собирать именно красивые, зрелищные камни. Мне лично как-то все равно, если в нашей коллекции будут отсутствовать те или иные варианты гранита, шпинели и прочей невзрачной живности. Главное – зрелищность, чтобы у посетителей открывался рот, чтобы они не могли оторваться от выставки, чтобы приходили еще и еще, много раз. И конечно – максимально полная доступность коллекции для общупывания и облапывания. Терпеть не могу официозные музеи, построенные мудаками для мудаков, где можно смотреть, но нельзя трогать. Особенно дорогие образцы, или потенциально опасные для детей (типа самородной серы), можно держать под замком или выдавать на облапывание под присмотром консультанта, но основная масса камней должна быть доступна.

Еще можно сделать лаборатории, в которых посетители могли бы смотреть, как происходит полировка камней, можно построить зрелищные макеты горнодобывающих комбинатов, угольных разрезов, шахт, разного рода копей и тому подобное.

Из комнаты Маши по нескольку раз в день раздавался победный рёв, после чего я напрягал свои мышцы в ожидании того, как маленькое, но чертовски сильное животное выскочит из своей берлоги и напрыгнет на меня, облапив и излагая очередную идею.

Маша предполагала сделать музей 4-хэтажным. Мы вместе выбрали одну из лучших фирм по архитектурному дизайну из Южной Кореи, и после десятка таких набегов Маши я связался с архитекторами и посоветовал им готовить проект здания в два раза выше. Они были в восторге. Я, в общем, тоже. Вообще южнокорейцы в этом отношении молодцы, фантазия у них работает.

Клэр в основном читала, учила языки и тренировалась. К ней приходило человек десять разных тренеров-преподавателей, и она с ними много занималась. В перерывах между чтением и занятиями она тоже иногда совершала на меня набеги с рассказами о том, что она узнала, прочитала или чему научилась. Демонстрации приемов джиу-джитсу были наиболее отвлекающими для меня, но зато они часто заканчивались ласками и остановками на грани оргазма.

Где были остальные, я не имел ни малейшего понятия. Лобсанг пришел как-то, побродил с отсутствующим видом, после чего его заловила Маша и что-то с ним делала в своей комнате. Потом она затащила к себе меня, и я увидел [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

Эмили и Ганс не появлялись и не проявлялись вообще.

Спустя несколько дней, когда шел проливной ливень, Эмили сообщила мне, что информатор придет. Причем придет сегодня. Причем она приведет его уже через пару часов. Это было неожиданно, конечно. Приятно неожиданно.

Не знаю, какими соображениями руководствовалась Маша, но информатора она решила встретить, лежа на животе на полу на ковре в одной короткой футболочке. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], она, как обычно, изучала очередной талмуд по кристаллографии.

Информатор оказался среднего роста человеком, лет сорока, довольно крепкого телосложения, но в целом выглядящим как обычный умный, спокойный человек, ничего такого бросающегося в глаза, ничего такого экстраординарного. Пройдя в комнату, он примерно секунд десять смотрел на каждого из нас, после чего переводил взгляд на следующего. Не всматривался, не пронизывал острым взглядом, а просто смотрел. И от его взгляда я не испытал ни мурашек по коже, ни чувства такого или сякого – он просто на меня посмотрел, как человек на человека, спокойным дружелюбным взглядом, и ничего больше. Моя потребность в эффектных впечатлениях испытала укол разочарования, но в целом мне как раз понравилась его обычность. Работать приятнее именно с такими людьми.

- Все пустые, - спокойно констатировал он, обращаясь куда-то в воздух, и сел в кресло. – Ну разве что у этого что-то есть, - ткнул он пальцем в Ганса, сохраняющего невозмутимую, обычную для него дружелюбную едва различимую полуулыбку, от которой всё его лицо начинало словно светиться. Женщины просто млели от его такой физиономии и готовы были упасть в его руки, и нельзя сказать, что он не пользовался этим время от времени. Меня удивляло, что он всегда выбирал таких женщин, на которых мой взгляд даже не задержался бы – с чисто женскими повадками, жеманных, носящих чисто женскую одежду, подчеркивающую их дистанцирование от всего подросткового или унисексового, и обязательно с большой грудью. Раньше мне казалось, что он не обращает никакого сексуального внимания на Клэр и Машу потому, что считает их как бы моими девочками, но потом до меня дошло, что такой тип девушек просто не для него.

- Чего же хотят от меня шесть пустых человек? - С неожиданно широкой и открытой улыбкой спросил информатор.

- Я Маша, - очень умно ответила моя мелкая пупса, и захихикала, как полная дура. – Она любила менять роли и повадки, и часто делала это с феерической скоростью, способной поставить в тупик любого человека. Для нее это было что-то типа психической разминки, как мы иногда разминаем свое тело, по-разному подпрыгивая, наклоняясь и потягиваясь.

- Шушера ты, а не Маша, - ответил ей он.

- Ну, пусть шушера, - согласилась она.

- У тебя хоть сиськи-то есть? – Информатор оказался ежастым человеком.

- А как же! – Радостно возопила Маша. – Конечно нету, напрочь, вообще ничего!

Она вскочила с пола, задрала свою футболку и гордо продемонстрировала полное отсутствие искомых сисек. Весь ее вид говорил «не на ту напал».

- И чего от меня хочет пустая девочка без сисек?

- [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

Во мне на мгновение снова проснулся взрослый мудак. Захотелось как-то ее остановить, сказать что-нибудь нейтральное со смыслом «ну поигрались и хватит». К счастью, я вовремя остановил не её, а себя. Как глубоко въедается эта мертвенная дрянь…

- Я рассказала… - начала было Эмили и остановилась. – Как ты хочешь, чтобы мы тебя называли, - обратилась она к информатору.

- Всё равно. Информатор. Нет, слишком длинно.

- Шушера! – Победно возопила Маша.

- Сойдет, - кивнул он.

Мудаком он, похоже, не был, ну кто бы сомневался…

- Я рассказала… Шушере… - Эмили запнулась и рассмеялась. – Никогда бы не подумала, что буду тебя так называть… рассказала о том, что мы хотим проводить опыты с тем, что мы называем «багрянец», ну и об остальном. Теперь, когда ты нас видишь, расскажи то, что можешь и хочешь рассказать.

- Ваша парадигма для меня выглядит несколько странной, - сразу начал он. – Но ничего, сойдет и такая. Вы пустые. Это первое и главное. Что это значит, я объясню позже, но следствием этого является то, что вам будет очень трудно последовать моим советам. Давайте начнем сначала. В терминах, которыми вы пользуетесь, вы осуществили спайку будущего и настоящего и получили крохотный кусочек энергии. В моих терминах это звучит немного иначе: вы освободили свой разум от навязанных вам идиотских, мертвенных, убивающих живое и тупейших догм. Разумеется, освободившись от такого груза, пусть даже частично, вы испытали прилив энергии, которая, не будь этих омертвляющих догм, давно и естественно была бы вам присуща. В моей парадигме нет будущего и настоящего, к которым вы, на мой взгляд, несколько произвольно привязались. В моей парадигме есть речь о восприятиях, и эта речь протекает в очень простых… берегах, так сказать. Если человека изначально не убивать, то он вырастает живой. Очень просто ведь, не правда ли? «Живой», это значит обладающий доступом к энергии, которая вливается в него… допустим неизвестно откуда, из некоего источника. Она вливается в него просто потому, что он человек, просто в силу природы вещей, просто в силу законов, подобных тем, которые определяют движение планет, туннельный эффект и распад протона. Но, как нам всем хорошо известно из опыта, нас именно убивают. Планомерно и всесторонне, начиная с самого раннего детства. Нас убивают, - повторил он, сглотнул и помолчал немного. – Некоторые концепции постулируют, что корни этого механизма всестороннего убийства и подавления лежат в несовершенстве человеческой природы, или в тлетворном влиянии религии и тому подобное. Все эти предположения несостоятельны и не выдерживают элементарной критики, что, конечно, не мешает им доминировать в головах людей наряду со многими другими догмами.

- Разве религии в самом деле не внесли свой огромный вклад в создание культуры всеобщего сексуального подавления, например? – Удивилась Клэр.

Я как раз в этот момент думал о том же, и уже успел найти пару возражений, которые и вставил прежде, чем информатор открыл рот.

- Я думаю, это следствие, а не причина, Клэр. Я легко сейчас могу создать воображаемую религию, в которой секс считается прекрасным и даже священным. Да собственно такие религии и были, как я помню. Тэйлора я читал очень давно, было бы интересно перечитать еще раз. Потом, Маргарет Мид описывала первобытные культуры, в которых секс был настолько же естественным там, как разговор здесь. Так что дело не в религии как таковой, а в том, что религии эти были созданы и направлены на подавление сексуального.

- Согласен, - кивнул информатор. – Давайте остановимся на том, что в результате действия неизвестных нам сил человечество стало воспроизводить в себе огромное множество разнообразных деструктивных, сдерживающих, ограничивающих и даже разлагающих механизмов. Тем, кого интересует влияние инопланетных разумов на жизнь человечества, и кто роет землю в попытках отыскать их влияние тут, на Земле, я бы рекомендовал не рыть эту самую землю, а подумать вот как раз над тем, что я сказал…

Произнеся это, он бросил короткий и чуть насмешливый взгляд… на меня! Можно было бы не придать этому значения, ну мало ли куда метнется порою взгляд человека, когда он многословно рассказывает что-то. В иных обстоятельствах я бы так и сделал, но передо мной сидел информатор… Эмили не могла ему ничего рассказывать о Службе, я был в этом уверен. Это своего рода кодекс чести, который, кстати, она же и создавала в свое время. Мы не можем в самом деле пойти против Службы, против тех людей, которые честно и самоотверженно работают там, следуя своему пониманию чувства долга, своему интересу. Мы договаривались хранить в тайне само существование Службы, не говоря уже о смысле её деятельности, чтобы не ставить под удар наших друзей, даже несмотря на то, что мы больше с ними не общаемся. Нет, Эмили не могла ему рассказать. Если он чертовски умный человек, то он наверное мог как-то догадаться о чем-то, если они с Эмили общались… нет, это невозможно точно в такой же степени. Эмили – не болтливая соседка, она создавала Службу, и у меня было вполне достаточно своего собственного опыта общения с ней, чтобы убедиться, что она исключительно умна, и обыграть ее на этом поле нельзя было никому, даже человеку со сверхспособностями. Она контролирует каждое свое слово, и никакой случайный намек на что-то никогда не вырвется из ее уст. Исключено. И всё-таки откуда-то что-то он знал.

Чем больше я думал над этим, пока они продолжали обсуждать возможные причины такого положения человечества, тем больше во мне зрела твердая уверенность: он знает, что я охотился и охочусь за инопланетным разумом. Знал ли он, что я делал это в составе тщательно законспирированной и мощной организации? Если нет, почему он выбрал именно меня, говоря об этом, хотя о сплюшках тут думают и говорят все, и я, кстати, в меньшей степени…

- Ладно, подытожил он. – Это неважно. Пойдем дальше. Итак, если постепенно убирать одно препятствие, воздвигнутое нашей культурой на пути энергии, за другим, то энергия начнет приливать к нам просто в силу соответствующих законов природы. Вы разобрались с догматическими препятствиями. Если вам так нравится исторический аспект этого вопроса, я не против, пожалуйста. Вы считаете, что некий ближайший этап развития человечества будет сопровождаться отбрасыванием догм. Вы назвали это первым этапом эволюции и привнести его, так сказать, в настоящее. Отлично. Что будет вторым этапом? Какой комплекс отравляющих, деструктивных стереотипов будет отвергнут человечеством после того, как люди станут жить в мире без догматических запретов?

- Когда-то в самом начале нашего знакомства Ганс утверждал, что на этот вопрос невозможно ответить теоретически, догадаться, вычислить, что это надо почувствовать на своей шкуре, пережить после того, как первый шаг в эволюции сделан, так, Ганс? – Я поймал его взгляд и он кивнул.

- Но вы же все уже сделали в той или иной степени этот первый шаг, - удивился информатор. – Значит вы все должны уже представлять, каким будет второй. Вы что, не обсуждали это между собой?

- Как ни странно нет…, - промычал я. – В самом деле, странно. Ну видимо у других тот же механизм, что у меня? Лично я не поднимал эту тему, потому что считал, что еще недостаточно… в недостаточной степени проник, осознал, постиг и так далее.

- Я не говорил об этом именно по этой причине, точно, - согласился Лобсанг. – Я вообще считаю, что тут впереди всех Ганс, потом Эмили, и если уж они молчат, то мне тем более стоит подождать и поработать над собой.

- У меня комплекс ребенка, - вставила Маша. – Я борюсь с ним, с этой сволочью, но вот в этом случае он сработал. Взрослые молчат, чего я буду соваться. Ненавижу себя за это. Ненавижу еще и за то, что так ведь я сама выстраиваю стену между собой и тем, кого люблю, проводя вот такие…

- Дихотомии, - подсказал я.

- Да!

Она состроила гневную гримасу и даже подпрыгнула от злости.

- Итак, вы все знаете, каким будет второй этап эволюции, - продолжил информатор. Вы знаете, что именно необходимо в себе уничтожить, какие именно деструктивные механизмы. Но я думаю, причина того, что вы об этом умалчиваете, состоит еще и в страхе, в неуверенности в своих силах. Если прямо и открыто сказать об этом, ведь это будет означать, что теперь вам уже никак не увильнуть от того, чтобы начать это осуществлять. Ведь вам нужна энергия, и получить эту энергию вы можете, совершив второй эволюционный шаг, значит вы вынужденно приступите к выполнению этой задачи, а задача чертовски непростая, и у вас возникает неуверенность в себе, а значит – лучше отложить немного, пока вы не будете чувствовать себя более готовыми. Но вы не будете более готовыми. Надо браться за эту задачу, если вы хотите двигаться дальше. Осуществив более длинную спайку, привнеся в настоящее более далекое будущее, вы сможете получить энергию вдвое, втрое больше той, что имеете сейчас. Извините, - он театрально развел руками, - вам придется или открыто поставить перед собой эту задачу и начать ее решать, или давайте ставить точку и расходиться.

- Не будем мы расходиться, - добродушно, конечно же, промычал Ганс. – Задача должна быть решена каждым, кто хочет остаться в нашей компании. Кто-то хочет выйти? – Задал он вопрос, обращаясь к потолку. – Никто не хочет, - констатировал он, не получив ответ от оного. Давайте я озвучу, в таком случае, то, на что до сих пор ни у кого не хватало решимости.

- Давайте я озвучу, - встряла Маша.

Ганс развел руками и утонул обратно в своем кресле.

- Мы должны прекратить испытывать негативные эмоции. Именно этим вплотную займутся люди далекого будущего. Потому что… ну потому что это говно. Потому что это говно отравляет жизнь. Потому что когда я особенно ясно ощущаю себя человеком без догм, я особенно ясно чувствую, какое это говно и как оно мне мешает. У остальных наверняка так же.

Ганс наклонил голову, что означало согласие. Я тоже был с этим согласен.

- В моей парадигме, лишенной исторического контекста, - продолжил информатор, - я просто говорю о том, что негативные эмоции должны быть прекращены, и тогда вольется новый поток энергии. Ну в общем…, - он немного задумался, - в вашем подходе может и есть здравое зерно, заключающееся в том, что если следовать исторической линии будущего развития человечества, то может быть эта самая линия подскажет нам оптимальный с точки зрения энергозатрат путь, последовательность снятия блоков. Лично я начинал как раз с прекращения негативных эмоций. Но в общем все в конечном счете шло как-то параллельно… ну неважно. Таким образом, задача перед вами стоит и остается ее решать. Технология прекращения негативных эмоций в общем так проста, что на ее описание, особенно перед такой аудиторией, - он улыбнулся, бросив взгляд [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], - не стоит тратить больше пары слов. Первое: испытывание негативных эмоций – это дурная привычка, наркозависимость своего рода. Когда она начинается, просто прекрати ее испытывать. Тут конечно очень важно быть искренним перед собой, и не начинать делать вид, что перестал ее испытывать, а именно перестать ее испытывать, зафиксировать, что ты больше не различаешь ее в себе. Поначалу чертовски сложно. Но потом, по мере формирования привычки, очень даже просто. Второе – вспомогательное действие. Ты можешь параллельно с прекращением негативной эмоции или сразу после этого или, почему нет, до акта прекращения её вспомнить себя в каком-то приятном состоянии. Составьте список таких легко вспоминаемых состояний. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], - кивнул он Маше. – Вспомни то удовольствие, влюбленность, нежность, которые ты при этом испытываешь, и негативную эмоцию и прекращать не надо будет – она попросту не сможет существовать в то же самое время.

- Это понятно, - кивнула Маша. – Я думаю, это не так сложно.

- Не так сложно, конечно, - согласился информатор. – Это гораздо сложнее. Но тем не менее, вы сделаете это.

Впервые за все время в его голосе отчетливо прозвучала удивительно мощная нотка решимости. Это очень волевой человек, оказывается. Впрочем, кто бы сомневался… И приятно, что его решимость словно немного передалась мне. До этого момента у меня было странное чувство: как только я начинал думать о том, чтобы устроить крестовый поход на негативные эмоции, возникало очень странное ощущение дрожи и слабости где-то в коленках, в груди, словно я заранее трясся в страхе поражения. Сейчас это заметно ослабло. Было приятно вспоминать его слова и его интонацию, с которой он их произнес – каждый раз эта дрожь становилась слабее, я словно перенимал его уверенность, его силу.

- Ну а теперь насчет вашего багрянца.

Ганс встрепенулся и вперился глазами в информатора. Остальные тоже попритихли.

- Согласно моей парадигме, энергия, которую вы получаете, поступает к вам, как бы это сказать, в своей изначальной, нейтральной форме. Это просто «человеческая энергия» в чистом, недифференцированном виде. И как только она начинает к вам поступать, она начинает дифференцироваться, приобретать тут или иную форму… Я понимаю, - он улыбнулся, - что моя парадигма для вас несколько нова и абстрактна, но я предлагаю именно в таком виде принять то, что я говорю, просто потому, что мне так проще, ну и еще и потому, что у этого есть известная мне и неизвестная пока вам перспектива, и поэтому привыкание к такой системе взглядов имеет свои известные преимущества, которые вы сможете по достоинству оценить лишь в будущем… Энергия, которая к вам поступает, начинает дифференцироваться, - повторил он. – Парадокс ситуации заключается в том, что дифференциация, или, иначе говоря, получение этой безличной энергией какой-то определенной формы, происходит по принципу наименьшего сопротивления. Не очень как-то, да?..

Он задумался на несколько секунд, опустив взгляд.

- Ну вот смотрите. Допустим, течет река. Мы построили плотину, чтобы расширить, очистить и углубить русло. Мы прокопали там и сям, после чего плотину начинаем снимать. Вода первым делом рванется туда, куда она шла раньше. Нет, эта аналогии страдает, - усмехнулся он. – Черт с ним. Короче говоря, убирая негативные эмоции вы получите доступ к новому объему энергии. Эта энергия первым делом попрет… туда же – в негативные эмоции! Просто по привычке изначальная энергия начнет первым делом течь в привычные дырки, она начнет преобразовываться в наиболее привычные для вас формы. Поэтому вас ждет сюрприз – начало планомерного прекращения негативных эмоций приведет к тому, что они начнут вас затапливать. И в этот момент велико искушение сдаться, сделав хорошую мину при плохой игре, а именно – начать подавлять их, то есть продолжать их испытывать, делая при этом вид, в том числе и для самого себя, что ты их прекращаешь, устраняешь. Это тупик и вскоре вы обнаружите себя в полной… шушере. Так что, дамы и господа, будьте готовы – негативные эмоции дадут вам бой тем более жаркий, чем более активно и безупречно вы будете их устранять, закон природы…, - он развел руками, словно извиняясь за такой вот закон. – И кстати говоря, этот эффект в небольшой степени вы могли наблюдать уже при устранении догматизма в себе, так как вы получали прилив энергии, которая, конечно, в первую очередь устремлялась в привычно русло, в привычный способ дифференциации – тут много зависело от вашей изначальной структуры личности. Если ты был более-менее добродушным, - он бросил взгляд на Ганса, то негативные эффекты проявлялись менее заметно и подвергались контролю. Если ты изначально более раздражительный, нервозный, ревнивый, - тут я без труда предсказал направление его взгляда, и в самом деле он перевел его на Клэр, - то тебя предсказуемо ожидают приступы негативных эмоций, и даже панических состояний…

Клэр удивленно посмотрела на него, слегка наклонив голову, как задумчивая ящерка, и было понятно, что она сейчас думает – откуда он узнал про эти её приступы. Затем она перевела взгляд на Эмили, но та уже давно поняла, на кого падет подозрение, и отрицательно покачала головой.

- В этом случае, - теперь информатор уже откровенно смотрел на Клэр, - сама мысль о том, чтобы впустить в себя много энергии, может приводить к всплеску паники, ведь ты прекрасно помнишь, сколько неприятностей тебе приносили маленькие ручейки, что же говорить о полноводной реке энергии, которая превратившись в негативные эмоции, попросту уничтожит тебя, взорвет изнутри? Думаю, даже одна мысль о багрянце приводила тебя в исступление, да?

- Ты догадался об этом, потому что смотришь на меня и понимаешь, что мне в большей степени, чем остальным, свойственны негативные эмоции?

Он кивнул.

- Ты в тяжелой ситуации. Ты изначальна по складу своего характера более импульсивный, взрывной человек, подверженный ревности, обиде, депрессивным состояниям. Тебе будет сложнее других устранять негативные эмоции. Тебя ждет кровопролитная война с труднопредсказуемым исходом.

Клэр опустила глаза и вздохнула.

- Но у меня есть и другие качества, - начала она, но он ее перебил.

- Есть. Поэтому я и говорю – труднопредсказуемый эффект. В противном случае эффект был бы легко предсказуем… Для обычного человека без твоих качеств идеально подошел бы вариант постепенного снижения количества и интенсивности негативных эмоций. Медленно, в удовольствие, шаг за шагом. Для тебя возможен штурм. Тоже в удовольствие. Вообще удовольствие – прекрасный маяк, прекрасный ограничитель активности. Всё, что ты делаешь в удовольствие, является уже автоматически соразмерным твоему состоянию, твоим условиям. Для кого-то будет приносить удовольствие очень медленное уменьшение дозы негативных эмоций. Для всех вас сильным удовольствием сопровождаться будет штурм. Удовольствие – мерило готовности. Нет удовольствия – не готов, универсальный закон, дарю.

- Понятно, - впервые раскрыла рот Эмили. – Второй этап эволюции перед нами. Мы должны его осуществить или уйти обратно в нору. А что с багрянцем?

- Я уже почти подошел к этому. Итак, - он выставил перед собой открытые ладони, - мы получаем приток энергии. В плотине, каковой является человеческое тело, есть люк аварийного сброса энергии. Оргазм. Если проиграли битву, если навалилась неконтролируемая свора негативных эмоций и ты понимаешь, что сдаешься, открой люк, сбрось энергию и начни сначала. Ничего страшного. Поражения не ставят точку, это лишь многоточие. Два-три оргазма в течение одного-двух дней для взрослого человека, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], - приведут к резкому спаду энергии. Ты сможешь начать снова. Но вообще, поскольку вы ищете энергию, аварийный люк должен быть закрыт. С оргазмами придется расстаться. Давайте скажем так, минимум на год. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Для остальных – полегче, но имейте в виду: когда вы будете переполнены энергией, сам по себе секс без оргазма станет несравнимо приятнее того, что сейчас вы испытываете кончая, так что потеря эта временная и условная. В долгосрочной перспективе вы и в этом приобретаете, а не теряете.

Маша обернулась и вопросительно посмотрела на меня. Я успокоительно ей кивнул. Конечно, я представлял, как непросто ей будет примириться с тем, что не будет больше [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Решать, конечно, ей, но разве тут могло быть более одного варианта решения? Я хорошо знал этого живого человека в маленьком девчачьем тельце, хорошо знал её неудержимое влечение к познанию, к созданию себя, особенно в компании с близкими людьми.

- Итак, еще раз, мы получаем приток энергии, причем быстро получаем, сразу. Повторяю, эффект будет быстрым и мощным. Оргазмов нет. Наваливающиеся приступы негативных эмоций вы отражаете. Кстати, подойдет и способ отвлечения – можете смотреть сериалы, играть в преферанс, сидеть в сауне, трахаться, боксировать и бежать марафон. Не стесняйтесь отвлекать энергию в другие русла, в другие формы – пусть. Главное, чтобы она не трансформировалась в негативные эмоции. И теперь, когда привычный путь закрыт, начинается самое удивительное приключение, которое только открыто для человека.

Он сделал паузу.

- Появляется багрянец? – Не выдержал Лобсанг?

Ганс приподнял брови и с сомнением едва заметно качнул головой.

- Нет. Появляется уникальная, не имеющая никаких аналогов в природе новая форма, в которую преобразуется эта безличная изначальная энергия. Я называю её «озаренные восприятия». Радость, чувство тайны, преданность, восхищение, открытость, зов, устремленность, упорство, свежесть и так далее и так далее, целые стада других восприятий и их комбинаций, «аккордов». Тут есть два аспекта. С одной стороны мои восторги покажутся многим неуместными, потому что каждый человек думает, что озаренные восприятия ему и так известны. Разве люди не «радуются»? Ну, откровенно говоря – нет. Облегчение после того, как долго не пописал, облегчение после прекращения скандала, довольство хорошей зарплатой, злорадство когда сдох конкурент… люди легко называют «радостью» самую разношерстную хрень и вполне уверены, что чувство радости им хорошо знакомо. Впрочем, бывает и так, что некоторые люди и в самом деле испытывали те или иные озаренные восприятия, особенно в детстве. И даже это не идет ни в какое сравнение с тем, что открывается перед вами, когда изначальная энергия наполняет вас и начинается активное её преобразование в озаренные восприятия. Все, что было когда-либо испытано раньше, кажется бледной, мрачной и сырой тенью, немощным и смехотворным призраком. Это бессмысленно объяснять, это надо переживать. Открываются новые озаренные восприятия и даже новые их группы. В своем теле вы начнете испытывать «озаренные ощущения» - тоже совершенно поразительные и невероятно приятные ощущения, которые сильно резонируют с озаренными восприятиями. По сути, начнется постройка нового человека, человека будущего, человека новой формации. Человек разумный начнет свое превращение в человека озаренного. При естественном ходе исторических событий это начнет происходить может быть лет через двести или пятьсот. Вы начнете это прямо сейчас. Само по себе всё это настолько захватывающе, восхитительно и интересно, что на этом можно и остановиться.

Информатор в самом деле остановился и замолчал.

- Багрянец, - тихо напомнил я.

- А оно вам надо? – С сомнением и смешной гримасой уточнил он.

- А разве мы сейчас можем сказать?

- Думаю, что не можете, - согласился он.

- Сейчас я думаю, что нам это надо, но…

Он молчал, поглядывая снова то на одного, то на другого. Понятно, что он снова взвешивал нас, оценивал на своих весах – стоим мы сейчас того или нет, чтобы давать нам больше информации. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], и она, сделав по-поросячьи довольную мордашку, выпятила ее и стала ей эдак несильно, но очень развратно двигать.

- Ножки ему покажи! – Громким шепотом посоветовала Эмили, - покажи свои охуенные лапки!

[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

- Против такого аргумента мне не устоять, - развел он руками. – В человеке озаренном может при определенных условиях начать формироваться нечто, что я называю «кристалл».

- Кристалл! – Заорала Маша и повернулась на сто восемьдесят градусов. Если бы кто-то видел её только сегодня, он мог бы решить по её проявлениям, что это просто дурной подросток, и у меня иногда закрадывались сомнения, не подумает ли так и информатор. Но вряд ли мои опасения имели под собой почву. – Я абажаю кристаллы! – Продолжала прыгать она. Пусть это будет морион, ладно? О, это ахуенный кристалл… ну ладно… а какие это условия?

- Наслаждение, блаженство. Ты можешь переживать чувство красоты, когда смотришь на…

- Золотистого ретривера, - подсказала она.

- Золотистого ретривера, - согласился он. – Чувство красоты может быть обычным, а может стать пронзительным, а может – глубоким, всеохватным. Оно может быть средней или высокой интенсивности. Но есть один принципиально важный момент, один принципиально важный критерий.

Он замолчал и было понятно, что он хочет полного внимания. Я бросил взгляд на Машу и испытал удовольствие от ее серьезной мордочки. Её игра в эдакого простецкого подростка лежала в границах, которые она сама для неё определяла. Например сейчас она, как и все мы, понимала, что от нас хотят сосредоточенности, и ей было приятно отдавать свое внимание этому человеку.

- Если от чувства красоты возникает наслаждение, блаженство, это и есть ключевой момент, своего рода водораздел. Отличить это состояние очень легко. Если есть такое блаженство, что хочется сказать, что сейчас «невыносимо хорошо», если хочется закрыть глаза от наслаждения и замереть, то это оно и есть. Наслаждение может возникать от любого озаренного восприятия. И вот тогда, когда то или иное озаренное восприятие достигает такой интенсивности, то в области груди начинает концентрироваться… нечто. Иногда это может сопровождаться своего рода «видением», когда возникают устойчивые образы того, как в груди появляется что-то облачное, матовое, густое, мягко переливающееся. Возможно это будут цветные образы.

- Багрянец, - не то спросил, не то утвердил Ганс.

- Да, он. Вполне возможно, что он будет видеться голубым или бардовым.

- То есть само слово «багрянец», выходит, появилось не только потому, что у Шекли мы нашли подходящее слово, но еще и потому, что есть совпадение с цветовыми ассоциациями?

- Определенно.

Он помолчал, словно подбирал слова.

- Начиная с некоторого времени, эта субстанция… пусть будет «багрянец» начинает словно конденсироваться. Мне кажется, вполне подходит аналогия с тем, как соль или сахар выделяется из перенасыщенного раствора и начинает образовывать кристаллы. Есть такие наборы для игр, в котором ты можешь сам выращивать кристаллы из перенасыщенного раствора. Советую купить и повыращивать, чтобы эта ассоциация закрепилась. То, что образуется в результате этого процесса, я и называю «кристаллом». Легко понять, когда у тебя начал образовываться кристалл: в области сердца начинает появляться стойкое ощущение чего-то такого бесконечно твердого и сияющего. Это, опять таки, не столько ощущение, сколько устойчивый образ, своего рода «видение», при котором возникают очень устойчивые и очень определенные образы – настолько четкие, словно ты и в самом деле видишь их своими глазами. С того момента, как у тебя начнет образовываться кристалл, вполне можно сказать, что вы вступаете в третий этап эволюции человека. Человек озаренный превращается в … сами подберите название. Разнообразие и поразительность эффектов, связанных с ростом кристалла, поражает воображение, и сейчас совершенно точно преждевременно говорить об этом. Я надеюсь, что придет время, когда мы с вами тут встретимся еще раз и обсудим эту тему уже совершенно предметно. Накапливайте наблюдения, классифицируйте эффекты, устанавливайте взаимосвязи. В общем, там… целый мир, целая жизнь…

- Насчет сплюшек, - подала голос Эмили. – Их привлекает багрянец, они в моем понимании как бабочки, которые суют свой хоботок в нектарник, с одной стороны облизывая сладкое, с другой стороны опыляя цветок…

- Аналогия с опылением цветка – нечто большее, чем просто аналогия, Эмили, - перебил её он. Со временем, когда люди разберутся, что к чему, сплюшки будут отнесены к полезнейшим для человека живым существам.

- Не хочешь рассказать подробнее? - жадно спросила Маша, но он отрицательно покачал головой.

- А кристалл? На его запах и вкус кто-нибудь припрется?

- Господи, конечно же:) Разве есть в природе что-то хорошее, на что никто бы не слетался? Даже на навоз есть полно желающих… Вы обязательно встретитесь с ними. Я их называю «странниками». Ты сразу узнаешь о том, что странник появился рядом с тобой. Никогда не ошибешься, не сомневайся, увидишь сама.

- А кристаллы красивые? – продолжала Маша, с мечтательной улыбкой представляя себе, видимо, свои морионы и хризопразы.

- Кристаллы разные… как цветы. Все разные, всегда. Это… очень красиво, если умеешь видеть. – Его взгляд ушел куда-то в себя, словно вовнутрь, и на минуту он задумался о чем-то своем. – Кристаллы имеют хаотическое ядро. Оно само по себе красиво своим хаосом. Ведь ты заранее никогда не можешь как-то спланировать, какие озаренные восприятия ты будешь испытывать чаще и глубже, поэтому ядро создается всегда хаотически. Потом, с опытом, ты можешь просто для удовольствия вносить какую-то упорядоченность в более высокие слои. Если тебе одинаково доступны несколько озаренных восприятий, почему мы в эту неделю не положить тонкий слой чувства тайны, а потом – слой безмятежности? Это как игра, как своего рода творчество. И потом даже слои, выложенные одним и тем же озаренным восприятием, тоже всегда разные, у них разные оттенки. Пронзительность дает один оттенок, а всеохватность, другой. А ведь можно еще положить слой аккорда из двух-трех восприятий – такие слои обладают особыми качествами…

- И говоря, что мы пустые, ты имел в виду, что ни у кого из нас нет кристаллов?

- Да.

- И ведь обратно дороги нет, так?

- Обратной дороги? – Удивился он. – Обратной дороги конечно нет для того, кто зашел слишком далеко, но только ты в этот вопрос вкладываешь какой-то другой смысл. Обратной дороги для меня, например, нет, но не потому, что я не могу вернуться в первобытное состояние пещерного человека, а просто потому, что никогда этого не захочу…

Он замолчал, и, похоже, это было все, что он хотел нам сказать. Встав с кресла, он молча прошел к выходу, обулся, открыл дверь... и прикрыл ее снова.

- Еще кое-что. С высокой вероятностью у вас ничего не получится в ближайший год или два или десять. Не впадайте в чувство безысходности. Со временем все может измениться. Есть кое-что, что вам надо понимать. Задача, которую вы перед собой ставите, слишком абстрактна, понимаете? Нельзя быть живым человеком, не следуя своим желаниям, не руководствуясь предвкушением. Жизнь приходит к тому, кто радостно и с предвкушением хочет и стремится реализовывать свои желания. Вокруг нас столько всего, чтобы хотеть: секс, еда, путешествия, общение, книги, языки, альпинизм, дайвинг, науки… бесконечное разнообразие интересов и возможностей. Это очень предметно, это можно взять голыми руками и получить кучу удовольствия. Особенно для тех, чьи желания в детстве кастрировались и подавлялись, такой огромный мир, лежащий перед ним, является исключительно привлекательным. И на другой чаше весов вдруг появляется что? Накопление опыта испытывания озаренных восприятий? Накопление багрянца? Формирование кристалла? Это очень абстрактно, далеко, это не пощупать руками. И нельзя себя заставить, приказать, потому что только радостными желаниями достигаются цели в этой области. В состоянии мрачного самоизнасилования можно построить крепкий дом или решить уравнение, но нельзя достичь озаренных восприятий. Сами по себе озаренные восприятия разумеется переживаются во время активной, насыщенной жизни, но занятия по целенаправленному культивированию и исследованию их слишком оторваны от нашей предметной реальности, слишком абстрактны. Пройдет время, опыт озаренных восприятий накопится, эффекты, связанные с накоплением багрянца и даже с началом формирования кристалла укрепятся и станут минимально исследованы, и тогда все перевернется: то, что раньше было абстрактным, станет предельно конкретным и несущим в себе неисчислимое множество уникальных, предметных, конкретных возможностей, и в то же время то, что раньше казалось таким предметным, станет отвлеченным. Как бы это пояснить… сейчас для тебя может быть захватывающим и прикольным заработать миллион долларов, два, десять. А сильно ли ты будешь захвачен перспективой заработать одиннадцатый?.. Это долгий процесс постепенного, очень постепенного изменения баланса, когда то, что лежит на чаше «абстрактное» и почти ничего не весит, год за годом приобретает плоть и вес, а то, что раньше было плотным и весомым, теряет свою значимость. Человек «третьей эпохи» живет в абстрактном, как это видится человеку озаренному и уж тем более человеку разумному, но для него это абстрактное представляется бесконечно конкретным, и разнообразие и насыщенность его жизни не может идти ни в какое сравнение ни с чем, известным нам. Это все равно, что сравнить насыщенность вашей жизни и жизни гиббона, ищущего вшей у соседа. И поскольку то, что вы хотите сделать, является своего рода исключением из естественного хода человеческой эволюции, то я не стал бы называть это «эволюцией». Это нечто другое. Прорыв. Полет. Полет в абстрактное. Куда-то туда, куда обычно люди не имеют возможности заглянуть. Это все равно, что проникнуть за горизонт событий черной дыры – вот то, что вы хотите сделать со своей жизнью, и когда и если ваши крылья оторвут вас от земли, мы встретимся снова.


Глава 09.


*) Сейчас мне было бы трудно ответить на вопрос – зачем я делаю эти записи, поэтому я и не задаю себе этого вопроса. Хочется, и этого для меня достаточно. Наверное, это отчасти побочный продукт одиночества, которое, хоть и в неожиданной и непривычной форме, оказалось для меня неожиданным и малоприятным. Вообще не стоит, наверное, называть это «одиночеством», потому что это слово обычно означает тоску расставания, жалость к себе от отсутствия общения и тому подобное. То, с чем я столкнулся, отличается от этого очень сильно, так что стоит придумать другое слово. Отделенность, например. Оторванность.

Ну и еще хочется верить, что когда-то эти записи будет интересно прочесть и мне самому, и какому-то интересному мне человеку в будущем. Иногда, раньше, я начинал вести дневник, бросал, снова начинал, и некоторые записи сохранились. Когда, лет так десять спустя, я брался за их чтение, чаще всего возникало острое чувство стыда, и я бросал. Но потом до меня дошло, что стесняться тут совершенно нечего. Ну да, был глупым. Но ведь поумнел, и не останавливаюсь на достигнутом.

Когда-то давно я сформулировал критерий отсутствия застоя в развитии: если то, что написано год назад, кажется самоочевидным и даже отчасти наивным, то значит всё хорошо, застоя нет. Сейчас мне иногда даже записи месячной давности кажутся наивными, но в этом нет ничего удивительного, ведь сейчас я начал эксперимент. Само начало, правда, нельзя было назвать многообещающим, но этот перфекционизм я преодолел, ну его на хуй, я больше не попадусь на эту удочку, достаточно и той крови, которую эта зараза высосала из меня в предыдущие годы.


*) Представим себе, что люди прекратили тренировать свое тело. Перестали вообще бегать, прыгать, качаться, играть в теннис – эдакая нация рафинированных дистрофиков, в культуре которой анемичность, рахитичность и бледная немочь стали признаком элитарности и возвышенности. У Уэллса в «Машине времени» что-то такое было – элои. И эти элои так устроили свою жизнь, что вопиющая их физическая немочь никак им не мешала в обыденной жизни – мозгов хватило создать соответствующие технологии и соответствующую нравственность.

Но где-то бродят морлоки – грубые, атлетически сложенные люди, которым в силу этого глубоко наплевать и на достижения технологии, обслуживающие немощь, и на мораль. Среди элоев считается крайне аморальным запустить в соседа яблоком или толкнуть его на диван – ведь последствия для здоровья могут быть плачевными. Для морлоков же простые физические игры, борьба, тусня всякая с игривыми пиханиями, атлетические состязания являются нормой.

Представим себе, что раса морлоков столкнется с расой элоев, и что будет? Или хуже того – что если морлоки живут прямо тут, посреди элоев?

Фактически, эта ситуация уже реализована прямо сейчас, причем каждый является элоем и морлоком одновременно, что приводит к каким-то совершенно психопатическим явлениям, заполонившим мир.

Представим себе, что старая бабка идет по улице и толкнула проходящую мимо молодую девушку. Та оборачивается и презрительно цедит сквозь зубы «старая карга». Бабка при этом испытывает чудовищный всплеск негативных эмоций от зашкаливающей жалости к себе до зашкаливающей же ненависти, желания изничтожить эту девку. Приходя домой, бабка презрительно обсирает свою внучку, выговаривает ей, доводя до слез – тут роли меняются, и уже бабка со злорадством гнобит девочку, а девочка выступает в роли жертвы.

И никому не приходит в голову, что это ведь полный кретинизм – быть вот таким «элоем» в ситуации, когда «морлок» тебя обсирает и унижает. Это ведь полный идиотизм, быть таким уязвимым для тупых бабок или злобных девок или просто для того, кто по глупости или невнимательности тебя задел. Надо быть самоубийцей и вообще не ценить свою жизнь, чтобы позволять каким-то внешним, более или менее целенаправленным силам, делать из твоей жизни отраву, находиться в позиции, когда в любой момент любой человек может превратить твою жизнь в кошмар. Достаточно кому-то на улице сказать тебе что-то такое, что идентифицируется как «гадость», и всё, ты в ауте, в нокауте, на час, несколько часов, день, а то и больше. Так для чего же создавать эти «технологии морали», которые делают тебя таким беспомощным?? Запрет на оскорбления – это именно тупейшие и деструктивнейшие технологии морали, просто потому, что никакими законами и никогда не удастся заставить всех выполнять эти моральные правила, и еще и потому, что и правила-то эти очень сильно варьируются от семьи к семье, от человека к человеку. Создать некую антиутопичную до предела культуру, в которой каждый жест, каждый взгляд и каждое слово подчинено единому своду моральных правил, невозможно – эта культура умрет, не народившись. И отсюда следует простой вывод: необходимо вообще отменить всякие местечковые моралишки. Необходимо разрешить полную свободу оскорблений, унижений, выражений презрения, клеветы и прочего и прочего, а детей с самого раннего детства учить относиться к этому похуистично, тренировать их адекватно относиться к этому.

Ну например: для ребенка создается тестовая ситуация: мимо него проходит человек и бросает ему «подонок гнусный, вор, убийца». Да и хуй бы с ним! - (подсказывает учитель) - это его мнение, которое он волен иметь и высказывать. Рядом стоит красивая девочка и слышит, как тот человек тебя обосрал. Она оборачивается, смотрит на тебя, изображая страх и отвращение, и уходит. И хуй бы с ней! – (подсказывает учитель) – если бы она была хоть сколько-нибудь умна, то подумала бы о том, что для таких обвинений нужны основания, и прежде чем создавать о тебе мнение, ей следовало бы узнать эти основания, взвесить их, задать тебе вопросы, если уж ей интересно разбираться. А если она этого не делает и тупо верит чьим-то словам, то либо она тупа до крайности, либо ты просто ей и так неприятен, так что она ищет любой повод, чтобы послать тебя. В любом случае, это не тот человек, с которым тебе интересно было бы общаться, который пошлет тебя подальше при первом удобном поводе.

Вот чему нужно учить детей, чему тренировать – быть совершенно спокойными к тому, что кто-то говорит в твой адрес какие-то слова. Быть совершенно равнодушным к клевете, потому что тебя окружают люди, от которых клевета отскакивает как горох от стены – другие люди просто давно уже отвалились, и хуй бы с ними, как можно общаться с теми, кто воспринимает клевету как истину, не требуя подтверждений, доказательств?

Такой человек имел бы в сто раз больше шансов быть счастливым. Вот представим себе парня. Его поцеловала красивая девочка, и он идет и тащится от нежности, сексуального предвкушения. Навстречу бабка – шипит что-то, «гавнюк малолетний», так и хуй бы с ней! В интернете какой-то уродец написал про него, что он подружек своих убивает и детей насилует. Так и хуй бы с ним! Собака лает, ветер носит, и если кто-то захочет употреблять это говно в пищу, так и хуй бы с ним! Разумеется, при этом неприкосновенность личности, имущества должна защищаться законом. Одно дело обругать, и другое дело напасть, создать физическую угрозу. Такой парень может хоть сутки напролет испытывать радость от поцелуя девочки, потому что он приучен к тому, что личные антипатии, оскорбления и прочая хуета – это частное дело других людей, а его это вообще никак не касается. Он натренирован не реагировать, не уязвляться. Его «эмоциональное» тело накаченное, здоровое, сильное, ему не причинить глубокую, сутками кровоточащую рану каким-то словом, которое принято считать «оскорбительным».

Вообще это смешно: сначала люди договариваются между собой, что вот такое-то слово является оскорбительным, а затем начинают исправно оскорбляться. Какое-то удивительное явление. Можно непрерывно испытывать изумление, когда думаешь об этом. И ведь слова, являясь вроде как лишь отражением отношения к тебе человека, уже давно перестали быть таковыми и превратились в самостоятельно режуще-травмирующий фактор. Если тебе на емэйл пришло письмо со словом «подонок, мразь», ты даже ни на секунду не задумаешься о том – кто написал это, зачем, почему. Может кто-то гнилой напился и рассылает это всем подряд, злорадно подхихикивая, представляя реакцию. Может какая-то выжившая из ума старуха, которая возненавидела тебя за то, что в своем блоге ты написал слово «хуй». Может у кого-то такое странное чувство юмора. Нет, обо всем этом ты думать не станешь – к твоей голове прильет кровь, ты испытаешь мощный всплеск ответной ненависти, и твой день, а то и неделя будут отравлены. Уму непостижимо. Как же люди могут жить вот в таком заведомо уязвимом положении, когда любая ядовитая гадина может буквально уничтожить огромный кусок твоей жизни!!

Чем больше я устраняю негативные эмоции, тем больше вот таких ясностей приходит в голову. Удивительно, что раньше не приходили.


*) А начало было бурным и прикольным:) Так как стало ясным, что необходимо удерживаться от оргазма на протяжении минимум нескольких месяцев, то можно догадаться, что первым делом сделали [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] и Клэр. Разумеется, они обкончались, словно устроив между собой негласное соревнование. На протяжении трех или четырех дней Клэр кончала каждый раз, когда мы трахались, иногда по два-три раза, и каждый последующий оргазм был явно не слабее предыдущего. По её словам, это особое наслаждение – трахаться и вообще не заботиться о том, кончишь или нет. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Хотя термин «кончать попкой» вводит, в её случае, в заблуждение, поскольку она рассказывала, что оргазм, начинаясь в попке, захватывает и письку, и клитор, и живот, и даже ляжки, а иногда достигает груди и даже головы. Наслаждение, которое я мог бы локализовать внутри головы, мне в последнее время стало немного знакомым, но оно было еще слабое, едва заметное, и оставалось только завидовать [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], которая могла испытывать его сильно. Интересно, как и что меняется в мозге, когда в нём испытывается наслаждение? Исходя из общих соображений можно предположить, что при этом происходит что-то очень клёвое, некое ускоренное развитие, эволюция.

[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Попутно я узнал, что клитор – это отнюдь не пупышырек в верхнем внутреннем углу письковых губок. Точнее – не только он. Оказалось, к моему огромному удивлению, что клитор – это большой и сложно устроенный орган, охватывающий вход во влагалище с обеих сторон. И ещё сильнее меня удивило то, что, оказывается, науке вообще это оказалось известно только в последние годы. Ну ничего удивительного, что ученые удосужились только в двадцать первом веке рассмотреть – что же это такое – клитор, ведь девушки всё ещё остаются в значительной степени недочеловеками с точки зрения и мужчин и, увы, женщин.

Я тоже кончил три раза. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. После трех месяцев некончания это почти никак не повлияло на моё состояние, разве что немедленно выскочил герпес на губе и начался насморк. Тем не менее, ещё кончать я поостерёгся и решил на этом остановиться. Хотя… что значит «почти не повлияло»… озаренных восприятий явно стало меньше. Ну, значит вот такая у нас будет стартовая позиция.


*) Прошел месяц, и становится ясно, что позиция в основном остаётся всё той же «стартовой». Информатор был прав: задача оказалась для нас слишком абстрактной. Уловить ускользающее внимание оказалось крайне сложно, когда есть столько разнообразных интересов, которые несравнимо более предметны, ощутимы, обещают и дают немедленные результаты.


*) Мы приняли решение разделиться. Я и Клэр решили упереться рогом и попытаться продавить эту стену. Не из принципа, а потому что есть азарт, предвкушение борьбы. Маша после мучительных колебаний решила взять паузу, и я считаю, что она поступила верно. Целый ворох радостных желаний и интересов у человека, который по сути только начал жить. Как в таких условиях отдавать большую часть внимания довольно абстрактной задаче, радикальное решение которой не обещает на данный момент ничего столь же определенного и захватывающего? Местный, терапевтический эффект достигается и небольшими усилиями по устранению негативных эмоций, а заниматься тщательной полировкой, выкусыванием и выщипыванием даже малейших их побегов, увлечься культивированием редких и слабых в основном озаренных восприятий… для неё это оказалось на данный момент не тем, что может захватить. Ну и кстати, если говорить об объеме озаренных восприятий в целом, то их у Маши было довольно-таки дофига: предвкушение и удовольствие от процесса реализации своих проектов, нежность и влюбленность плюс то, что естественным образом само навешивается на всё это.

Она продолжала, конечно, жить и тусоваться с нами, но в некотором, очень важном смысле, расстояние между нами стало больше, хотя я бы не сказал, чтобы это заметно сказалось на нашем чувстве близости, влюбленности друг в друга. Во-первых, остались все другие общие интересы, а во-вторых, насколько я понял, для чувства близости вообще нет необходимости иметь именно общие интересы. Достаточно того, чтобы эти интересы были вообще, чтобы жизнь была насыщенной, и чтобы была вот эта сама по себе близость, симпатия, нежность, открытость друг к другу. Так что Маша по-прежнему прискакивала ко мне и к Клэр, рассказывая о своих делах, стройках, проектах, и мы по-прежнему [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. К моему счастью, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Клэр были совершенно ненасытными девочками и в смысле ласк и секса, и в смысле желания жить.


*) Мы пересмотрели свой подход к делу. Мы обнаружили, что потеря внимания к контролю за негативными эмоциями и к выслеживанию, приманиванию озаренных восприятий может затягиваться на слишком долгое время. И мы долго ходили вокруг этой проблемы, не понимая, как вообще к ней подступиться. То, насколько мое внимание устремлено на некий вопрос, обусловлено моим интересом к этой теме. Увеличить этот интерес… это вообще как? Никак. Он есть такой, какой есть, он развивается сам. Заставить себя следовать графикам и планам – это тупиковый путь, ведущий как раз в обратном направлении, в направлении уменьшения интереса, это мы все проходили ещё в школе… Но при этом есть желание, чтобы интерес становился сильнее, и чтобы внимание меньше отвлекалось на что-то другое. Есть интерес и есть желание, чтобы этот интерес становился сильнее. Нам потребовалось время, чтобы разделить эти две вещи и понять, что это разные, сосуществующие восприятия. После этого возникло и понимание того, что возможно причина в том, что существуют чисто механические препятствия для проявления интереса. Если представить себе некий «интерес в вакууме», то есть интерес, проявленный в условиях, когда нет обременения механическими омертвляющими привычками, то он и проявлялся бы в полную силу, и не было бы этого разрыва, который как раз и пытается заполниться с помощью желания усилить интерес. Интерес, проявленный в полной мере, давал бы очень высокую насыщенность, и сейчас конечно трудно сказать – осталось бы в этих условиях «желание усилить интерес» как самостоятельное восприятие, или растворилось бы, но даже если бы и осталось, оно скорее всего было бы приятным дополнением. Сейчас это желание проявляется несколько обостренно, и нехватка интенсивности интереса переживается несколько болезненно, что ли… нет, болезненности тут нет. Просто есть некое чувство негармоничности, и это вносит элемент дискомфорта.

Мне пришла в голову идея. Раз существуют некие механические, обусловленные сложившимися стереотипами препятствия для проявления интереса к контролю за восприятиями, то можно как-то уменьшить их влияние, изменив саму среду, в которой эти препятствия существуют. В новой среде старым привычкам придется ассимилироваться, а я как раз могу им этого и не позволять делать. Под «изменением среды» я понимал какие-то значимые изменения, но опыт показал, что это совершенно необязательно. Идея оказалась очень плодотворной.

Например, мне пришла в голову простая идея, связанная с отношением ко времени как к таковому. Что такое для нас время? Как мы его измеряем? Месяцы имеют свое наименование, дни недели тоже? А часы? Нет. Почему? Да потому, что обычному человеку из породы homo sapiens это попросту незачем. Этот человек раз в год садится за стол в какой-нибудь праздник и подводит итог прожитому за год. Чаще в его жизни ничего и не меняется. Мы подводим какой-то итог раз в день, но разве для нашей задачи это приемлемо? Мне захотелось разбить время в течении дня на куски по одному часу, и в конце каждого часа давать себе пусть самый краткий, пусть устный отчет в том, как этот час прошел. Наличие полутора десятков точек отсчета там, где раньше был только один, может существенно изменить то самое залипание в приятных отвлечениях, которое и стало таким тормозом в деле контроля восприятий.

И так и произошло, так что я бросился втягивать в эту затею всех остальных, и в результате получил ото всех положительные отклики.

Мы с Клэр решили, для облегчения этой задачи, дать каждому часу какое-то наименование, чтобы придать им, пусть формально, какую-то индивидуальность, чтобы они не были такими безликими и одинаковыми. Это тем более имело смысл, что с точки зрения человека разные часы и в самом деле имеют разную индивидуальность в силу его привычек, образа жизни. Мы решили дать им названия в соответствии с теми ассоциациями и воспоминаниями, которые у нас остались в тот день, когда мы спускались из Гокио в Намче. Правда, получилось почему-то в обратном порядке, но это пофиг:)

С 12.00 до 13.00 – «желтый рододендрон». В районе Доле вокруг тропы и везде по склонам растет множество рододендронов, в основном белых, розовых и смешанных. Реже встречаются красные. И в одном месте нам запомнилась группа очень ярких, сочных желтых. Мы стояли и пялились на них.

С 13.00 до 14.00 – «ирис». Вдоль тропы, особенно в районе Санасы-Намче, растет множество фиолетовых цветов очень красивой трёх-лепестковой формы. Сначала повсюду выползают сочные зеленые стручки, в точности похожие на зеленый лук, а уже затем начинают появляться и цветы. Мы решили, что это ирис, хотя хрен его знает, так ли это.

С 14.00 до 15.00 – «ворона в тумане». Когда кругом наползает густой туман, так что видимость не превышает десятков метров, вороны очень красиво носятся в нём – словно из ниоткуда возникают и исчезают в никуда, проносясь с резким шелестом крыльев.

С 15.00 до 16.00 – «полярный медведь». Иногда в этом густом тумане становится очень влажно и холодно, особенно если еще и задувает ветер. Туристы натягивают пуховки и шерстяные шапки, ну а нам достаточно ветровки и бейсболки.

С 16.00 до 17.00 – «хрустальный водопад». Водопадов там много по обе стороны ущелья, ведущего в Гокио, но самые зрелищные – чуть ниже Доле. Каскадами они падают по скалам, и ранней весной внизу образуются сосульки и глыбы натечного льда самой причудливой формы, от которого отражаются мириадами искр солнечные лучи. Розовые березы, скалы, ниспадающие ручьи, лёд, солнце – это очень красиво.

С 17.00 до 18.00 – «цитрин». Заходящее солнце окрашивает всё в оранжевый цвет, близкий к цвету этого минерала. Розово-оранжевые стволы гималайских берёз приобретают особенно сочный, нежный оттенок.

С 18.00 до 19.00 – «морион». Наступают сумерки и воздух порой приобретает окраску этого красивого минерала, разновидности кварца.

С 19.00 до 20.00 – «кабарга» или «мускусный олень». Они иногда встречаются тут и днём, но легче встретить этого красивого невысокого оленя, если прогуляться поздним вечером в темноте в районе Санасы, Кхумджунга, Тамэ.

С 20.00 до 21.00 – «удав». Сонливость начинает подкрадываться и утягивать в сон. Вообще получилось так, что после Гокио, где ложишься спать в девять, максимум в десять, мы решили сохранить этот режим сна и бодрствования, и это нам понравилось. Просыпаешься при этом в пять-шесть утра выспавшимся и свежим, но при этом выспанность «мягкая», то есть иногда хочется немного поваляться в полусне, потискаться или даже потрахаться.

С 21.00 до 22.00 – «летучая мышь». В это время в долинах в предгорьях их полно.

С 5.00 до 6.00 – «горный хрусталь», с которым ассоциируется утреннее чувство свежести.

С 6.00 до 7.00 – «голубое безмолвие». В это время обычно очень тихо, и безоблачное небо пронзительно голубое.

С 7.00 до 8.00 – «жующая бегемотина». Понятно почему:)

С 8.00 до 9.00 – «снегирь». В это время в районе Гокио начинает носиться, кувыркаться и щебетать множество разнообразных птиц, в том числе одна с красным животиком. Я назвал её «снегирь», хотя с таким же успехом она может оказаться синицей и кем угодно вообще.

С 9.00 до 10.00 – «бобрятина». Прилив энергии, неуёмное желание начать что-то делать, строить, исследовать.

С 10.00 до 11.00 – «королевский пингвин». Животное красивое, а ничего другого не придумали.

С 11.00 до 12.00 – «горное озеро». Уже не помню, почему так назвали именно этот час – наверное потому, что в это время обычно нам хотелось сделать перерыв в своих занятиях и прогуляться вдоль озер или сбегать на Гокио-ри, откуда третье озеро кажется особенно красивым.


*) Приходится фактически расщепляться на две части. Одна «половина» внимания обращена на дела, словно смотрит вовне, а другая в это время наблюдает за своими восприятиями, словно обращена вовнутрь. Фактически это достигается с помощью очень быстрого переключения внимания. К счастью, мы все изначально умеем это делать.


*) Раньше я думал, что неплохо представляю себе картину своего внутреннего мира, что вполне внимателен к своим восприятиям. Какая чудовищная наивность!


*) Ёб твою мать, сколько же мусора!


*) Негативных эмоций дофига. И даже больше. Мелкие, мельчайшие, совершенно мелюзговые, но почти по любому поводу. Какой-то вирусный дождь. Остаётся только удивляться, что раньше я этого не замечал. Только если есть достаточно плотный озаренный фон, они не возникают, точнее не так – они всё равно словно пытаются проявиться но сами быстро затухают. В этом случае всё равно приятно самому их различить и прихлопнуть.


*) Информатор был прав. Да что толку каждый раз говорить, что он был прав. Он, очевидно, во всём был прав. И он очень точно обозначил открывающийся мир как нечто, что лежит за «горизонтом событий» чёрной дыры. То, что происходит там, настолько оторвано, отделено от жизни обыкновенного современного человека, что трудно и выразить. Соответственно возникает и чувство отделенности от этих людей, даже от близких. Особенно ясно это сейчас чувствуется в отношении Маши – она по-прежнему очень близкая и любимая девочка, и всё равно есть чувство отделённости. Что-то похожее возникает при расставании с ней или Клэр – у всех появляется тягучее чувство разлуки, в котором хоть и нет болезненности, но есть вот эта тяга, влечение, и если не очищать её от негативных примесей, которые нередко пытаются налипнуть, то вполне может появиться и болезненность. Эта тяга, это чувство разлуки – не грусть, хотя под влиянием болезненных примесей она вполне может замениться и грустью. Маша пока что остаётся в этом мире, мире низких энергий, в то время как я уже вставил ногу в проём двери, ведущей в другой мир. И чувство разделённости возникает более отчетливое, чем при обычном расставании.


*) Я всегда считал себя самодостаточным, хотя и стремящимся к влюблённости, к близости. Но сейчас моё представление о себе как о самодостаточном человеке пошатнулось, иначе откуда бы такое чувство отделённости, откуда бы эти приступы неприятной остроты некоторых аспектов этого чувства? Нет, я конечно смог бы и вообще один двигаться дальше, но разделённость с близкими переживается тяжелее, чем я думал. Памятование о том, что близость на самом деле никуда не девается, приводит к облегчению.


*) Припёрся Ло. Я рад его видеть, девчонки тоже. У него интересные наблюдения относительно глубоких воспоминаний. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], а сейчас, спустя полтора месяца после последней встречи, оказалось, что за это время у них что-то словно вызрело, выстроилось друг к другу. Такое бывает. Изредка вспоминаешь о человеке, время идёт, и что-то в самой глубине определяется, зреет – к нему или от него, и когда встречаешься, что удивляешься тому, что отношение к этому человеку оказывается вполне определённым, словно выстроенным на прочном фундаменте анализа и наблюдений. Слабая приязнь может смениться на стойкое отстранение или наоборот.

Приятно смотреть на их тела. Очень возбуждает наблюдать, как [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] медленно садится попкой на его хуй, аккуратно, прочувствовав каждый момент, каждый сантиметр. У Ло хуй потоньше моего и примерно такой же длины, так что ей очень легко садиться на него, легко наслаждаться ощущениями постепенно проникающего вглубь горячего упругого нежного хуя. Возникает сильная нежность, когда я целую мордочку любимой девочки, сидящей на хуе, ёрзающей попкой и подходящей к оргазму. Семь секунд наслоения кристалла. Действительно, он никак иначе и не может начать строиться, кроме как хаотическим образом. Сейчас нежность, потом чувство красоты или зов, потом предвкушение или упорство – как придётся, как сложится. Сейчас в моём кристалле прибавился тончайший слой нежности. Теперь, если информатор меня увидит, он уже не назовёт меня «пустым». Хотя, конечно, это только начало.

Мы спали втроём. У Клэр было что-то там такое интересное, и она легла спать позже и одна. Рано утром, ещё до рассвета, я наполовину проснулся от игривого шёпота [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], и спустя минуту загадочного шебуршания за моей спиной я почувствовал сначала её лапки, раздвигающие мою попку, а затем - прикосновение горячего и упругого хуя. Ни с чем не сравнимое ощущение, когда к твоей дырочке прикасается упругий хуй и начинает понемногу давить, напирать, и твоя полусонная попка легко поддаётся ему. Затем - момент, когда головка проскальзывает внутрь, и потом уже весь хуй плавно входит очень глубоко. Приятно вот так валяться в полусне, когда [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] плотно прижимается к твоей попке и его горячий хуй в тебе. Он то немного подрагивает, пульсирует без движения, то начинает плавно двигаться, время от времени упираясь в очень приятное место внутри, и наслаждение, острое и наполненное совершенно необычными оттенками, которые никогда не испытаешь, когда сам кого-то трахаешь, растекается по животу, ляжкам. Оно особенно вязкое, тягучее и излучающее, и я немного завидую [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], ведь она может испытывать это и чаще и сильнее и глубже. Мой хуй то встаёт до состояния полного напряжения, то, наоборот, полностью расслабляется, но наслаждение остаётся таким же глубоким и интенсивным независимо от этого. Иногда возникает всплеск удивления от того, что есть такое необычайно приятное сексуальное наслаждение, а хуй при этом как бы совершенно не при чём. Непривычно.

[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] перевалилась ко мне, и мы валяемся и целуемся, пока Ло трахает мою попку.


*) За горизонтом событий – целый мир. Сейчас я вижу, воспринимаю только фрагменты, я дотягиваюсь только до редких, эпизодических проблесков этого мира, и даже при этом возникает затапливающее восхищение и предвосхищение, когда до меня доходит со всей этой непреодолимой ясностью – там бездна. Бездна того, что есть человек, и о чём живущие сейчас люди не знают и никогда не узнают, и даже не смогут вообразить.

Начинаю иногда чувствовать себя Карлом Линнеем, которому предстоит всё это классифицировать, исследовать. С классификацией озарённых восприятий есть сложности. Их, оказывается, много – гораздо больше, чем я мог поначалу себе представить. И я далеко не всегда могу различить – то, что я, например, называю упорством или чувством тайны – это составное восприятие или элементарное? Эмили немного упростила задачу – притащила схему кластеров озарённых восприятий. Информатор дал её ей, чтобы мы могли попользоваться, когда и если это станет актуальным. Удобно. Интересно видеть перед собой большую схему озарённых восприятий с их краткими описаниями и взаимосвязями с «физическими переживаниями» или «озарёнными ощущениями» - ощущениями, которые возникают попутно с озарёнными восприятиями и сами по себе являются чрезвычайно приятными, оживляющими, трансформирующими.

Интересно, что выделены в отдельные восприятия те или иные качества одних и тех же, вроде бы, восприятий. В самом деле – пронзительная нежность переживается совершенно иначе, чем магнетичная или всеохватная. Удобно их разделять.

Насчет индивидуальных восприятий и их аккордов – я плюнул. Придёт опыт, придёт и ясность.


*) Некоторые события вообще выпадают изо всех схем и представлений. Несколько дней назад во время засыпания я «выкатился» влево из своего тела. Осознание было идеальным. Вообще я стал относиться к этому как к чему-то естественному. Вычищение из себя негативных эмоций, даже мелких, а также наслоения кристалла – всё это в самом деле приводит к тому, что возникают новые эффекты. Удобно, как и в физике, подвести под это базу гипотезы о некоей «энергии», которая накапливается, и в условиях, когда не тратится на простое и тупое выплескивание в оргазмы или негативные эмоции, ищет свои выходы в новых переживаниях. Удобно представлять и аналогию шарика, который всё это время валялся в ямке и катиться ему было некуда. Получив дополнительную потенциальную энергию он из ямки выскакивает и обнаруживает, что вокруг – более просторная ямка, где можно кататься и носиться по безбрежным пространствам. Но и из этой ямки можно вынырнуть дальше. Где предел?

Выкатившись из тела, я хотел позвать Машу или Клэр, но, естественно, звать было нечем – моё физическое тело осталось в стороне и даже словно отъехало дальше, чем оно должно было быть. И в этот момент случилось нечто новое: высоко в небе, которое я каким-то образом ясно видел, появился сияющий золотистый шар и стал, увеличиваясь в размерах, с огромной скоростью падать на меня. На несколько секунд он завис надо мною, имея размер футбольного мяча, а затем упал и вошёл прямо в меня. В этот момент я потерял сознание. Что это было? Что будет дальше?


*) Детских воспоминаний становится больше, но в основном это мелкие фрагменты, которые, казалось бы, навеки должны были испариться из моего сознания. Ниша в каменной стене садика, где я играл. Пыль внутри, паутина, я вижу это так отчетливо, словно смотрю туда прямо сейчас. Двухлетняя девочка, разгребающая землю под кустом – я отчетливо вижу и этот куст и эту часть земли под ним. Она показывает мне «секретик»: фантик от конфеты под стеклом. Я смотрю на него и мне немного смешно. Я намного старше этой девочки, мне уже три, и я понимаю, что это немного глупо, играть вот в такие секретики, и мне смешна её серьезность, но она ведь ещё маленькая, мне не хочется её расстраивать, она красивая и у неё красивая [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]… для меня это немного новое – испытывать чувство красоты от [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], и это не просто чувство красоты, это что-то ещё. Я тоже делаю серьезное лицо, и снова смотрю на «секретик», и вдруг испытываю короткий всплеск чего-то, возможно чувства тайны. А теперь я это помню. А тогда я смотрел на этот фантик и впереди была вся жизнь, представить которую я даже и не смог бы. Словно что-то соединилось между мною и… мною.

Воспоминания наваливаются, одно, другое, десятое, сотое. Я не хочу их записывать, не вижу смысла, не хочу тормозить сам процесс всплывания воспоминаний, да и зачем? Копить мне их незачем. Когда я их вспоминаю, они уже тут, со мной, они уже не уходят. Но я очень ясно понимаю, что это – следствие того, что у меня много энергии. И сама эта ясность – следствие того, что у меня много энергии. Энергия уйдет – уйдут и воспоминания, и никакие записи не помогут – останется память чисто событийная, но не это ценно в воспоминаниях – ценно воспоминание самого себя, своих состояний, чего-то такого, что составляет ядро моей личности. Ядро личности? Что это такое. Это что-то такое, что есть у человека с детства, когда ещё нет кристалла, но нет и яда, который выжигает всё напрочь. Каким будет человек, который сохранит с детства своё ядро неразрушенным и создаст вокруг него кристалл? Это будет особенный человек, - подсказывает мне ясность. Это будет цельный, красивый, мощный человек, которому будет естественно и легко доступно то, что мне теперь приходится добиваться с трудом.

Первый сильнейший всплеск сексуального возбуждения. Мне три года и рядом сидит девочка лет пяти. Я воспринимаю её как очень взрослую, но не «взрослую». Мир взрослых от нас оторван, он бесконечно далёк и бесконечно непонятен. Девочка болтает голыми ножками и во мне происходит нечто невероятное. Она не то, чтобы моя подружка, но я могу позволить себе взять её ножку в руки, и сразу после этого нестерпимо, непреодолимо хочется её поцеловать, и я подтаскиваю её к губам и целую. От ощущения её кожи на своих губах, от запаха лапок – снова мощный удар возбуждения. Девочка смотрит на меня изумлённо, потом её лицо вдруг краснеет от стыда. Я понимаю, что это стыд, я уже знаю, что это такое, и мне это не нравится, и я не понимаю – почему стыд? Это же так охуительно – целовать ножку девочке, я бы поцеловал её всю, но понимаю, что делать этого нельзя, взрослые будут недовольны.

Потом мы с ней же в подвале. Через маленькое окошко проникает свет, и когда глаза привыкают, оказывается очень даже светло. Мы играем в «доктора», причём каждый из нас понимает, что ни в какого доктора мы не играем, а просто хотим продолжить то, что было раньше, но это стыдно, и надо как-то оправдаться перед собой. Мне не стыдно, но я понимаю её чувства и помогаю ей, делая вид, что мы собираемся играть в доктора. [… этот фрагмент – 1 страница - запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Это поразительно. Я вырасту, и во мне проснётся что-то новое. Я отлично помню своё изумление от этой ясности, и тоже чувство тайны и чувство благодарности к своему телу и к телу этой девочки – благодарности за то, что благодаря им мы можем испытывать такие охуенные переживания.

Я прошу её поцеловать мои ножки. Она делает это, но по ней видно, что её это не возбуждает, что она ласкает меня скорее по-дружески, и ей приятно, что мне приятно. А мне пиздец как приятно… [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]… и я снова испытываю всплеск благодарности к ней за то, что она делает со мной, что она помогает мне испытывать наслаждение от влюбленности, нежности. Тогда я не знал этого слова «учить», но сейчас я понимаю, что именно это слово подходит к тому, что я испытывал – благодарность за то, что она учит меня, показывает то, до чего я бы сам не додумался. За то, что [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

Фрагмент за фрагментом. Сотни, может быть даже тысячи. Они обрушиваются на меня, как стерео-музыка – со всех сторон, запахи, чувства, зрительные образы, и свежесть – необычайная, непередаваемая свежесть бытия, когда вся жизнь впереди. Я давно и прочно забыл это поразительное чувство предвосхищения тем, что вся жизнь впереди. Я иногда задумываюсь об этом будущем, но что я могу представить себе, что могу вообразить? Что-то таинственное, что-то несущее в себе больше обещаний, чем я могу переварить. Вспоминая это, я привношу это сюда, в своё настоящее, и становлюсь живым.


*) Мне начинает это нравиться. Задача накопления энергии теперь уже далеко не так абстрактна, как раньше. Фрагментарных явлений становится больше, и они уже становятся значимой составной частью моей жизни, и я хочу, чтобы это продолжалось.


*) Удивительно, как много сексуальных и эротических воспоминаний из раннего детства, в два-три года в том числе, не говоря уже о том, что было позже. Сначала мне казалось, что это происходило именно со мной, что это такая моя особенность, но всё новые и новые воспоминания возникают и оказывается, что ничего подобного, это не какая-то моя специфическая особенность. Да, есть некоторые дети, сексуально апатичные и индифферентные, но они и в целом воспринимаются как тупые, тормознутые, и мы смеёмся над такими. Именно эти индифферентные и тормознутые оказываются как раз и наиболее агрессивными, обидчивыми, мстительными – я быстро заметил эту закономерность. Сейчас это кажется совершенно ясным: сексуальные переживания так резонируют с озаренными восприятиями, что вполне понятно, что тот, кто их лишен или в ком они задавлены, понёс огромную утрату в самой своей способности жить и наслаждаться жизнью, и он же более склонен к агрессии и тупости.

Мне шесть, мы в гостях, я заигрался с девочкой и уже очень хочу писать, несусь в туалет и с силой толкаю дверь. На унитазе сидит её мать, женщина лет тридцати. Я успеваю заметить её пухлые голые ляжки и что-то тёмное между ног. Удар сексуального возбуждения пополам со стыдом. Затем я годами вспоминаю эту историю, фантазирую, как я вошёл бы и стал бы целовать её охуенно пухлые ляжки, и дрочу с тех пор, как научился это делать. С этого момента взрослые женщины перестали быть просто далёкими взрослыми, а стали для меня объектом сексуальных фантазий. Я смотрю на них и представляю, какие у них пухлые белые ляжки, я любуюсь на их ножки и в своём воображении целую их, вылизываю каждый пальчик.

Нас всех убили, это какой-то пиздец. В нас раздавили, зарезали саму способность испытывать сексуальное наслаждение, открытость, нежность, щенячью радость, чувство тайны. И ведь давление на детскую сексуальность растет, а значит будут лавинообразно расти детские тяжелые психические расстройства. Поскольку самая активная фаза роста детской сексуальности приходится на период с шести до двенадцати лет, то именно в этом возрасте будет резкий рост депрессии, аутизма, неврозов, аффективных и даже панических расстройств. Но наиболее явно это будет проявляться в том, что, словно издеваясь, называют «синдромом дефицита внимания» и «синдром гиперактивности». Какой нахуй «дефицит внимания»? Детям нужно не это ебаное патологическое извращенное «внимание» - им нужно совсем другое «внимание» - им нужна нежность, ласка, в том числе и в первую очередь [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Какая нахуй «гиперактивность»? Дети хотят свободы, они задыхаются в созданной для них золотой или деревянной тюрьме, а их приговаривают «синдромом», ну и конечно «лечат»… сначала придавить человеку яйца, уничтожить, запретить проявления его природы, а когда природа начинает бунтовать, они начинают жаловаться на «гиперактивность» и долбить мозг ребенка разной отвратительной химией.

От этой ясности вспыхивает ненависть к тем, кто это делает, делал и будет делать несмотря ни на что, но ненависть – мой злейший враг, страшный яд, который убивает прежде всего меня самого. С этим придётся смириться, как смирился бы с человеческими жертвоприношениями современный ученый, попавший в племя каннибалов. Я в далёком прошлом, что тут можно изменить?


*) Наконец-то что-то сдвинулось с глубокими воспоминаниями. Сознание было довольно ясным и я понимал, что нахожусь в том самом особом сне, которые мы называем «глубокими воспоминаниями». Я понимал, что это Швабия, Тюбинген, XVIII век, где-то в районе восьмидесятых годов. Я образованный человек, врач, философ, теолог. Я провожу своё время с удовольствием, наслаждаясь прогулками, беседами, чтением книг. Мои теологические и философские изыскания толкают меня к таким выводам, которые вызывают глухое неодобрение у власть имущих и церковников, но мне до этого мало дела. В конце концов, я слишком мелкая сошка, чтобы они могли воспринимать меня всерьез, и вообще не лезу в политику. Все мои политические амбиции сводятся к тому, чтобы говорить везде и всюду о том, насколько благостно и ценно то состояние мира, какого давно не знала Швабия, и что надо поддерживать это состояние нейтралитета сколько можно дольше, занимаясь развитием своей страны.

Воспоминание фрагментарно. В один момент я гуляю по лесу среди вековых деревьев и наслаждаюсь и открывающимися видами на красивые холмы, и беседой с человеком, которого плохо сейчас помню – этот кусок сна протекает на фоне слабого осознания. Затем меня мгновенно перебрасывает в другой момент и здесь я совершенно чётко понимаю, что происходит: идёт «глубокое воспоминание». Я в комнате, за своим письменным столом. Рядом на стуле сидит симпатичный юноша и смотрит на меня с уважением, если не с обожанием. Я излагаю ему свои аргументы в пользу того, что религия вряд ли имеет под собой какие-то основания, которые стоит принимать всерьез. Это немного опасный разговор, но меня увлекает то, с каким вниманием и, я бы сказал, аппетитом он впитывает каждое мое слово. Я увлекаюсь и говорю всё больше и больше, всё более резко и открыто. Логика должна управлять людьми и государственным устройством. Логика и опыт должны лежать в основании всякой науки, не только химии. Возможно, мы найдем логику даже в том, что касается самого происхождения жизни и разума? Я знаю, как зовут юношу – Фридрих. Я знаю больше, надо просто немного остановиться. Я притормаживаю свою речь и в этот момент понимаю, что делаю то, о чём столько времени мечтал – я управляю глубоким сновидением, я меняю его сознательно. Пока что лишь в очень малом, лишь в том, что касается меня самого, но всё-таки. Я понимаю, что нет ни малейшего способа как-то впоследствии проверить – в самом ли деле была такая история и в самом ли деле она мною сейчас меняется, но сам процесс захватывает, увлекает. Как же его зовут? Фридрих… Нитхаммер, точно. Ему ещё нет двадцати. Это далеко не первый наш разговор. Он приходит ко мне, садится подле и слушает. Иногда он присоединяется ко мне в моих прогулках. Воспитанный в строгих религиозных убеждениях, он так и не стал убежденным протестантом, скорее наоборот – с каждым годом всё больше сомнений он высказывал вслед за мной в отношении религии и всё больше склонялся к чистой философии. Недавно он поступил-таки в богословскую семинарию-приют в Тюбингене, и только что взахлёб рассказывал о своём новом друге, Фридрихе Гёльдерлине. Похоже, у них возникло даже нечто большее, чем просто дружба, что совсем неудивительно для таких красивых мальчиков. Заметив его смущение в те моменты, когда речь заходила о его чувствах к другу, я захотел его подбодрить и объяснить, что человек должен быть выше религиозных тупых догматов, о чём мы столько раз говорили, и в этот момент произошло странное – серая плотная стена отделила меня от него, причем, очевидно, он этого не замечал. Произнеся несколько слов, я понял, что они попросту не достигают его ушей!

Возможно, в моём сознании произошел какой-то сбой из-за неопытности управления глубокими воспоминаниями? С трудом мне удалось вернуть ясность осознания, и стена исчезла. Фридрих говорил о философии Канта и о том, что хорошо бы как-нибудь перебраться в Йену, чтобы изучать её. У меня возник всплеск сожаления, что ему придётся уехать, и я открыл было рот, чтобы внушить ему мысль о том, что гораздо больше он сможет получить здесь, в Тюбингене, и снова меня с ним разделила серая стена.

В этом должен быть смысл. Что если именно здесь и проходит граница между доступным и запрещенным? Возможно ли, чтобы будущее защищало себя таким образом от тех критических изменений, которые я мог бы в него привнести своими экспериментами? Это может объясняться каким-нибудь универсальным образом, например – энергетическим барьером, который и воспринимался мною как стена серого тумана.

Задумавшись об этом, я остался в своём воспоминании, но переместившись в другой фрагмент. Теперь я гулял вдоль живописной речки. Вдалеке, в дымке, виднелись горы. Я осмотрелся и увидел, что одна из близлежащих улиц выглядит очень странно, я даже сначала не понял – в чём тут дело, и только подойдя поближе, я понял – она перегорожена всё той же серой стеной. Я попытался пройти сквозь неё, но это было совершенно невозможно. Запрещённая зона? Значит ли это, что если бы я прошёл туда сейчас, в моей жизни возникли бы такие обстоятельства, которые повлияли бы на дальнейший ход истории?

Но если есть барьер, всегда найдётся тот, кто захочет его преодолеть, разве это не закон, определяющий человеческую природу? Впрочем, скорость света тоже можно хотеть преодолеть. Это даст, возможно, мощный стимул для развития технологий, но ничего не изменит в том, что в нашем мире скорость света непреодолима. Так что конечно, я немедленно поймал себя на искушении начать пробовать серые стены на прочность, но меньше всего меня при этом заботили судьбы мира – уж мир сам как-нибудь о себе позаботится.


*) Сны!! Какой же я идиот, что не додумался раньше! Это ведь всё меняет.

Нет, это не меняет прямо-таки «всё», но во всяком случае это серьезный шаг вперёд в преодолении «абстрактной проблемы». Накопление энергии и активность в глубоких воспоминаниях – слишком абстрактная задача? Теперь уже не настолько…

Собственно говоря, я и не мог бы додуматься до этого прежде, чем не заметил одну очень характерную особенность своих детских воспоминаний. А эта особенность не могла проявиться раньше. Видимо, в первую очередь всплывают вот такие эмоционально насыщенные воспоминания, которые я тут описывал, и ещё странно детализированные, причина проявления которых мне пока непонятна. И только теперь среди моих воспоминаний стали появляться… сны. Детские сны. Только сейчас я стал вспоминать и понимать, какое огромное значение для детей имеют их переживания в сновидениях. Во снах я влюблялся с такой самоотдачей и преданностью и нежностью, что не мог остановить слёзы отчаяния после пробуждения – отчаяния от расставания с любимой девочкой. Во снах я испытывал огромный спектр переживаний, что фактически это была часть моей жизни, неотъемлемая часть, когда я переживал, учился, узнавал, понимал. Годам к десяти начался резкий спад глубины жизни во снах, а потом и вовсе всё пришло к тому, что есть сейчас у каждого взрослого человека – к полному омертвлению снов. Но если дети так много учатся и переживают во снах, если для них жизнь в сновидении имеет такое огромное значение и оставляют такой глубокий след, как и у меня, то это ведь означает, что дорога к влиянию на них открыта – через трупы ничего не подозревающих воспитателей, которые их стараются раздавить. Пусть днём мать бьёт по рукам мальчика, который потрогал свою письку. Будет ли это оказывать для него такое раздавливающее влияние, если ночью во сне он влюбляется, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Не приведёт ли в таком случае это садистическое влияние взрослых к обратному эффекту?

Можно ли влиять на ребёнка в его сне? Выстраивая задачи по порядку, я бы задал другой вопрос – можно ли попадать в сон ребёнку? Осознание себя во сне и влияние на человека, с которым взаимодействуешь в своём сновидении, конечно возможно. Это же не прошлое, тут не может быть серых стен, всё открыто. Значит – попасть в сон ребёнка. Причём совершенно необязательно, чтобы это было адресное, направленное попадание. Какая разница, какого именно ребёнка спасти от жестокого раздавливания? Кроме того, время в осознанных сновидениях длится чрезвычайно долго по сравнению с «астрономическим» нашим временем бодрствования. Насколько именно долго, это ещё предстоит выяснить.

Понятно, что это скорее гипотеза, идея, но уж очень привлекательная. Конечно, на самом деле это не решает проблему абстрактности задачи накопления энергии, но кое-что улучшает в этом, особенно для того, кому доступны глубокие воспоминания и какая-то активность в них.


*) Реакция остальных снусмумриков на мою идею позитивная. Даже Ганс, старая флегма, перевозбудился и написал кучу эмоциональной ерунды:) Ну ничего, пусть… на Машу идея тоже произвела впечатление. И Эмили зашевелилась. Пусть шевелятся.


*) Ну что, похоже это оно… Я как-то и забыл, что рано или поздно это должно было произойти. Конечно, это всего лишь первый опыт, и кто знает, когда будут следующие и какими именно они будут, но сам факт того, что это наконец произошло, вызывает оптимизм. Всё, что я могу сделать сейчас, это написать краткий отчёт и выслать его… нет, не Альберту и не Робу. Если я когда-то и вернусь на Службу, то уж не с намёками и фрагментарными переживаниями. Для того, чтобы строить политику, требуется нечто более весомое, так что мой отчёт пока что пригодится только нашим.


«Вечером я просто валялся в кровати. Перед тем, как заснуть, возникло привычное чувство отделённости от тела, которое и предшествует отделению. Но в этот раз я не стал ни подниматься, ни выкатываться, а просто продолжал лежать в состоянии уже свершившейся отделённости. Отделённый, но не изменивший своё положение. В этот момент я понял, что надо мною, на высоте примерно полутора метров, находится объёмное сознающее существо. Я не воспринимал какой-то его формы или иных качеств. Всё, что я воспринимал, это то, что это существо обладает огромным, мощным осознанием, и что это осознание направлено на меня.

Возможно, для вас будет неприятным сюрпризом то, что я воспринимал это сознание как на порядок более мощное, чем я сам. Я не могу конкретизировать – какой именно смысл я вкладываю в термин «мощное», поскольку это просто слова, которые мне кажутся уместными для описания полученных впечатлений. И более того – само по себе наличие таких впечатлений даже еще не означает, по-видимому, что сознание этого существа в самом деле в каком-то смысле на порядок «мощнее» моего, но при этом надо учесть, что я говорю о прямом, непосредственном восприятии, а не о совокупности посредников, каждый из которых может ввести в заблуждение. То есть я не стал бы проводить параллель между тем, как влюбленный мальчик пялится на девочку и уверен, что она очень умна только потому, что очень красива, а очень красива только потому, что у неё такие длинные реснички. Поскольку речь идёт о непосредственном восприятии, которое я обозначаю как «восприятие существенно превосходящего уровня осознания», то я бы стал и исходить из того предположения, что некоторые возможности Странников значительно превосходят наши, по крайней мере пока мы находимся на своём уровне эволюции.

Восприятие его превосходства не сопровождалось чувством угрозы, что опять таки пока что ровным счетом нам ничего не говорит о том, существует ли она. Я не исключаю, что человек, не имея ровным счетом никакого опыта в данной области, просто не обладает развитым «иммунитетом», который предупреждал бы его об опасности.

С другой стороны, можно предположить, что в процессе своего зачатия и последующего развития человек не раз вступал в те или иные контакты с самыми разными сущностями, обладая очень гибкой психикой, о чём впоследствии забыл, как и многое другое. И если так, тогда отсутствие чувства угрозы может быть истолковано как позитивный знак.

Я не заметил ничего такого, что можно было бы интерпретировать как «действия» Странника. Но его пристальное внимание словно охватывало меня целиком, и создавалось такое впечатление, что он видит меня полностью и насквозь.

Не исключено также, что мы и раньше подвергались вниманию Странников, но не были в состоянии заметить это в силу недостаточного уровня энергии. Если это так, то дальнейшее накопление энергии приведёт к новым опытам и новой информации.

Если у Эмили есть возможность рассказать об этом опыте информатору, то предлагаю ей сделать это – может быть у него будут те или иные инструкции на этот счёт.»


Глава 10.


*) Можно сказать, что сейчас, месяц спустя, я испытываю некоторую растерянность, когда пробую систематизировать полученный опыт. Наверное, рано систематизировать. Надо просто продолжать действовать. Кое-что, тем не менее, становится определенным, и я это запишу. Надеюсь, вам это пригодится.

*) Первый, и, видимо, ключевой момент состоит в том, что Странник может демонстрировать поведение, которое можно обозначить как «заинтересованность в тебе», а может этого и не случится, и тогда, собственно, никакого опыта и не будет.

Вообще необходимо с самого начала определиться с тем, что все те термины, которые я буду использовать, имеют, разумеется, «очеловеченный» смысл, и надо об этом всегда помнить, чтобы не совершить глупые ошибки. Мне сейчас лень давать точные определения этих терминов, так как пока достаточно и этого описательного подхода. Из моих описаний и так будут ясны примерные значения этих терминов.

*) Итак, Странник проявил ко мне интерес и стал выходить на контакт. Со своей стороны я продолжал накапливать энергию, ну и проявил элементарную наблюдательность, заметив, что появлению Странника предшествует особый звук, раздающийся у меня в ушах. Это звук стука в дверь. При это я понимаю, что никто, естественно, нигде не стучит, но в голове, тем не менее, этот звук раздается совершенно отчетливо. Так он сообщает, что придет. Это может быть в любое время суток. Если это случается днем, то я просто знаю, что он где-то тут, и это, в общем, все. Если вечером, то я могу подождать его появления, отделившись от тела или просто в полудреме – этого достаточно, чтобы он сам, появившись, помог мне отделиться.

До меня быстро дошло, что коммуникация эта двусторонняя. «Позвать» его я могу следующим образом: во-первых, испытывая желание, предвкушение того, что я снова услышу стук, а во-вторых, как бы вслушиваться, вспоминать его звучание. Я исхожу из гипотезы, что Странник воспринимает это как призыв, и может появиться в период от нескольких минут до нескольких часов. Может и не появиться. Я предполагаю, что ему стало ясным, что его дневное появление ни к чему не ведет, если я не собираюсь поспать, так что теперь он и перестал приходить днем. Обычно я в течении дня несколько раз подзываю его, и он появляется вечером или ночью. Если он собирается прийти, он дает знать об этом с помощью «стука».

*) Следующий важный момент – довериться Страннику и позволить помощникам перетащить тебя в другую область осознания. Все это требует пояснения.

1. Доверие. У меня оно возникло с первой же встречи, но при этом я чувствовал, как словно бы тут рядом колышется океан дикого, животного, сметающего все на своем пути страха. Если я позволил бы ему прорваться, это был бы конец. Я уверен (об этих уверенностях я скажу позже), что способность удержать этот страх в его границах также зависит от уровня энергии. Я уверен, что если хоть раз позволить страху прорваться и затопить тебя, то потом преодолеть его будет крайне сложно.

Доверие тем сложнее испытывать, что, как я уже говорил, внимание Странника воспринимается как всепроникающее, а уровень его сознания (при том, что я затрудняюсь разъяснить этот термин) ощущается как на порядок более мощный.

2. Насколько я сейчас понимаю, Люди и Странники относятся к очень разным типам сознающих существ. Адекватная, осмысленная коммуникация между нами если и возможна, то лишь при условии, что мы оба осуществляем значительный «сдвиг» своего сознания. Термин «сдвиг» я разъяснить пока не могу даже себе, но из последующего кое-что прояснится. Мы можем… с известными оговорками (см. далее) общаться, если определенным образом осуществим изменение своего сознания. Можно провести аналогию с тем, как если бы встретились с такой формой жизни, которая требует температур в области минус ста градусов. Чтобы общаться без скафандров, нам пришлось бы очень тепло одеться и померзнуть, а им надо было бы попотеть с угрозой теплового удара. Поцелуй повлек бы за собой ожог и обморожение.

3. В силу того, что мы очень разные, на начальном этапе Страннику требуется содействие помощников, чтобы в такой степени изменить мое сознание, чтобы далее он смог бы меня «подцепить» своими силами. Я хочу описать, как это происходит у меня, при этом надо опять-таки иметь в виду, что если я говорю «вода», то это надо понимать, как «нечто, воспринимаемое мною как «вода» в измененном состоянии сознания».

Итак, отделившись от тела, я попадаю в область «выбора стихий». Фактически, я могу воспринять ручей или вулкан и т.д. Мне не известно – насколько широкий спектр «стихий» доступен мне или другому человеку, можно ли его расширять и т.д. На данный момент «ручей» очень удобен и приятен мне, и я всегда пользуюсь именно им. «Вулканом» я воспользовался только один раз.

Отделившись от тела я хочу увидеть ручей и вижу его. Сейчас это просто. я плюхаюсь в него и вижу, как по дну ползают существа, похожие по консистенции и расцветке на моллюсков тридакн (без раковин). Я опускаюсь на дно и сосредотачиваю на них свое внимание. Они каким-то образом «зацепляют» меня, а дальше происходит перетаскивание меня «вглубь». Для меня это выглядит так, словно я перемещен «вниз», «под землю», что и соответствует моему «перемещению» на другой уровень осознания. «Внизу» есть множество уровней, и чтобы начать общение со Странником, одного уровня недостаточно. Тридакны перемещают меня на первый уровень, причем мне не удается сохранить при этом сознание – я его теряю на время. Перемещаться с первого уровня на более низкие я могу уже самостоятельно, наверное, хотя до сих пор меня всегда сопровождали другие сущности, описать которых довольно сложно. Сознание при этом не теряется.

Во время спуска вниз, мое сознание формирует привычные и приятные мне образы на месте этих существ, и сам спуск также приобретает привычную мне форму. Выглядит это так, словно я спускаюсь по лестнице внутри пещеры, сопровождаемый симпатичными мальчиками и девочками. Механизм работы сознания в целом ясен: сталкиваясь с тем, чему нет аналогов, оно воссоздает приятные и привычные образы.

Можно провести аналогию с нашим зрением: мы видим лицо красивой девочки, хотя при рассматривании с помощью микроскопа увидим нечто иное.

Спустившись на несколько уровней, я достигаю такой степени сдвига осознания, что коммуникация со Странником наконец-то становится возможной. Для меня Странник предстает в образе девушки, находящейся в области яркого света. Мы можем с ней общаться напрямую, словами. К сожалению, я не вполне ясно осознаю себя в этом состоянии, и не могу до сих пор сформулировать ни одной ясной мысли, которые она мне говорит. Я воспринимаю ее вполне ясно в тот самый момент, когда она говорит. Я знаю, что ее мысли просты и логичны, но смысл их расплывается уже спустя десять-двадцать секунд после того, как меня начинает «поднимать обратно». Сначала ясные мысли замещаются довольно расплывчатыми символическими образами, а затем и это забывается. Я понимаю, что у меня не хватает энергии, чтобы запомнить ее слова. То, что она говорит, сводится к советам, предложениям провести определенные исследования, эксперименты в области моих восприятий. Я рассчитываю постепенно накопить энергию.

4. Угрозы со стороны существ и Странника я по-прежнему не ощущаю, скорее наоборот.

5. Проникновение через вулкан: я «увидел» перед собой вулкан, и на его склоне я также встретил существ-проводников, внешнего вида которых сейчас не помню. С их помощью я погрузился в жерло и проник далеко внутрь. Там меня встретил другой Странник. Его мое сознание облекло в форму мужчины лет сорока, сильного, энергичного и умного. Он рассказывал мне об устройстве этих уровней и чем-то еще. Мне не удалось сохранить ни единого фрагмента этой информации.

6. Можно предположить, что существует несколько Странников или несколько их разновидностей, различие между которыми мое сознание оформляет в виде разных «стихий» и образов.

7. Невозможно не провести параллель между моим опытом и религиозными конструкциями «ада», «кругов ада», а также персонажами разных «богов». Вполне можно допустить, что подобные опыты спонтанно или под влиянием наркотиков случались с другими людьми. Странника «из ручья» легко стали воспринимать как «бога ручья» и так далее. Происхождение политеизма, свойственного примитивным языческим культам, вполне возможно из этого источника. Далее политические соображения привели к монотеизму.

8. Использование наркотиков для получения этого опыта равносильно прыжку с крыши ради испытания ощущения свободного полета. Это тоже относится к области прямой ясности. Наркотики дадут острые впечатления ценой разрушения личности, отняв всю энергию и лишив последнего шанса. Путь к эволюции лежит не через самоубийство и дезинтеграцию личности, а через накопление энергии путем устранения негативных эмоций и тупости, культивирования озаренных восприятий и радостных желаний, через наслоение кристалла. Критериями накопления энергии являются рост насыщенности жизни, расширение спектра озаренных восприятий, и так далее.

Закончив на этом свой отчет, я выслал его всем, включая Машу (пусть читает), и пожалел о том, что не могу выслать его в Службу. На мой взгляд, ничего полезного из этого бы не вышло. Не сейчас.

Свое время в течении дня я проводил очень просто – на стройке своих вилл. Обычно я выкупал большой холм и строил там десяток вилл плюс общую инфраструктуру – бассейн, спортцентр, ресторан, обзорные площадки и вообще все, что придет в голову. Затем все это погружается в густой парк. От первого до последнего элемента я придумывал сам – от дизайна коттеджа до элементов парка, и это было приятным и интересным занятием, которое естественным образом сочеталось с накоплением энергии и опыта общения со Странником. Турист, который мог позволить себе жить в такой вилле, тратя около пятисот долларов в сутки, попадал в целый мир лабиринтов, неожиданных инсталляций в неожиданных местах, пещерок, водопадов, ручьев, разнообразных рощ, составленных из персиков или манго или бамбуков или акаций, берез, араукарий. Он мог посидеть на берегу лесного пруда или поваляться на песке на берегу в окружении пальм, полазать по скалам или залезть в гущу парка юрского периода, пробираясь меж широченных кустов лимонной травы высотой в метр, обходя нагромождения двухметровых валунов, забираясь по лесенкам на огромные деревья и обнаруживая в их густых кронах уютные микро-домики.

Мне нравится перемежать дикую растительность с необычными инсталляциями, создавая неповторимый контраст. Внутри своего коттеджа турист имел все элементы цивилизации: уникальный дизайн, огромные окна с живописным видом, кабинет, спальню, общий зал. Паровая кабина, сауна, джакузи… в общем, ты попадал в рай. Неудивительно, что рано или поздно виллы облюбовывались людьми, которые проводили здесь недели и даже месяцы, тем более, что меню ресторана насчитывало шестьсот позиций, и рецепт каждого блюда я доводил до совершенства сам.

Сейчас в моем списке элементов парка для строящегося комплекса вилл было уже больше двухсот позиций. Некоторые я придумывал сам, некоторые идеи заимствовал во время путешествий. Ты мог месяцами жить в такой вилле, и каждый день обнаруживать что-то новое на территории комплекса. Крупные элементы парка были нанесены на карту, но и элемент неожиданности я хотел сохранить, для чего уже после окончания строительства я запускал на территорию всех, кому было охота, и они придумывали какие-то мелкие элементы. В последнем комплексе, который был запущен три месяца назад, состоялось нашествие Маши, Клэр и Ло, так что парк пополнился сотнями элементов, часть из которых оказались неожиданными и для меня самого. Каждый комплекс вилл приобретал свою индивидуальность, и перемещаясь с континента на континент, ты получал и привычный комфорт и кучу новых впечатлений. В конце концов мне надоело извиняться за отсутствие свободных вилл, учитывая то, что моими клиентами были в основном очень известные и богатые люди, и я взял у Маши сто миллионов, одновременно запустив строительство пятидесяти комплексов по десять-двадцать вилл в каждом. Маша и Клэр тоже увлеклись этим занятием, поскольку тут было сколько угодно простора для идей в ландшафтном и архитектурном дизайнах, и можно было в любой момент вмешиваться в любой этап строительства или отползать в сторону, занимаясь своими делами.

Получилось идеальное сочетание внешних дел и внутренних исследований, что всем нам очень нравилось.

В этих конструкциях никогда не было никакого плана. Я придумывал что-то, затем добавлял что-нибудь еще и еще. Сначала я придумал идею скайлайна – тропа, шириной в два фута, огороженная перилами, и водруженная на колонны высотой в пять-шесть метров. Она петляла по всей общественной территории холма, проходя сквозь заросли сосен или бамбуков, мимо прудов и крон высоких пальм, образуя смотровые площадки и порой ныряя в искусственные пещеры. Затем к скайлайну добавилась подсветка, потом мне приходило в голову, что в одном месте можно над скайлайном пустить водопад, потом хотелось сделать ответвление в виде канатной лестницы, ведущей к хижине на дереве. Потом я вляпывал зеркальную пирамиду посреди горизонтально посаженных деревьев манго, а в другом месте густо сажал груши, и так далее, элемент за элементом, создавая уникальный и неповторимый парк.

Не меньше мне нравилось создавать инсталляции и внедрять их в уголки парка. Тут для творчества вообще не было предела, причем даже довольно простые конструкции в общем контексте были очень зрелищны. Например, десяток стекол, каждое в виде узкого прямоугольника высотой в два метра, ставятся вертикально параллельно друг другу, утапливаясь в цемент, поверх которого набросана мелкая галька. Казалось бы – очень просто и вряд ли будет зрелищно, но если рядом стоит скала, с которой течет ручеек, и если вокруг растут широколистные папоротники, и солнечные лучи, преломляясь, уходят в заросли роз, то даже такой простой элемент начинает выглядеть сказочно.

Используя режим видеоконференции, я, сидя на Окинаве, мог управлять постройками на всех пятидесяти стройплощадках. Получаса планирования было достаточно, чтобы создать одно-двухнедельный фронт работ. Конечно, многие ландшафтные и архитектурные элементы повторялись, но я не видел в этом проблемы или недостатка.

Прилетел Ганс, и я целый час водил его по холму, таская с места на место, делясь с ним идеями. Я понимаю, что трудно увидеть раздолбанный холм моими глазами – таким, каким он будет через два года, но Гансу все же удалось немного увлечься проектом. В конце концов ему захотелось построить паркурную площадку, и идея показалась мне здравой. Я выделил ему участок рядом со спортцентром, в котором была качалка, спа, борцовский и боксерский залы, и отдал проект паркурной площадки полностью на его усмотрение при условии, что наряду со сложными элементами, подходящими для нас, там будут и более простые, начиная с таких, которые будут по силам и столетним людям. Среди моих клиентов довольно много старых и очень старых, причем они по большей части отнюдь не сидят в дряхлости. Особенно это характерно для японцев и южнокорейцев, которые даже в столетнем возрасте с удовольствием занимаются на тренажерах. Ганс согласился, и я задумался о том, не сделать ли мне такую площадку в каждом комплексе. Еще я обдумывал идею сделать небольшой лапательный зоопарк, в котором некоторые птицы и животные свободно бы гуляли и их можно было бы тискать. Пока я склонялся к тому, что это может оказаться слишком хлопотно.

Ганс трудился довольно добро, и уже через три дня передо мной лежал проект паркурной площадки, привязанный к местному рельефу. Мы вместе спустились к строящемуся спортцентру, и я пытался себе представить, как все это будет увязано друг с другом, как вдруг с необычайной ясностью я вспомнил, что в моем контакте со Странником был еще один необычный момент, о котором я совершенно забыл.

Она предложила мне получить какие-то знания, и я согласился, но поскольку никаких знаний после этого мною получено не было, то не удивительно, что все это вылетело из моей головы. Однако было кое-что другое, что я списал на общую смутность своего сознания, а также на то, что общение воспринималось в основном не в форме линейного осмысленного дискурса в рамках определенного синтаксиса, а в форме символической, а значит – расплывчатой, допускающей разные трактовки. Так вот это другое было странными образами тонких веретенообразных объектов, которые летели ко мне, входили в меня и где-то внутри меня оставались.

Сейчас я совершенно ясно это вспомнил, потому что прямо в данную минуту где-то внутри меня возник удивительно ясный образ разворачивающегося веретена, при этом возникла исчерпывающая ясность в отношении одного аспекта моего взаимодействием со Странником. Получается, что Странник все-таки дал мне знания! Какие еще знания есть во мне, и при каких условиях они вскроются? Это оставалось совершенно неясным. Но сам факт того, что мое общение со Странником все же оказалось предметным, меня просто ошеломило. Оказывается, я так до конца и не верил в это. Но теперь для сомнений уже не оставалось места, так как я в самом деле получил определенные знания, которыми теперь обладаю. Еще, конечно, нужно было их проверить практически, но у меня не было сомнений в их адекватности, тем более, что они очень логично встраивались в мою текущую систему представлений.

Все это я вывалил Гансу и обнаружил, что он почему-то не разделяет моих восторгов. С весьма задумчивым видом он отложил в сторону планы паркурной зоны, уселся на траву и принялся очень сосредоточенно покусывать травинку. Видимо, сказанное мною каким-то образом совместилось с чем-то, чего я не знал, и судя по выражению его лица, ситуация была довольно запутанной. Меня это удивило, так как насколько мне было известно, у Ганса не было пока что определенного опыта со Странниками в силу того, что переход от накопления багрянца к наслоению кристалла давался ему непросто.

- Что-то не так? – наконец не выдержал я.

Ганс слегка поджал губы и очень по-доброму посмотрел на меня, так что я посерьезнел.

- Как ты был наивным, так и остался, Макс, - наконец произнес он. Кто-то кроме тебя имеет контакт со Странниками?

- Насколько мне известно, нет…

- Отсюда ничего не следует? – вкрадчиво поинтересовался он.

Я задумался. Имеет ли он в виду то, о чем я подумал?... Не хотелось бы, но…

- Ганс, не хочешь ли ты сказать, что это выглядит подозрительно?

- Кому как…

- Ясно. И кому же?

- Ну…, - Ганс прилег, облокотившись на локоть, и взял очередную травинку.

- Ясно. Значит Эмили.

- Что ты знаешь о ней, Макс?

- Очень мало… а что?

- Она ведь не всегда была такой, какая сейчас. У нее было прошлое. У нее есть прошлое!

Я насторожился. Совершенно исключено, чтобы он знал что-то о Службе, но что тогда он имеет в виду?

- Ты что-нибудь знаешь о том, каким она была человеком до того, как заинтересовалась накоплением багрянца?

- Да, она рассказывала, Ло рассказывал, Клэр…

- Хорошо, хорошо, а до этого?

- Нет, - я пожал плечами. – А что?

- Похоже, это будет долгий разговор, - с каким-то сожалением и едва уловимой гримасой недовольства произнес он и покачал головой.

- Но если это необходимо, то почему бы и нет?

- Необходимо… кто же знает, необходимо или нет… я даже не знаю с чего начать… ну вот сколько ей лет?

- Восемьдесят семь.

- Значит, когда она родилась? До второй мировой или после?

- Ого! Вторая мировая :), - рассмеялся я. – Я как-то не думал об этом… ну до.

- Когда война кончилась, был ведь страшный бардак, да?

- Ну, конечно, - согласился я. – Союзники готовы начать новую войну, уже друг с другом, Фултонская речь Черчилля, в которой он открыто называет Советский Союз врагом рода человеческого…

- Вот это очень хорошо, что ты читал Фултонскую речь, - вставил Ганс. – Но были ли это только речи, или за ними стояли какие-то действия?

Я пожал плечами, так как представлял себе все это довольно смутно.

- Мне придется прочесть тебе небольшую лекцию на эту тему, если ты хочешь понимать происходящее.

- Подожди, - остановил я его. – Ты должен прочесть мне небольшую лекцию о послевоенной политике, чтобы я смог понять… происходящее сейчас??

- Вот именно.

- И это имеет отношение к Эмили?

- Самое непосредственное.

Да, Ганс умел удивлять…

- Хорошо… сейчас…

Я позвонил управляющему и дал ему пару текущих указаний, сказав не беспокоить, после чего жестом предложил Гансу начинать.

- Сотрудничество с русскими во второй мировой было для англо-американцев чем-то вроде вынужденного военного союза с дьяволом, поэтому неудивительно, что по мере того, как немцы уступали, и по мере того, как война шла к концу, европейцы и американцы вынужденно задумывались о том, какой будет следующая война, и мысли эти были невеселыми. Чертовски окрепшие и опытные советские войска перли в Европу, и ни для кого не было секретом, что сладчайшей мечтой коммунистов было завоевание всей Европы, а желательно и мира. Они, собственно, никогда и не скрывали того, что их цель – распространение коммунизма по всему миру, и того, что в окружении капиталистических стран коммунизму не выжить. Оно и понятно – только создав концлагерь во всем мире они создали бы условия, при которых убежать из коммунизма было бы некуда, и перенять идеи свободной личности, свободной экономики было бы неоткуда. У счастью, решение этой жуткой проблемы пришло оттуда, откуда его не ждали. Когда Эйнштейн написал Рузвельту письмо о том, что немцы пытаются расщепить атом, и что американцам надо срочно заняться тем же, его вежливо поблагодарили, а письмо положили в ящик. Эйнштейн не оставил своих попыток, и в конце концов добился своего. Как известно, Оппенгеймер и его команда бомбу-таки построили. И сбросили на японцев, дабы заставить тех капитулировать. Не помогло. Тогда после первой, плутониевой, в ход пошла вторая, урановая. Помогло. Японцы капитулировали, правда до сих пор не выразили своей благодарности американцам, и вот мы сейчас на Окинаве, и представь себе, что мы предложим японцам поблагодарить американцев за обе эти бомбы, что будет?

- Выкинут нас нахер из Японии.

- Вот именно. Между тем, если бы вместо этих двух бомб состоялась бы обычная войсковая операция высадки американцев на японские острова, то погибло бы не сто тысяч и не двести, а четыре-шесть миллионов японцев, ну и пол-миллиона американцев заодно… уж это подсчитать было легко, опыта было предостаточно.

- А загрязнение территории…?

- Чем! – Удивленно воскликнул Ганс. – Жалким килограммом урана? Вот когда рванул Чернобыль, и в воздух поднялись тонны!... вот это было да… ну вот, взорвалась бомба. В Японии. А что это означало для Сталина?

- Это означало… полный пиздец его планам «освобождения» Европы.

- Вот именно. Мир был спасен, а Сталин испытал глубочайшее разочарование в своей жизни – второе после того, когда он понял, что его советские подданные миллионами бросают оружие, сдаются в плен и встречают немцев как освободителей. Поэтому на парад победы старик не пошел, а тихо хоронил мечты коммунистов. И раз Сталина остановили, то и третью мировую начинать не стали – все равно это было бы ужасной безрезультатной мясорубкой, да еще и после шести лет только что закончившейся мясорубки…

Ганс сделал паузу. Понятно, что говорить на эту тему он мог бы часами, и я прямо-таки видел сожаление на его лице от того, что приходится остановиться.

- Тем не менее, приготовления все же вплоть до 1946 года были. Собирали объединенную армию американцев, англичан, французов и …

Он вопросительно посмотрел на меня.

- Немцев??

- Разумеется немцев, - кивнул он. – Около двадцати немецких дивизий было укомплектовано и готово снова начать войну на восточном фронте. Но, идея была признана неосуществимой и война на этом завершилась. Но история пошла дальше. Каждый хотел урвать, что мог. Как известно, русские заполучили в частности, ракетные технологии, разработанные гениальным фон Брауном, что и позволило им послать Гагарина. Американцы ухватили приз побольше – самого фон Брауна, что и позволило им послать людей на Луну. Это то, что хорошо известно. Но многое осталось в тайне. Многое превратилось в легенды, но ясно одно – то ценное, что победители нашли в Германии, они постарались прибрать к рукам. Русских больше интересовали шмотки, американцев – технологии. Немаловажно и то, что немцы изо всех сил создавали проблемы для восточных варваров, и максимально искали сотрудничества с Западом.

- И все это как-то связано с Эмили? – аккуратно вернул я его в нужное мне русло.

- Эмили… бардак после войны полный был, говоришь?

- Полный, - согласился я.

- Значит, легко было в новых документах поставить себе любой возраст? Особенно если ты человек, в котором заинтересованы некие силы.

- Хм… ты хочешь сказать, что… что Эмили не 87 лет? Что она…

- Значительно старше, - кивнул Ганс. – Если во время войны ты был несовершеннолетним подростком, то какой с тебя спрос? Пинок под жопу и вали отсюда.

- А если тебе тридцать…

- Вот тогда тебя ждет денацификация, - кивнул Ганс. – Будут копать. И в подмышку заглянут…

- Что?? – тут я уже совершенно охуел.

- Господи, Макс, что за священный трепет?

- Эмили служила в СС??

- Тебя это так удивляет, словно ты узнал, что она родом с Марса… да сотни тысяч служили в СС. По большей части это были просто элитные войска. Некоторые привлекались к охране концлагерей, откуда и пошло это клеймо «он служил в СС». И еще в СС были особые, элитные подразделения, где люди занимались порой очень странными, необычными вещами. Всем сейчас известно о мистической стороне этого дела, об увлечении эзотерикой, об экспедиции в Тибет… только все это пена, а занимались они, в том числе и… догадайся чем.

Если бы я уже не лежал, то сел бы. Это не укладывалось в голове. Эмили была первым директором Службы. Служба создана где-то в послевоенные годы. Эмили работала в СС и занималась… тем же, чем мы занимаемся сейчас. Значит, союзники получили и документы, и сотрудников. После войны было не этого, и их просто придержали поближе. А потом разобрались… и запустили проект заново.

Кирпичики выстроились в цельную картину, но белых пятен было еще много. Знает ли Ганс о Службе? Кто такой этот информатор? Вот это самое интересное.

- Кто тогда этот информатор, Ганс?

- Честно, не знаю. Эмили наверное знает. Лично я думаю, что он из тех, кто оказался союзникам просто не по зубам, и они решили, что лучше иметь его в качестве консультанта, чем вообще потерять.

- А что было с Эмили? – как бы попутно поинтересовался я.

- Тоже не знаю. Я думаю, что она так или иначе участвовала в какой-нибудь программе НАСА или НАТО… она вряд ли расскажет, да я и не думаю, что там что-то серьезное. Типа внешнего консультанта. Может быть ей раз в год задают какой-нибудь вопрос… я не знаю, Макс.

Ну что ж, значит о Службе он не знает. Но что же такое эта Служба, я уже теперь не знаю и сам.

- Есть о чем подумать, Макс, да?

Он поймал меня. В тот момент растерянности он меня поймал. Хитрожопый… почему Эмили не взяла его на Службу?...

- Знаешь больше, чем говоришь, Макс? – продолжая просверливать меня взглядом, продолжал он. – Ладно, можешь не говорить…

он махнул рукой и о чем-то задумался, но задуматься больше причин было у меня. Надо сопоставить все еще раз. Значит, началось все еще до второй мировой. В недрах СС было создано спецподразделение, секретность которого была на порядок круче «Анэнэрбе». Эмили оттуда. Информатор оттуда. Затем все разнесли, но англо-американцы успели кое-кого прибрать к рукам. Затем они начали свой проект, поставив во главе тех, кто в вопросе разбирается – Эмили. Альберт, возможно, из той же команды, из СС? Почему-то это мне кажется маловероятным. К тому же фон Брауну очевидно были приставлены умные люди – присматривать. Альберт и его предшественники – тоже. Блин… разумеется это именно так, ведь Альберту около пятидесяти, и никак не сто… Но вот что важно… Предыдущая команда, выходит, отчасти сохранилась. Кроме Эмили и информатора есть кто-то еще? Если она сохранилась, то между ними должны были остаться, как бы сказать, узы близости. Работая на Службу, Эмили не могла отрезать от себя прошлое, да и были ли в этом заинтересованы те, кто создал, а точнее возродил, Службу? Если есть старая группа, то есть и групповые интересы. В какой степени эти интересы совпадают с целями Службы? Далее… покинув Службу, Эмили создает новую группу. Теперь мы уже имеем три группы. Все чертовски запутано.

- Ганс, вернемся к началу. Что там ко мне у Эмили? Какие у нее подозрения? Почему она сама… она прислала тебя ко мне, чтобы что-то проверить? – дошло до меня наконец. – Я прав? Что именно?

- Я скажу тебе, что именно она попросила меня проверить, - наконец произнес он. – Но неужели тебе самому не ясно? Ты ведь умный парень, Макс?

Наши взгляды встретились, и мне стало понятно, почему он задает этот вопрос. Для чего бы Эмили его ни прислала, в чем бы она ни попросила его разобраться, цели своей он пока не достиг, поэтому и вытаскивает меня на этот разговор. Отсюда – два варианта. Помочь ему или начать игру… с какими целями? Цель игры может быть только одна в условиях, когда я сам ничего не понимаю – запутать его, так чтобы мы все оказались в равных условиях ничегонепонимания. Но это имеет смысл лишь в том случае, если бы я пришел к выводу, что они играют против меня, и что у нас разные интересы, а в этом я как раз отнюдь не был уверен. Если бы Ганс был не столь отстранен, если бы он помог мне помочь ему… тогда я или заметил бы фальшь и отстранился, или фальши бы не обнаружил, и тогда по-прежнему мог считать, что мы заодно. Мне надо было, чтобы Ганс как-то себя проявил, и я решил пойти напролом.

- Мне нужна твоя помощь.

- Помощь? – удивился он. – Что ты имеешь в виду?

- Попроси меня помочь тебе. У тебя есть задача, и ты не понимаешь, как ее решить. Попроси меня помочь тебе.

Он задумался. В самом этом факте, что он задумался, не было ничего подозрительного. Конечно, он хотел понять – что это мне даст, и довольно быстро он это понял.

- Ясно, Макс. Я понял, чего ты хочешь. Я клянусь тебе, у меня нет задних мыслей. Я и ты – мы члены одной команды, я обещаю тебе. Ты хотел это услышать, ну вот я говорю это, и я знаю, что у тебя чистый слух, я знаю, что ты мне поэтому поверишь. Ну так что?

- Ну что... Ганс, а чего ты хочешь? Понять, не превращаюсь ли я в зеленого человечка? Я открываю новые возможности человека. Человека, понимаешь? Наслоение кристалла доступно каждому, кто искренне этого хочет, кто не хочет травиться разным дерьмом в виде злости, тупости и жалости к себе, тупому и сирому. В вонючих зеленых человечков нас превращают не интенсивные озареные восприятия, а именно тупость и негативные эмоции. Разве это не ясно?

- Ясно. Это всем совершенно ясно, но контакты со Странниками – это новый шаг, большой шаг вперед, и мы опасаемся, не начал ли ты играть за новую команду, пусть даже при этом ты руководствуешься совершенно гуманными, совершенно прекрасными идеями об эволюции человека, идеями о... сверхчеловеке... понимаешь?

До меня стало доходить.

- Эмили боится остаться на обочине в качестве недочеловека?

- У нее была возможность увидеть, к чему привели прекрасные идеи создания сверхчеловечества, Макс...

- Те идеи не были прекрасными, - возразил я. – Те идеи были тупым расизмом.

- Да, несомненно. Но их авторам они казались прекрасными...

- Черт возьми, ну и что? Мы теперь должны отказаться от эволюции только потому, что какие-то люди раньше устраивали концлагеря, опираясь на идеи фашизма, расизма, коммунизма и прочего говна??

- Да нет же, Макс, нет. Никто не говорит об этом. Но мы хотим быть уверенными в том, что человек, который эволюционирует и превращается в сверхчеловека, не перестает быть человеком, не превращается в очередного фюрера или генсека в своих мечтах. Мы просто хотим быть в этом уверены.

Я пожал плечами и тоже сунул в рот травинку.

- Хорошо, убеждайтесь, проверяйте... лично я ничего доказывать не хочу. Мои оценки людей, которые варятся в догматизме, тупости и злости, были и будут очень резки, но если кто-нибудь из них захочет поднять голову перестать быть недочеловеком, то всё, что я испытываю, это мощное, открытое желание помочь ему, дать совет, дать ему возможность вырасти, добраться до глубоких переживаний. Означает ли это, что я остаюсь человеком? Я думаю, что да. Но сентиментальных и слюнявых сочувствований тем, кто выбирает быть религиозным фанатиком или злобным ревнивым карликом, от меня не будет. Я буду в оппозиции к таким людям, я буду бороться с ними цивилизованными методами, и против садизма я буду противопоставлять свою волю, и свои знания, и свои умения, в том числе те, которые я почерпну у Странников.

- Можно ли назвать цивилизованными те методы, которые лежат далеко за пределами всего, что до сих пор известно цивилизации, Макс?

- Что ты имеешь в виду?

- Только то, что сказал, - Ганс развел руками, - «цивилизованными» они станут только тогда, когда будут признаны таковыми цивилизацией :)

- Предлагаешь подождать, пока этого не случится?

- Нет. Предлагаю просто вдумчиво пользоваться терминами. Ты можешь называть эти методы разумными или гуманными, но не цивилизованными. Мы вышли далеко за пределы того, что в рамках «цивилизованности». Так же питекантроп, который откажется убить соседа ради вкусной морковки, выйдет за пределы своей цивилизации.

- Ну хорошо, - сдался я. – Отстань, я понял, понял, согласен. Что ты доложишь Эмили?

- Что ты в полном порядке, и что я рекомендую ей оказывать тебе содействие.

- Я предпочел бы, чтобы содействие мне оказал информатор, - буркнул я.

- Возможно, что это как раз отчасти зависит и от Эмили, не так ли?

- Не знаю. Ганс, мне нужна практическая помощь. Я хочу реальной работы. Если ты хочешь знать, то перспектива погружаться в удивительные области сознания вместе со Странниками привлекает меня меньше, чем перспектива объявления войны тем садистам и маньякам, которые ежедневно калечат миллиард детей, раздавливая в них сексуальность и выращивая их них новых психопатов, садистов и маньяков. Остановить этот замкнутый круг, разорвать его, освободить пару поколений детей от этого варварства – вот эта задача захватывает меня гораздо больше, но решить ее... цивилизованными методами невозможно, потому что цивилизация стоит на защите этого варварства.

- Хочешь [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] миллиарду детей в осознанных сновидениях? – улыбнулся Ганс.

- Хочу. Хочу начать с сотни или тысячи, хочу научить их делать это с другими, хочу запустить цепную реакцию к свободе, но без Странников, я думаю, мне ничего не светит. Без тех знаний, что они, возможно, могут мне дать. Если группа Эмили что-то добыла в своих исследованиях, что позволит мне наладить более конструктивное взаимодействие со Странниками, то пусть придет и даст мне это. Пусть, блять, они начнут делать что-то полезное вместо того, чтобы оглядываться или проверять – не хочу ли я стать фюрером.

- Хочешь, чтобы и я письки лизал? – Всё с той же улыбкой поинтересовался он.

- Вообще хочу, да. Ганс, ну а что тебя удивляет?

- Нет, я просто спросил... я вот думаю, если человечество еще не доросло, то может быть это и значит, что еще рано?

- Боже, Ганс, - теперь уже рассмеялся я, - какие эпические мысли, какой вселенский размах. Человечество... рано... Если я могу спасти от психического уничтожения ту или иную пупсу, если могу сделать так, что десять или сто или тысяча детей вырастут нераздавленными, способными глубоко мыслить и чувствовать, то что мне в твоей философии?

- Я нисколько не возражаю, Макс, я согласен. Никакие размышления о судьбах человечества не могут остановить конкретные действия в поддержку конкретного симпатичного человека. Но я-то пока ничего не могу сделать.

- Ну как же не можешь... разве активное наслаивание кристалла не привлечет Странников? Разве это не даст тебе возможность принять активное участие в исследованиях? Знаешь, мне кажется, что дело не в том, что они питаются там какой-то энергией, которую берут от нас... ну может отчасти это так и есть, но главное, мне кажется, в том, что они нас всерьез начинают воспринимать, когда мы перестаем быть пустыми. И если они что-то от нас берут, то я этого не замечаю, и никакого ущерба не испытываю, а вот то, что жизнь моя стала насыщенней и интересней в результате контактов с ними, это факт. Так что... я даже надеюсь, что они что-то могут брать от меня, потому что это значит, что они будут больше заинтересованы в общении, будут больше давать. Вот бы только в точности понять, что именно их привлекает...

- Ну, пока что достаточно и того, что мы уже знаем, не так ли?

- Я бы так не сказал. Но за неимением лучшего... в любом случае наслаивание кристалла и накопление энергии – это очень интересно. Посмотрим... а что касается твоего плана паркурной площадки, то он хорош. Запускай, пусть делают, а там видно будет, может добавим что-нибудь, впишем в остальную инфраструктуру.


Стоило мне теперь ожидать визита Эмили? Наверное, но мной овладело такое спокойное безразличие. Есть два безразличия: первое, когда энергии мало, и уже не охота беспокоиться – будь что будет, все лучше чем ничего. Второе, когда жизнь очень насыщена, и тоже в целом безразлично, по какому руслу потекут события.

Я залез на верхнюю точку своего холма. Море, казалось, лежало очень близко, и сумасшедшие японцы еще не успели забетонировать берега. Вся Окинава уже была ими испоганена, но близлежащие острова еще сохраняли свой девственный вид, и я твердо был намерен не позволить им уничтожить побережье острова, где я купил себе холм. Я уже инициировал общественное движение за сохранение естественного обличия острова – без бетонирования побережья и русел речушек, без оборачивания холмов и рощиц рядами колючей проволоки. Если потребуется, я прибегну к тяжелой артиллерии, но пока что, кажется, я добьюсь своего и так.

Сидя на вершине холма, я ждал Странника. Среди знаний, полученных мною из «раскрывшихся веретенообразных тел», было и знание того, в каких формах Странник проявляется, когда приходит ко мне, когда я в нормальном состоянии бодрствования. И он пришел. Ком ветра диаметром с десяток метров. Вокруг – штиль или обычные порывы ветра, а внутри мощные потоки воздуха. Звук также совершенно не похожий на тот, который теоретически может быть от ветра. Он (или скорее она) был тут, и мне просто было это приятно, а затем я понял, что «просто приятно» - не совсем «просто», а по-особенному приятно, и вдруг – резкий всплеск яркого наслаждения. Новое наслоение в кристалле! Значит, гипотеза о том, что Странники просто потребляют что-то от нас, является как минимум половинчатой, так как в данном случае его присутствие дало мне возможность испытать это особое наслаждение, этот особый тип блаженства.

В течении нескольких минут я пытался определить, описать, идентифицировать это блаженство, и в конце концов решил, что самое точное, это обозначить его как «наслаждение существования», довольно необычный тип. Получается, что сейчас шло наслоение «существования». Интересно, это характерно в основном для Странников, или именно для этого Странника, или просто одно явление в ряду других, или как-то связано именно с этой формой контакта с ней?

Все эти вопросы я формулировал несколько формально, отвлеченно. Опыт покажет.


Периоды активной деятельности иногда сменяются периодами полного её отсутствия и отсутствия малейшего желания какой-либо деятельности. Раньше такие спады в желаниях меня тревожили, но сейчас я стал относиться к этому спокойнее, когда заметил, что насыщенность жизни при этом снижается несущественно, и что есть особое удовольствие от ничегонеделания. Иногда после завершения периода ничегонеделания я обнаруживал, что в совокупности желаний произошли существенные изменения, словно во время этой тишины происходила какая-то переоценка интересов и ценностей.

Именно в такой период времени мне на голову и свалилась Эмили, причем не одна. С ней был какой-то довольно старый мужчина, хотя и весьма энергичный и неглупый, как мне показалось. Я вяло поприветствовал из обоих, сидя в шезлонге у заросшего пруда, где они меня и обнаружили.

- Пойду-ка я покакаю…, меланхолично ответил я на приветствие Эмили. – Это займет минут десять, посидите тут… чудесный пруд, между прочим. Сейчас я научился делать пруды, производящие впечатление многолетней глухой заброшенности…

Сидя на унитазе, я неожиданно подвергся приступу очередных детских воспоминаний. Я был исключительно застенчивым, что иногда приводило к мучительным ситуациям. Например, я страшно стеснялся ходить в туалет, особенно какать, и когда мне приходилось жить в детских лагерях или лежать в больницах, я предпочитал откладывать покак на потом. Желательно – на ночь, когда все уже спят. Иногда я доводил себя даже до болезненных состояний. Причем откуда это всё взялось, я пока не вспомнил.

Вернувшись, я нашел их там же, и как и в начале, мне это было безразлично, и я снова завалился на шезлонг, равнодушно пялясь в небо.

- Это Фриц, - произнесла Эмили.

- О, Фриц! Чудесно. Зови меня Иваном, - отреагировал я.

- В прежние времена мы всех русских звали Иванами, - кивнул он. – Всех тех, с кем наши сталкивались на востоке.

- Тебе тоже довелось повоевать в СС?

- Поработать, - кивнул он. - Поработать в СС мне довелось, а повоевать – нет, зачем мне это… ты, как я погляжу, человек тихий, спокойный, ты меня поймешь. Зачем воевать?

- Ну как… территории, возврат того, что отняли у Германии после Первой Мировой, восстановление справедливости…, - вяло перечислял я.

- А, справедливость… ну, я не думаю, что её можно было добыть путем вторжения в Польшу, в СССР… знаешь, - размеренной интонацией продолжал он, - тогда все говорили о справедливости, и все были воодушевлены тем, сколько всего Гитлер сделал для воссоединения немецкого народа, варварски разделенного Версальским преступлением.

Его голос был вполне приятен, по голубому небу ползли редкие облачка, мне было хорошо, и я никуда не спешил, и мне было совершенно всё равно, слушать про Гитлера или Рамзеса, или вовсе не слушать.

- А поляки уперлись. Ни шагу назад. Не отдают Данциг, и всё тут, а ведь там немцы… А Гитлер напирает, и вроде как всем понятно, что Данциг надо отдавать немцам. И англичане, и американцы, и даже французы – все понимают, а поляки уперлись. А потом и вовсе – взяли и начали вторую мировую. Это сейчас у всех мозги промыты, а тогда всем было ясно, что войну начали поляки, ведь они ещё весной 39-го начали всеобщую мобилизацию, а законы военной науки просты – начало мобилизации, означает начало войны, ведь остановить мобилизацию, или, положим, провести её, а войну не начать – это невозможно. Это все понимали и понимают, ведь что такое «мобилизация»? Это же не просто солдатикам оружие раздать. Это – чудовищное напряжение для все страны, это полный перевод всей экономики, всей промышленности, транспорта… ну всего на военные рельсы. Провести мобилизацию и не начать войну – это полное самоубийство, это значит отбросить страну на десять лет назад, то есть стать отсталым и беспомощным. Всё это понимали, и у кого нашлись слова осуждения, когда Гитлер ударил первым? Да ни у кого, даже у союзников Польши, англичан и французов, поэтому Великобритания и Франция хотя формально войну Германии и объявили согласно своим договорам с Польшей, а ни одной пули не было ими выпущено, пока уже не стало слишком поздно, и Польша перестала существовать.

- Вот тогда, - интонация Фрица стала оживленной, - тогда я еще хотел воевать, потому что было за что, была ясная угроза польской оккупации, а этого, знаешь ли, не хотелось совершенно. А потом точно также всем стало ясно, что СССР нападет. Сосредоточение огромных, невиданных ранее масс войск, техники у самых границ не оставляло другого варианта, и вот тогда у здравомыслящих людей стало возникать недоумение – разве есть смысл повторять судьбу Наполеона? Всем было известно, что нет горючего, нет в общем почти ничего. Разумный человек превратил бы всю Польшу в сплошной оборонительный вал, и пусть русские ломают там шеи, как они сломали ее в Финляндии, как они ломали ее там, где немцы переходили в оборону. Но сомнения еще оставались, и исчезли уже после первого удара. Спустя месяц русской армии уже не было. Совсем не было. На освобожденных от коммунизма территориях немцев встречали с цветами. Вот тут и надо было остановиться, вгрызться в землю, построить на сто километров в глубину оборонительных сооружений. Но Гитлера понесло, и многим, если не всем, стало ясно, что это конец. Мне тоже это стало ясно, и я понял, что это не моя война. Так что не стрелял я ни в Иванов, ни в Джонов, ни в кого. Я работал, и Эмили работала, и вся наша команда работала, прекрасно понимая, что плоды этой работы достанутся не немцам. Мы с самого начала отдавали себе отчет в том, что придется рано или поздно обрывать концы, и готовились к этому, поэтому когда все стало разваливаться, мы уже имели и нужные контакты и пути отхода.

- Куда же вас унесло? – не выдержал я. – Все-таки мое любопытство проснулось помимо моей воли.

- В Чили. Частично в Чили, частично в США, а кое-кто подготовил для себя особый план отхода.

- И вам удалось сохранить все, что было исследовано?

- Да, все. После войны Эмили… ну ты знаешь, где она стала работать…

- А ты нет?

- А я нет.

- А зачем ты приехал сюда? – я постарался максимально неожиданно перевести тему, чтобы застать его врасплох и увидеть реакцию – ту первую, непосредственную реакцию растерянного и сбитого с толка человека, по которой иногда много чего можно увидеть.

И это мне удалось. На мгновение он утерял ход мысли, и сквозь черты его лица проступила озабоченность, но не злость, не страх разоблачения.

- Я приехал помочь, - наконец ответил он.

- Помочь? Ну… в общем я сейчас практически ничего не делаю… вот, в небо пялюсь.

- Мы думаем, Макс, - встряла Эмили, - что у нас есть кое что, что тебе пригодится. Ты забрался довольно далеко в своем общении со Странниками, и мы полагаем, что именно ты должен унаследовать то, что удалось добыть нам. Это не получил никто, - добавила она немного торжественно, - ни союзники, ни Служба.

Признаться, я был в самом деле несколько шокирован.

- Ты хочешь сказать, что…

- Я не передала эту информацию Службе, - повторила она. – Я честно исполняла свой контракт, но… но не более того. Это наши общие достижения – мои, Фрица…

- Информатора? – вставил я.

- Да, и его, и я не могла и не хотела единолично распоряжаться этим, и мы решили, что пока не время.

- А теперь – время?

Эмили хмыкнула и улыбнулась.

- И мне, и Фрицу уже хорошо так за сто. Это первое. Ты пробрался далеко, ты молод и энергичен, это второе.

Теперь уже хмыкнул я, представив, как «энергично» я сейчас смотрюсь со стороны.

- И третье, Макс, состоит в том, что ты нам нравишься и мы в тебя верим.

- Скажешь ему про четвертое? – полюбопытствовал Фриц.

- Ну… да, скажу. Четвертое тоже есть… сейчас… поэтому, Макс, мы передадим тебе свою информацию. Ты согласен?

- Да!

Я не думал ни секунды, и вся моя вялость куда-то испарилась. Я снова был собран, упруг и готов впитывать новые знания.

- Но прежде… о каком четвертом ты говорила?

Эмили переглянулась с Фрицем, словно не будучи вполне уверенной в том, что мне следует об этом говорить.

- Четвертое, и немаловажное состоит в том, Макс, что очень скоро ты станешь новым, третьим Директором.


Глава 11.


Равномерный стук колёс совершенно не мешал размышлять, даже наоборот. Мне вспомнился другой стук колёс, так похожий и всё же не похожий на этот – стук колёс синкансэна – сверхскоростного поезда-экспресса, уносящего меня из Кагосимы в Осаку. Конечно, можно было воспользоваться самолётом, но экспрессом было и интереснее, и неожиданнее, а неожиданность стала входить в мои планы… неожиданно:)

Прибыв в Осаку, я тут же вылетел оттуда в Харбин. Затем из Харбина перебрался в Хабаровск (вот уж совершенно неожиданное решение, не думал, что меня занесёт в эти края, в эту дикую страну). Посидев пару дней в Хабаровске, я, видимо, немножко сошел с ума, так как после этого оказался в Комсомольске-на-Амуре. Хрен кто меня будет искать в этой глуши. Но ведь это ещё не самая жопа? И вскоре я оказался в Ванино. Вот это уже самая жопа. Пожив и там несколько дней в гостинице, навевающей совершенно апокалиптические настроения (чем она мне и понравилась), я вернулся в Хабаровск. В какой бы гостинице какого города России я бы ни останавливался, спустя полчаса, от силы час раздавался телефонный звонок, и женский пропитый голос с интонацией, которая, видимо, полагалась эротической, интересовался – не хочу ли я провести время в компании очаровательных девушек. И каждый раз я, разумеется, хотел. Нет, я конечно не ожидал приятного секса. Я, собственно, вообще не ожидал ничего, что можно было бы назвать сексом, но чисто из любопытства, что ли, ради прикольных впечатлений… впрочем, среди того ужаса, который оказывался у меня в дверях спустя час после звонка и моего утвердительного ответа, иногда попадались и просто нормальные девушки, с которыми было вполне приятно потрахаться.

Я так и не уверился в том, что мой маршрут был достаточно зигзагообразен, и фантазия стала рисовать такие экзотические продолжения маршрута, как Февральск, Югорёнок и Галимый, но, проснувшись очередным утром в обнимку с девушкой, которая была вполне симпатичной и ласковой с вечера, а сейчас представлявшей собою аппарат, живущий единственной целью – напиться, и непременно вместе со мной, и не желающий более думать ни о чём другом (бутылка водки таинственным образом оказалась уже на столе), я понял, что если и в самом деле удалюсь в какой-нибудь Оймякон или Галимый, то, вполне вероятно, уже не вернусь оттуда живым, сожранный заживо хвалёным русским гостеприимством, который на поверку обычно оказывается около-алкогольным охуением, которое в любой момент и по любому поводу готово обернуться необузданной агрессией вплоть до мордобоя (цивилизованный вариант) или поножовщины (умеренно-нецивилизованный). Наверное, кому-то не понравится то, как я описываю русский народ? Я спорить не буду, о чём тут спорить? Просто садись и поезжай в Магаданскую или Тверскую область и поживи там. Может и понравится, у всех свои вкусы.

В результате здравых размышлений я снова перебрался в Китай, испытывая странное чувство облегчения, словно выбрался из мышеловки. Интересно, какой процент иностранных туристов испытывает те же чувства? В Китае я почувствовал себя находящимся среди отчасти цивилизованных людей, но лишь отчасти – в общем Китай мне никогда не нравился, и я стараюсь его избегать. Во-первых, потому, что по-английски там не понимают ни слова ни в международных аэропортах, ни в отелях, где, казалось бы, персонал мог бы выучить хотя бы десяток слов на английском языке. Кроме того, вездесущая сигаретная вонь, от которой невозможно спастись нигде, делает пребывание в Китае особенно неприятным. Возможно, полутора миллиарду китайцев всё равно, сколько десятков миллионов умрёт от рака лёгких, но я в их число входить не намерен. А может быть они думают, что тем, кто родился и вырос в удушливом смоге, курение уже не в силах повредить. Ну и черт с ними. Я, в общем-то, жить здесь не собираюсь.

Вылетев в Бангкок, я сел на поезд до Чианг-Рая, откуда планировал поехать на автобусе до Мэ-Сая и затем, перейдя границу с Лаосом, взять такси до Луанг-Прабанга, где и успокоиться на частной вилле, арендовав её для начала на несколько месяцев, а там видно будет.

«И хрен кто меня там найдёт», - предвкушал я под стук колёс тайского поезда. «И ведь до сих пор я не прочёл его письма!».

Да, раньше это было бы для меня совершенно немыслимо – взять такую гигантскую паузу в чтении письма, которое, очевидно, содержит информацию критической важности. Но с другой стороны, я просто следовал полученной инструкции… нет, даже не инструкции – совету. А ведь сейчас подходящее время, чтобы его прочесть, разве нет? Поезд только отошел, ехать всю ночь, делать нечего, настроение лирическое…

Я достал из своего мелкого рюкзака пакет, открыл его и заглянул внутрь. Пачка листов бумаги. Точнее даже две пачки. Я положил пакет рядом с собой и достал записку, которая прилагалась к нему. Записка была написана уверенным, сильным почерком на обычном, невзрачном листочке, вырванном из блокнота. Этот почерк мне был очень хорошо знаком – почерк Алекса. Но прежде чем я прочел содержимое записки, мой взгляд упал на подпись. Подписана она была числом 732. Это было очень давно, просто невообразимо давно, когда Алекс вводил меня, желторотого новичка, в курс дел, разъясняя мне те или иные протоколы. Как-то между делом он мне сказал, что есть ещё один протокол – только между нами двумя. Если я когда-то получу от него записку, которая будет содержать исключительно важную и требующую всей полноты внимания информацию, и если потребуется, чтобы я был совершенно точно уверен, что эта записка в самом деле от него, то он подпишет её этим числом.

И вот, спустя пару минут после того, как Эмили и Фриц решили сделать перерыв на обед и удалились в ресторан, предназначенный для питания будущих постояльцев моих вилл, а пока что кормящий меня самого и всех тех, кто участвует в постройке, охрана сообщила, что ко мне пришел некий мальчик и настоятельно требует меня самого, отказываясь говорить что либо ещё. Я вообще держусь довольно открыто, о чём охранникам известно, и у меня бывают довольно странные (особенно для японца) знакомства, поэтому мальчику не пришлось долго ждать. Я попросил Эмили и Фрица начинать ланч без меня и пошел посмотреть, чего хочет от меня мальчик и достаточно ли он симпатичен, чтобы поболтать с ним подольше, а может и не только поболтать:)

Мальчик оказался очень даже пупсовым, но мои мысли вскоре пошли совсем в другом направлении. Он протянул мне пакет и записку. Открыв её, я тут же и вперился взглядом в подпись 732, испытав лёгкий ступор. Содержание записки, впрочем, лишь усугубило это моё состояние.

Я снова раскрыл её и ещё раз, медленно, смакуя, прочёл.


«Крис, ситуация срочная и не терпит отлагательств. Я полагаю (некоторая доля здравого смысла, значительная доля осведомленности и неплохая доля работы квантового компьютера), что тебя посетит Эмили. Если она придёт одна, то эту записку и этот пакет тебе не передадут. Если же реализуется второй вариант (а я думаю, что будет именно так), и вместе с ней придёт некий старый человек, именующий себя, вероятно, Фрицем, то мальчик передаст тебе записку и пакет.

Крис, ты меня очень хорошо знаешь. Я надеюсь, что тогда, когда мы с тобой так тесно общались, я не был таким уж заносчивым недоступным старым пердуном, каким я себе иногда кажусь, и ты смог почувствовать во мне не только наставника, но и друга. Я надеюсь на это, потому что прямо сейчас я хочу от тебя странного, и очень прошу тебя последовать моему совету. Я хочу, чтобы ты немедленно, безо всяких приготовлений и отлагательств, исчез прямо сейчас. Я не сомневаюсь, что у тебя, согласно известному протоколу, есть для этого всё необходимое. Я учил тебя, и я знаю, что ты, будучи хорошим учеником, всегда имеешь пути отхода. Исчезни прямо сейчас. Появление Фрица в твоей жизни может означать очень серьезную угрозу для самого твоего существования. Я думаю, ты понимаешь, что со стороны Службы за тобой всегда был и есть присмотр, но и это теперь стало представлять угрозу. Давай сделаем так. Уходи прямо сейчас самым нелепым и непредсказуемым маршрутом. Фриц этого не может ожидать и он не готов. Эмили этого может ожидать, но она не может ожидать того, что вмешаюсь я – просто потому, что она не знает о моей роли в её жизни. Со своей стороны я прерву слежение за тобой со стороны Службы, и никто не сможет его восстановить (во всяком случае в ближайшее время), поэтому если ты выберешь достаточно причудливый маршрут, то исчезнешь для всех. И это очень важно.

В пакете, который сейчас передан тебе, находится довольно разнородная информация, которую можно свести к двум основным темам: 1) история нацистского оккультизма в той части, в которой она имеет отношение к работе Службы, и 2) некоторые факты о первых руководителях Службы и их важных связях. Изучение всего этого натолкнет тебя, вполне вероятно, на кое-какие мысли. Изучи эти материалы позже – когда у тебя будет лирическое настроение и достаточно свободного времени:) Я писал их постепенно, может быть для себя, может быть для тебя, думай как хочешь.

Если ты захочешь встретиться со мной, чтобы обсудить возникшие вопросы, то воспользуйся соответствующим протоколом - тем, который, как и эту подпись, знаем только мы двое.

732»


В тот момент, когда я впервые прочёл это письмо – там, на Окинаве, я сразу понял, что безмятежное возлежание на шезлонге закончилось, причем независимо от того, какое я приму решение. Меньше всего я предполагал, что Алекс решил пошутить или что-то в этом роде. Если он пошел на такой нетривиальный шаг, то за этим в любом случае кроется что-то серьезное – вот то главное, что я уяснил себе за долю секунды. Водит ли он меня за нос в какой-то своей игре с Эмили или тем более с совершенно непонятным мне Фрицем, или всё, что он пишет, соответствует действительности, или частично, или ещё как-то – так или иначе, я оказался замешан в какой-то серьезной истории. Ну, в общем, что тут удивительного… я же не в частном пансионе работал, а на Службе.

Осталось принять решение, и я его принял. И теперь я сижу в тайском поезде, в котором до этого ездил раз в жизни, и впереди – тихая жизнь в Луанг-Прабанге до тех пор, пока я не разберусь – что к чему. Вынужденное расставание с Клэр и Машей меня совершенно не радовало, но, в конце концов, мы все взрослые люди и сможем адекватно отнестись к этому – как к очередному этапу нашей интересной жизни.

А с другой стороны… я так сижу тут и рассуждаю о Луанг-Прабанге, а между тем я ещё и не начал читать материалы Алекса. Может быть мои планы изменятся после того, как я с ними ознакомлюсь? Ну, настроение лирическое, на соседней полке сидит и мирно посматривает в окно тайская проституточка средних лет, которую я снял прямо на вокзале с условием, что она проведет со мной несколько дней в качестве, так сказать, личного секретаря с интимными функциями при поездке по Таиланду и Лаосу, и что она будет молчать и не пытаться меня развлекать, когда я ничего от неё не требую, и что когда мы будем заниматься сексом, чтобы она не пыталась выжимать из меня оргазм и не изображала возбуждение. Она показалась достаточно сообразительной и адекватной в то время, когда я объяснял ей свои условия, и пока что со своими обязанностями она справлялась хорошо, и я надеялся, что и дальше так и будет. Пятьдесят долларов в сутки чистой зарплатой, видимо, показались ей вполне достойной компенсацией за эту простую и, видимо, привычную для неё работу.

Я сказал ей закрыть дверь в купе на замок и достал бумаги из пакета, но, взвесив, решил, что настроение всё же недостаточно лирическое. Я сказал ей раздеться, и через пол минуты она стояла передо мной совсем голая. Повернув её к себе спиной, я привлёк её к себе поближе и стал неторопливо целовать её упругую тёмную попку. Это было очень приятно, и сейчас не хотелось ничего другого. Я держал её за бёдра и прикасался к попке губами, тёрся лицом, прижимался щеками, потом повернул её и стал целовать ляжки, живот и губки письки, немного залезая языком между ними. Потом я сказал ей встать на колени и заняться моим хуем, что она и стала делать без спешки и нарочитого возбуждения. Моё настроение стало теперь уж точно лирическим, и я взял первый лист из первой пачки.


«Что-то необходимо взять в качестве отправной точки и затем уже, исходя от неё, двигаться вперёд или назад. В качестве такой точки я возьму Анэнэрбе (Ahnenerbe). В целом эта организация, основанная в 1935-м году, представляет собой малоосмысленное образование, идеологически опирающееся на дикую смесь самых разнородных эзотерических и полу-научных представлений, а политически и организационно преследующее вполне нормальную для гитлеровской Германии цель – осуществлять пропаганду, сеять маловразумительное и вряд ли долговечное. Но среди всевозможного мусора, к которому можно отнести и книгу Германа Вирта «Происхождение человечества», и «Тайную Доктрину» Елены Блаватской, попадались зерна вполне добросовестных исследований и вполне научного подхода. Например, Фридрих Хильшер тесно общался со Свеном Гединым - всемирно известным шведским путешественником и исследователем Тибета, а этот Хильшер – не кто иной, как наставник Вольфрама Зиверса – будущего генерального секретаря и вдохновителя Анэнэрбе. Тесно общался Хильшер и с профессором Карлом Хаусхофером, о котором тут уместно сказать пару слов. Жизнь Хаусхофера состояла из двух основных ипостасей: научной и оккультной. Окончив Баварскую военную академию, он преподавал военную науку и был советником при японском командовании. Позже он преподавал географию в Мюнхенском университете, а венец его политической карьеры пришелся на посредничество между Третьим Рейхом и Японией при заключении ими военного союза. При этом его интерес к Востоку не был чисто политическим и военным, и какое-то время, достаточно продолжительное, он плотно общался с некими тибетскими ламами и черпал из их мудрости. Затем каким-то образом он якобы вошел в контакт с Гурджиевым и якобы стал его учеником. Всё это имеет мало значения, но для нас важно то, что Карл Хаусхофер стал играть роль одного из центров оккультной жизни Германии, а оккультизм был той силой, которая оказывала заметное влияние на нацистскую верхушку. Организационно оккультизм центрировался в так называемых «Обществе Туле» и «Обществе Врил», к которым Хаусхофер имел самое непосредственное отношение и которые, собственно, послужили основной для создания Анэнэрбе. Среди тех, кто имел прямое отношение к Обществу Туле, следует отметить Адольфа Гитлера, Рудольфа Гесса, Генриха Гиммлера, Дитриха Эккарта и Альфреда Розенберга. Фигура Гитлера нам сейчас малоинтересна, поскольку хоть он и был человеком, определявшим историю двадцатого века, но как личность представлял из себя удивительно мало. Фигура Розенберга интересует нас ещё меньше, равно как и Гиммлера, поскольку жизнь увлекла их в прагматическое русло, не связанное с нашим исследованием. Дитрих Эккарт, оказав огромное влияние на Гитлера, умер уже в 1923-м, и именно Рудольф Гесс, второй человек в национал-социалистической партии (после Гитлера), будучи по своей природе мечтателем и философом, и стал тем человеком, который больше интересовался практическими аспектами оккультизма, нежели политикой и войнами. И именно ему и пришлось столкнуться с некими аспектами реальности, которые имеют значение для нас.

Не будет преувеличением сказать, что национал-социализм вырос из Общества Туле – слишком много видных нацистов вышли оттуда или имели к нему отношение. Считается, что нацистов привлекали идеи, которые культивировались Обществом Туле – идеи расового превосходства арийцев и прочая эзотерика, но в тридцать третьем это общество было фактически распущено и запрещено, а его основатель Рудольф фон Зеботтендорф арестован по приказу Гитлера. Однако, кое что у него оставалось в запасе для торговли с Гитлером и Гессом, и Зеботтендорфу дали возможность убраться в Турцию.»


Я отложил листы в сторону и уставился в окно в некоем недоумении. Зеботтендорф, Хаусхофер, Гитлер, Гесс… какая-то странная смесь. Каким образом вдруг это стало касаться меня?? Сначала Эмили из СС, теперь это…

Проституточка между тем нежно полизывала мои яйца и посасывала хуй, и я решил посмотреть – что будет дальше. Несколько листов, в которых продолжалась рассматриваться роль Общества Туле на нацистскую верхушку я всё же пропустил – общая идея мне была понятна, а детали малоинтересны.


«Если полистать книги семнадцатого и восемнадцатого веков, имеющие отношения к химии, то может показаться, что химия - это утопическая мутотень, не имеющая отношения к реальности. Такое впечатление сложилось бы потому, что в те времена многие мошенники и просто идиоты были увлечены самыми разнообразными идеями – от превращения ртути в золото до создания философского камня. Между тем, химия как наука всё же существует, и именно химии мы в общем-то и обязаны тем, что наша жизнь сейчас такая, какая она есть. Преувеличить роль химии в техническом прогрессе невозможно.

Примерно такая же ситуация складывается и с оккультизмом. Существуя в бесчисленных формах, он, словно плотный занавес, надежно прикрывает кое-что вполне практическое, на что некоторые оккультисты случайно наталкивались, так как же как и древние алхимики постепенно узнавали нечто вполне материальное о свойствах веществ.

Современная пропаганда показывает нам величайших людей как пигмеев и шутов. Наполеон – придурковатый солдафон. Гитлер – ещё более придурковатый ефрейтор. Сталин – дурачок, прозевавший войну. Так полагает народ, которому исправно (с благими, конечно, целями) промывают мозг. Между тем, все трое несомненно были великими людьми, ярко-талантливыми. Вопрос о том – как именно они применили свои таланты, к теме отношения не имеет. Если бы Гитлер был придурковатым ефрейтором, смешно таращившим свои усики и выпучивавшим глазки, то следует также признать мудаками и идиотами десятки миллионов немцев – представителей не самой отсталой нации, мягко говоря… Тех самых немцев, которые пошли за Гитлером и его командой до конца. Служители пропаганды и прочие продажные публицисты могут, конечно, проституировать историю и здравый смысл, но Гитлер, конечно, дурачком не был. Не был он и профаном, восхищающимся фокусами престидижитаторов. И уж тем более не были простодушными дурачками Гиммлер, Борман, Кальтенбруннер, Шелленберг и Геббельс. Не были идиотами, пляшущими под дудку придурков, Гудериан, Манштейн, Роммель и прочие. И значит, если верхушка НСДАП так плотно увлекалась всякими Обществами Туле, то не потому ли, что среди разного пузыристого мусора, который предназначался для пускания пыли в глаза и создания пропагандистского шарма, были и зёрна чего-то очень важного, вполне предметного? Будучи публицистом или историком, я просто обязан был бы задаться этим вопросом. Будучи хорошо информированным членом Службы, я могу ответить на этот вопрос утвердительно.»


Так, наконец-то экскурс в историю нацизма подходит, кажется, к Службе, а значит и к Эмили и ко мне… Я перевернул ещё несколько листов, в которых Алекс тщательно упоминает ещё штук так пятьдесят имён, многие из которых мало что мне говорили. Всё-таки моё знакомство с историей, надо признать, довольно шапочное. О жизни Тиберия или Нерона я знаю больше, чем о жизни Рудольфа Гесса. Вообще это странно, и вряд ли тут обошлось без промывки мозгов – конечно, гораздо спокойнее подсовывать людям историю древних государств, чем раскапывать то, что может выявить кучу лжи и разного говна. Один Нюрнбергский процесс чего стоит… такого гнусного судилища, где преступники, у которых руки по уши в крови, осуждают невинных на смерть, давненько наша история не знала, а ведь если начать это всё раскапывать, столько вони поднимется… мало не покажется. Поэтому Тит Ливий во всех странах предпочтительнее Шпеера – ну его, от греха подальше…

Я взял другую пачку листов. Насколько я понял, материалы в ней относятся непосредственно к жизни Эмили.


«Согласно мифологии, или, если угодно, теории, исповедуемой «Группой изучения германской древности», или, иначе, «Обществом Туле», арийская раса происходит из древней Гипербореи – области, находившейся в древние времена далеко на севере, рядом с Исландией и Гренландией. Согласно их представлениям, именно там и находилась Атлантида, после гибели которой в результате геологической катастрофы древние арийцы расселились прежде всего по расположенной рядом Скандинавии, образовав страну Туле. Скандинавы, таким образом, являются ближайшими потомками атлантов, поэтому поначалу именно среди немцев, шведов, голландцев, датчан, норвежцев и финнов члены секретной группы Анэнэрбе искали генетический материал, подходящий под свои особые цели. Впоследствии поиски распространились и на другие североевропейские страны, поскольку, во-первых, там удавалось найти людей с требуемыми способностями, а во-вторых это не противоречило теории, ведь потомки атлантов со временем вполне могли проникать и глубже в Европу.

Структура Анэнэрбе была крайне разветвленной, поскольку внешняя, так сказать экзотерическая её составляющая, будучи тесно связана с нацистской верхушкой и нацизмом вообще, по необходимости должна была быть широко интегрирована в разные сферы общественной и научной жизни Германии. Президентом был Генрих Гиммлер, и количество отделов Анэнэрбе со временем достигло пятидесяти. В их число входили отделы астрономии, архитектуры, филологии, биологии, геологии, естествознания доисторического периода, карстов и пещер, генетики растений, древней истории, истории кельтских народов, рунологии, философии, народной медицины и прочее и прочее. То есть фактически это было нечто вроде Академии Наук. Работали там отнюдь не профаны. Например, именно в Анэнэрбе в отделе «Н» Август Хирт – профессор Тюбингенского университета, выявил клетку рака у мыши и уничтожил её с помощью своего метода. Насколько известно, это первый в истории случай излечения от рака.

«Группа специфического исследования истории», как они себя называли, будучи секретной, была поначалу приписана к отделу так называемой «зооистории». Вряд ли кто-то ясно понимал, что такое «зооистория» - видимо, нечто вроде палеонтологии, и поскольку палеонтология, по-видимому, была совершенно оторвана от текущей реальности, ими мало кто интересовался, а особо любопытные отправлялись в те места, где под чутким руководством того же Гиммлера людям недвусмысленно разъяснялось – чем стоит интересоваться правильному арийцу.

Эмили, отобранная в группу специфического исследования истории, была чистокровной шведкой из небольшого северного городка и обладала требуемыми талантами. Сначала она прошла общее обучение, с наслаждением просиживая часы, дни, недели и месяцы в огромной библиотеке замка Оберайхльберг. Возглавлявшая библиотеку Аннегрет Шмидт была не в курсе секретных дел отдела, но знала, что есть «неприкасаемые», которым дозволялось влезать в любые архивы и стараться удовлетворять любые их интересы, и к которым лучше близко не подходить, чтобы не познакомиться поближе с хорошо известными методами перевоспитания особенно любопытных.

После того, как Эмили, по мнению руководства, дозрела до получения более специфических знаний, она была переведена, уже в сороковом году, в замок Вевельсбург, где скромно проживала со своими подругами и друзьями в небольшом общежитии в стороне от основной эсэсовской массовки, шумно изучавшей чтение рун, изучавшей Эдду и занимавшейся прочей херней. В этом огромном нацистском культурном центре маленькой группе легко было затеряться, пользуясь в то же время возможностью общаться с высокими персонами из руководства, чье появление здесь было вполне естественным и не могло вызвать никаких подозрений.

Общение членов группы с персонами из высшего руководства Германии было необходимым элементом всей этой программы, что станет ясным из нижеизложенного, поэтому Эмили, вместе с другими молодыми талантами, довольно близко познакомилась со всеми теми, чьи имена вызывали восхищение и почитание. Гитлер, Гиммлер, Геббельс, Гесс, Борман… ты можешь назвать почти любое громкое имя и быть уверенным, что Эмили очень неплохо с ними была знакома и проводила немало времени в неформальной обстановке. Руководство проекта настаивало на том, чтобы между членами группы и руководством партии были не только дружеские, но и интимные связи, но в этой части были проблемы. Так, например, Геббельс был попросту не в курсе задач, стоявших перед группой, и искренне не понимал, зачем ему усложнять и так непростые отношения со своей супругой лишь потому, что это туманно советует Гесс. Борман был слишком подозрителен и лишь спустя несколько лет, приобретя огромную власть и, вместе с ней, чувство мимолётности сущего, всерьез озаботился тем, чтобы не остаться в стороне. Гитлер, в целом скорее скептически относившийся к проекту, тоже не горел желанием совокупляться с молодыми шведками и немцами, подвергая опасности свою репутацию. В конце концов, эта идея была спущена на тормозах, и насколько нам известно, только с Гессом у Эмили сложились искренние отношения, включавшие в себя и близко-интимные.

Будучи любимицей второго человека в партии, пользующегося к тому же всеобщей любовью и почитанием в Германии, Эмили быстро заняла соответствующее положение в группе, но надо признать, что своими способностями она вполне этого заслуживала, так что это не вызывало недовольства и нездорового соперничества. Лидерские её качества, сексуальная обаятельность в общении как с мужчинами, так и с женщинами, покровительство Гесса – всё это привело к тому, что в сорок третьем она возглавила проект и повела его в том направлении, в каком считала нужным. Между тем страна всё больше увязала в войне, что делало проект «специфического исследования истории» всё более и более важным для будущего Рейха. С другой стороны, руководителям Германии с каждым днём становилось не до контроля за группой, а Эмили отнюдь не стремилась всю свою жизнь подчинить интересам верхушки страны. Её увлекали фундаментальные исследования, поскольку открывавшиеся перед ней перспективы захватывали воображение.

Внутри самой группы возник раскол, с каждым годом приобретавший всё более острые формы. Гесс с 10 мая 1941 года уже не мог помогать своей пассии, а скромно сидел в почетном заключении в Тауэре, но Эмили сумела разобраться сама. Насколько нам известно, она заключила соглашение с Борманом, который и раньше обладал огромной властью, но с сорок четвертого эта власть стала поистине безграничной, и её с избытком хватило, чтобы навести порядок в группе и навсегда отбить у тех, кто в ней остался, желание вставлять Эмили палки в колеса. Каковы были договоренности Эмили с Борманом доподлинно неизвестно, но можно предположить, что устраивая свой отчаянный бросок на запад из бункера рейхсканцелярии вместе с Аксманом, он полагался отчасти именно на них. На что он рассчитывал, раскусывая ампулу с цианистым калием перед заблокированным советскими танками железнодорожным мостом Инвалиденштрассе, мы уже не узнаем, да и вряд ли это интересно.»


Я отложил пачку листов в сторону и погладил по голове проституточку, которая неторопливо и, я бы сказал, методично, но совсем не формально-механически игралась с моим хуем, облизывая его, посасывая, покусывая и поддрачивая. Очень приятно вот так валяться и заниматься своими делами, когда вот такая опытная женщина играется с хуем. В моем воображении вспыхивали и гасли призрачно-фантастические картины. Эмили трахается с Гессом. Эмили сидит у камина рядом с фюрером в Берхтесгадене. Эмили и Гиммлер прохаживаются по территории замка Вевельсбург и обсуждают историю жизни Генриха I Птицелова, чьим воплощением он себя считал. Эмили и Герман Вирт обсуждают создание отдела специфических исследований истории при Анэнэрбе… Я чувствовал себя Остапом Бендером, в воображении которого вспыхивали бриллианты и прочие побрякушки, но описанные тут события, в отличие от бурных фантазий последнего, вполне вероятно и в самом деле имели место.

Я взял пачку обратно и бегло просмотрел последующие десяток листов, пока мой взгляд не остановился на слове «Чили».


«Отдел специфических исследований истории, переместясь почти в полном составе на юг Чили ещё в начале сорок пятого, прекратил своё формальное существование, но не свою деятельность, которую Эмили полностью реорганизовала и направила на новые цели в рамках «Школы ариев». Термин «арии» при этом полностью потерял свои этнические коннотации и стал обозначать то, что, по-видимому, в него вкладывал Зеботтендорф ещё до того, как его идеи были приняты и возглавлены нацистами – совокупность людей, обладающих особыми личностными качествами. Люди будущего. Люди, готовые и способные к опережающей эволюции. В Школу отбираются дети, обладающие определенными выдающимися качествами, при этом значение понятия «выдающийся» очень сильно отличается от того, который принят в современной традиции.

Воспитателями работали поначалу старые члены Отдела, но постепенно их состав пополнялся теми, кто вырос и получил образование непосредственно в Школе.

Вопросы финансирования никогда не стояли остро перед Школой. Отчасти это обусловлено теми же упоминаемыми выше договоренностями с Борманом, который, с одной стороны, в августе сорок четвертого в Страсбурге провел переговоры с представителями германской промышленности о выводе капиталов партии и частных капиталов за пределы Германии, а с другой стороны не сильно полагался на этих людей и имел собственные тайные мысли на этот счет. Есть все основания полагать, что Борман был не просто безликим функционером, который боролся с другими претендентами на теплое местечко – такой человек вряд ли мог бы быть так приближен к Гитлеру, но искренне болел за дело нацизма и думал о том, как в будущем возродить нацистское движение. Поэтому не кажется странным, что в поисках человека, которому он мог бы доверить и капиталы и возрождение нацизма, его внимание остановилось на Эмили и на её проекте Школы в Чили. Тем более он был бы разочарован, если бы не погиб в сорок пятом, а дожил бы до наших дней и узнал, что первое, что сделала Эмили, основав Школу, это поставила жирный крест именно на самой идее расизма, к которой у неё всегда было если не отвращение, то во всяком случае острое недоверие. Да и сложно было не пропитаться отвращением к идеям расизма, проживая столько лет среди эсэсовцев, среди которых все поголовно были «чистокровными арийцами», но очень немного умственно и психически развитых. Я думаю, что любой адекватный человек взбесился бы, увидев, как туповатые породистые дети фермеров воображают себя сверхлюдьми, а всех остальных – недочеловеками.

В Школе исповедуется простой принцип – ценность человека определяется исключительно его личностными качествами, а не чем-либо ещё.»


Я снова отложил бумаги в сторону и снова погрузился в размышления. Да… кто там говорил, что у Эмили есть «история»? Я тогда и понятия не имел, что всё настолько запутано… Это не просто «история», это «История!»:) Но вот тема исследований что-то не раскрыта…

Я полистал бумаги вперед-назад, но так и не нашел упоминания о том – чем же собственно занимались в Отделе, чем занимаются в Школе и почему же всё это имело такое огромное значение для нацистской верхушки. Да, похоже Алекс поймал меня на крючок:) Прочесть всё это и потом мирно успокоиться в Лаосском Баден-Бадене, занимаясь своими скромными исследованиями… это на меня не похоже, и Алекс это хорошо понимает – не зря он так тихо и тактично указал на возможность встретиться:) Ладно… протокол значит… хорошо. Да, я прекрасно помню этот протокол, который Алекс создал специально для нас двоих. Это будет прямо как встреча резидентов… шпионские игры какие-то… раньше всё-таки это было под эгидой Службы, а теперь – какая-то самодеятельность. Впрочем… если в самом деле пророчество, ну или прогноз Эмили о моем скором директорстве верен, то значит мои действия – это действия директора Службы… ну в каком-то смысле:), и значит имеют под собой вполне твёрдое основание. С другой стороны, что такое «скоро» для человека, которому «хорошо за сто лет»? Это может быть всё, что угодно, хоть двадцать лет.

Мы вылезли в Чианг-Рае и купили билет на отправляющийся через два часа автобус до Мэ-Сая, расположенного прямо на границе с Лаосом. Моя сексуальная секретарша подсуетилась, куда-то исчезла и вернулась с информацией о том, что в Мэ-Сае она теперь знает чудесный коттеджный гестхауз прямо на берегу речки, разделяющей обе страны, где можно в полной тишине и изоляции от внешнего мира провести время, наслаждаясь красивыми видами природы. Понизив зачем-то тон, она также сказала, что если я захочу понаслаждаться не только видами, но и телами [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] лаосок, то она легко это обеспечит. Девочки пересекают границу, чтобы подзаработать телом в благополучном в этом смысле Таиланде, и они с удовольствием обслужат такого нежного и сексуального (и щедрого) господина, как я.

Я отказываться не стал, хотя и не очень хотелось связываться с нелегальной проституцией. С другой стороны, в Таиланде проституция тоже нелегальна несмотря на то, что сотни тысяч девушек промышляют ею совершенно открыто. Ну, там будет видно, в общем. Лаосская [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]… почему бы и нет. Приняв это размышление за пожелание, моя секретарша с энтузиазмом кивнула и горячо пообещала, что найдет мне самых красивых и покорных любовниц. Я пока что не стал её отговаривать, только подсказал, что парни меня тоже интересуют, и может даже больше, чем девочки. Она неожиданно оживилась и, сообщив, что этот вопрос она решит не менее легко, добавила, что небольшое сексуальное приключение можно устроить прямо сейчас, так как у её подруги, которая живет прямо тут, в пяти минутах от автовокзала, есть замечательно красивый сын [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Они как раз оба сейчас дома и почему бы нам их не навестить вместо того, чтобы торчать тут на вокзале?

Паренек в самом деле оказался очень ласковым и красивым, и в то время, пока подруги уединились на кухне, он, получив указания от своей матери и более детальные рекомендации от моей «секретарши», быстро разделся сам и раздел меня, после чего, встав на колени и взяв в рот мой уже вставший хуй, стал так нежно и профессионально его сосать, играясь пальцами с моими яичками и дырочкой в попке, что было понятно, что опыт в этой области у него уже немаленький. Потом, хитро поглядывая на меня, он уложил меня на кровать и стал целовать и вылизывать мои нижние лапы, и я понял, что моя помощница уже успела верно уловить мои пристрастия. Это было очень и очень красиво, когда он уселся на мой хуй и стал на нем ерзать. Конечно, это очень сильно возбуждало – изящный темнокожий парень, сидящий на моем хуе и очень умело двигающий попкой, но если выделить самое интенсивное из всех чувств, которые он во мне сейчас вызывал, то это все-таки было чувство красоты и так легко резонирующей с ним нежности. Я сел, прислонившись к стенке, и теперь его тело и его мордочка были прямо передо мной. Я гладил его плечи, живот, ляжки, ножки, мордочку. Он обнял меня и сначала порывисто прижался, а потом стал меня целовать в губы своими пухлыми губками. Инстинктивно я немного дернулся, когда дверь в кухню открылась и обе подружки с любопытством оттуда выглянули. Потом мать паренька подошла к нам, что-то тихо спросила у него и он кивнул, не переставая ерзать попкой и целовать меня. Я обратил внимание, что в этот момент хуй у него, до сих пор полувставший, теперь уже полностью встал. Я представил себе отношения между русскими матерями и сыновьями и поразился тому, насколько же все-таки по-разному живут люди на Земле.

Положив его на спину, я задрал ему ножки и стал вылизывать их, продолжая аккуратно трахать его в попку, и в этот момент его хуй стал пульсировать и выбрасывать фонтанчики спермы, и его мордочка выражала такое наслаждение, что нежность к нему стала буквально невыносимой и я отметил, что в моем кристалле теперь появится слой нежности. Судя по тому, что он продолжал валяться с закрытыми глазами и лицо его по-прежнему выражало наслаждение, ему и после оргазма было приятно в попке, и я продолжал его трахать, целуя ему ножки, поглаживая животик в сперме. Его мать засунула мне в попку два пальчика и очень умело действовала ими, играясь пальчиками другой руки с моими яичками, так что мне теперь приходилось через каждые десять-двадцать секунд останавливаться, чтобы не подходить к опасной грани оргазма. Сама она при этом оставалась полностью одетой, и этот контраст только добавлял мне возбуждения. В конце концов я вообще уже не мог больше двигаться, наслаждаясь необычайно приятными, просто-таки экстатическими ощущениями в попке от ее пальцев, и нежность, сопровождаемая блаженством, продолжала и продолжала пропитывать всего меня.

Когда мы уходили, я спросил – могу ли я поцеловать её ножки? Она рассмеялась, села на стул и вытянула свои лапки. Парень, по-прежнему голый, опередил меня, бросившись к ней, схватил её ножки, по-детски чмокнул их и призывно протянул мне, и так и держал их в руках, пока я их целовал. Я встал и тихо спросил Ради на ухо, достаточно ли будет заплатить сто долларов. Она ответила, что совершенно необязательно платить, и тем более не обязательно платить так много, ведь я не клиент, а друг. Я удовлетворился её ответом и протянул стодолларовую бумажку женщине. Судя по удивленно-восторженному лицу и довольным прыжкам её сына, я понял, что в этом доме я теперь желанный гость. На обратном пути к автовокзалу я делился с Ради своими мыслями на тот счет, что тайское общество устроено очень странно – с одной стороны открытая проституция, к которой население относится совершенно без осуждения, как я мог заметить это раньше, когда трахался с проститутками и гулял с ними совершенно открыто по деревне, в которой они живут. И с другой стороны – уголовное преследование даже за обладание дома искусственным хуем. Про ту странность, которая связана с совершенно патологическим культом личности, я говорить не стал, памятуя о том, что эта тема для любого тайца ебануто-священна, и я не рассчитывал, что прогрессивность взглядов Ради простиралась так далеко, что она могла бы обсудить непредвзято эту тему.

Она ответила что-то невнятное про парадоксы, которые есть в любом обществе, и что в тайском обществе проституция как таковая конечно есть, но лишь в злачных районах, где тусуются туристы, типа бангкокского Патпонга, а в остальном проституции вроде как и нет. Я рассмеялся, приобняв её и заметив, что железнодорожный вокзал далековато от Патпонга, тем не менее мне потребовалось ровно пять минут, чтобы найти себе девушку-попутчицу. Она остановилась, удивленно смотря на меня, а потом неожиданно спросила, не думаю ли я, что она проститутка? Вопрос поставил меня в тупик не меньше, чем история о сексе Эмили с Гитлером, и я стал понимать, что я чего-то тут не понимаю. Рассмеявшись, она игриво пихнула меня в бок и потянула дальше. Пока мы шли к автобусу, она доходчиво, как глупому несмышленышу, разъяснила мне, что она не проститутка. Просто она ездила навестить свою мать и шла с поезда домой, увидела меня, улыбнулась мне и я улыбнулся ей, и она подумала, что я приятный мужчина, и может быть с этим человеком получится приятно попутешествовать за его счет, поэтому ответила на мое приветствие и согласилась поехать со мной, когда я предложил. Разумеется, деньги имеют значение, и она сейчас со мной за день зарабатывает столько, сколько на своей работе в книжном магазине – за две недели, поэтому она с радостью будет сопровождать меня столько, сколько мне захочется, и её даже не обижает то, что я принял её за проститутку – это даже забавно, и ей очень нравится со мной ласкаться и трахаться.

- Вот так у нас заведено, - продолжала она, когда мы уселись на сидениях туристического комфортабельного автобуса и двинулись в путь. – Можешь считать это проституцией, но для нас это – просто сексуальная открытость, что ли. Любая девушка, - она ткнула пальцем в окно, - возмутится твоему предложению потрахаться за деньги, и она же с легкостью отдастся тебе и поедет с тобой путешествовать даже за небольшие деньги, если ты ей приглянешься. Конечно, это грубо, в целом, это не значит, что так и будет вообще с любой девушкой или женщиной.

Я задумался. И было над чем. Оказывается, в каком-то смысле я тут дикарь, а они – цивилизованные люди. Сексуальную открытость я автоматически называю проституцией, особенно если девушка хочет денег. Точно так же воспринимают москвичек жители Кавказа и Средней Азии, которые приезжают из своих чудесных краёв, где женщины известно какое занимают место и известно как одеваются, и видят – девушки ходят в открытых платьях! В шортах! Ну точно, проститутки. А раз проститутки, их можно купить, а если отказывается, значит зловредная проститутка, пренебрегает, можно и изнасиловать её, а чё, всё равно это всего лишь проститутка…

Тут в мою голову закралась уж совсем крамольная мысль, и я раздумывал пару минут, прежде чем решился задать вопрос – не покажусь ли я совсем наивным.

- Слушай, а твоя подруга… и её сын, ну они ведь занимаются проституцией, правильно я понимаю?

Ради вытаращила свои глазенки, демонстративно отстранившись от меня, словно чтобы получше рассмотреть, потом заржала и прижалась ко мне.

- Глупый ты, Макс, ну просто пиздец какой глупый. Разумеется она НЕ проститутка, а как ты мог подумать, что её [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]сын занимается проституцией, это вообще курам на смех. Это приличная, хорошая семья, хоть и без отца, но отец на самом деле тоже есть и часто бывает у них и помогает. Женщина работает учителем в музыкальной школе, и её сын [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], которого ты, между прочим, только что лишил девственности!

Если сказать, что я охуел, значит ничего не сказать.

- Он впервые трахался с мужчиной???

- Точнее будет сказать, что он просто впервые трахался, - улыбнулась она. – Просто мне подумалось, что такой мужчина как ты… это будет наилучшим вариантом для того, чтобы познакомить его с сексом. Агун согласилась со мной, и как видишь, все получилось просто замечательно.

- Но он был… Ради, он был очень опытный, он так сосал мой хуй… и так ерзал попкой, сидя на хуе…

- Господи, он сосал и ёрзал, - рассмеялась она. – Во-первых, у нас дети уже в шесть лет примерно понимают, что такое секс и как трахаться, и что удивительного, что [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] ведет себя естественно и умело? Он уже видел столько порнухи, сколько хотел, и давно нафантазировал себе всякого разного, поэтому конечно он был и умелым и нежным и страстным, когда попал в руки не менее нежного и умелого и страстного мужчины.

- И Агун не боится, что он станет геем?

- Геем? – Искренне удивилась Ради. – А с чего он вдруг станет геем, с какой такой стати? Господи, ну и дремучие же вы, фаранги… - она ласково погладила меня по плечу, так что даже слово «фаранг» прозвучало в её устах необидно, затем порывисто обняла меня и поцеловала. – Не переживай, он не станет геем, или станет геем, или станет катоем, это совершенно все равно. Главное, что он станет тем, кем захочет, ему будет из чего выбирать, и с ним всё будет в полном порядке.

Она шутливо ущипнула мою ляжку и отвернулась к окну, оставив меня в полном недоумении и сомнениях на тот счет, что я неплохо знаю окружающий мир.


Глава 12.


Мэ-Сай, конечно, сильно отличается от тех тайских городков, которые посещаемы туристами. Здесь иностранцы если и появляются, то лишь транзитом в Лаос, да и то редко – какой смысл фигачить через всю страну на север на поездах и автобусах, если можно сесть в самолет и улететь за смешные деньги? Разве что если совсем нищие… но совсем нищие не стали бы жить в гестхаузе, найденном Ради – довольно приличные коттеджи за умеренные деньги, и в самом деле – прямо на берегу плавно текущего Меконга. Можно валяться на травке перед коттеджем и заниматься своими делами, если они, конечно, есть. Я забронировал и соседний с нашим коттедж, поскольку ожидал прибытия кое-какого гостя, который, я был уверен, время от времени посматривает – не пришла ли весточка по некоему протоколу. Кроме нас в гестхаузе была только еще одна парочка в дальнем коттедже – старый турист и старая же тайская проститутка с ним. Я решил, что она всё-таки именно проститутка, так как в её глазах и манерах было что-то опущенно-безнадежное, безжизненное, как бывает на ужасно скучной работе. Ради подтвердила, что та женщина действительно проститутка и спросила – не хочу ли я потрахать её?

- Ну, блин… она же с тем туристом…

- Да какая разница, Макс? Ты ей заплатишь, это её работа. Думаешь, этот старый хрен способен хотя бы всунуть? Так что для неё это будет некоторое разнообразие и дополнительный приработок, он никогда и не узнает. Хочешь?

- Ты так настойчиво предлагаешь, как будто тебя это возбуждает, что я потрахаюсь с ней? Ты не будешь ревновать?

- Ревновааать…, - протянула она. – Ревновать я буду своего мужа, а чтобы тебя ревновать, это надо быть полной дурой, - она рассмеялась. – Выеби её, а? Она хорошая женщина, но уже старая и никто её не ебёт, а ей будет приятно, и тебя ведь возбудит такой опыт, я уверена, ты ведь такой, а?

Она пытливо заглядывала мне в глаза и я со смехом признался, что меня в самом деле возбуждает фантазия потрахаться со старой проституткой, тем более что тело у неё наверняка достаточно упругое и подтянутое, с этим я уже сталкивался.

- Хочешь, я тоже рядом побуду и что-нибудь поделаю с тобой или просто посижу и поглажу тебя?

Эта идея тоже понравилась, и тем же вечером к нам в дверь поскреблись. Я открыл и даже не узнал поначалу, что это именно она – глаза уже не были потухшими, и лицо не выглядело обвисшим, словно перспектива поебаться с активным парнем преобразила её даже внешне. Первое, что она сделала, это, вопреки моим ожиданиям, не схватилась за хуй, а набросилась на мою попку и стала очень нежно и очень умело её трахать, при этом любовно рассматривая мой вставший хуй. Я не могу сказать, что Ради обращалась с моей попкой недостаточно аккуратно или недостаточно страстно и умело, но тем не менее разница все-таки была заметной. Нет, разница была существенной. Я запоминал свои ощущения и соответствующие им действия проститутки, чтобы потом подучить Ради, хотя и не всегда ясно понимал, что именно она делает, поэтому я попросил Ради, чтобы та поучилась, чтобы делать мне приятнее, и после этого женщины время от времени перешептывались. Я испытал нечто вроде шока, когда, в перерывах между накатывающими волнами глубокого наслаждения, умудрился посмотреть – что там происходит, и обнаружил, что в моей попке не два и не три пальца, а вся ладонь! Конечно, это была очень маленькая и узкая ладошка, но всё-таки… Почувствовав, что я немного напрягся, проститутка уложила меня обратно на бок и посоветовала сосредоточиться на ощущениях. Мой хуй она не трогала принципиально, и видимо сказала не делать этого и Ради, и это было очень непривычно и постепенно возник и укрепился совершенно необычный фон сексуального наслаждения. Что-то такое совершенно охуительное она делала с моей попкой, и я надеялся, что Ради научится делать то же самое и потом научит меня, а я научу [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] и Клэр и того [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] с его мамой… самые разные хаотичные сексуальные образы заполонили мой мозг, так что в какой-то момент показалось, что проститутка трахает не только мою попку, но одновременно каким-то образом задевает что-то, что откликается прямо у меня в мозгу, вызывая к жизни совершенно необузданные фантазии, которые, в свою очередь, усиливали наслаждение. Особый кайф был в том, что это наслаждение, давно уже пересилившее по интенсивности любой из оргазмов, который я сейчас помнил, совершенно не приближали меня к грани оргазма! Может быть как раз поэтому она и не трогала мой хуй, чтобы оставлять меня в этой полосе около-оргазменных восприятий. Возникла аналогия с кристально чистой водой, в которой не было ни пылинки, способной стать центром кристаллизации. Эту воду медленно и в полной недвижности охладили до немыслимо низких температур, но она так и оставалась жидкой водой, не превращаясь в лёд. Так и я сейчас плавал в состояниях немыслимо глубокого и интенсивного возбуждения, не опасаясь кончить. Мне пришло в голову, что я обязательно должен предложить Алексу получить такой опыт, мне было грустно представлять, что он или другой симпатичный мне человек могут прожить всю жизнь и не испытать ни разу такого.

В конце концов я вообще перестал думать о чем-либо и улетел куда-то в трудноописуемые области. По всему телу начали бегать мурашки, и всё тело, каждую мышцу приятно сводило, особенно сильно – живот, лицо и коленки. Потом я начал как-то рывками, словно сдавая рубеж за рубежом, расслабляться даже тогда, когда, казалось, я уже полностью расслабился, и всё равно возникали всё новые и новые степени расслабления, и от этой необычной для меня расслабленности возникали пронзительнее всплески странных состояний. Тело продолжило расслабляться и возникло ощущение, как будто сейчас расслаблена не просто каждая мышца, но и каждая клетка. Появилось непередаваемое ощущение, которое приблизительно можно описать так, что пространства как будто совсем нет, а затем вместо него появилось что-то особенное - тягучее, молочного цвета и сочащееся интенсивной безмятежностью.

Иногда я ловил себя на том, что на фоне этой безмятежности возникает интенсивное блаженство, но я даже не трудился фиксировать – какие именно наслоения сейчас накапливаются на кристалле, я просто переживал это без мыслей и, порою, даже без различений. Где-то внутри живота возникало нечто вроде взрывов, и расходящиеся волны разбегались мурашками по всему телу. В какой-то момент меня вдруг встревожила мысль, что женщины могут подумать, что мне всё равно и прекратить это, и я собрался с силами и вниманием и прошептал, чтобы они ни за что не останавливались, пока я сам их не остановлю, даже если это продлится месяц. Ради оторвалась от моих ляжек и прошептала, чтобы я не беспокоился, и что она проследит, чтобы мне было приятно столько, сколько я захочу. «Даже если это продлится месяц», - повторила она за мной, и я провалился обратно.


Мне удалось сохранить гималайский стиль жизни, как я его обозвал. Спать я ложился в десять, и уже в пять-шесть я просыпался совершенно выспавшимся и энергичным, так что стук в дверь в пол-шестого застал меня в процессе записи новых данных о наслоении чувства тайны. Вообще чувство тайны казалось мне каким-то более глубоким, что ли, более многообещающим, чем это казалось мне раньше. В нём что-то крылось для меня, что ещё предстояло раскрыть, обнаружить. Впрочем, не исключен был и такой вариант, что просто у меня к этому озарённому восприятию была особая склонность. Я уже не помню, кто именно мне подал эту мысль, возможно что как раз это была Эмили, что у каждого человека есть особая склонность к тем или иным озаренным восприятиям, и он может стать экспертом в них, проводником, и открывать потом эти миры для других. Может это и так, и если это так, что чувство тайны определённо стало бы для меня такой областью специализации. Сама мысль о том, что можно вот так глубоко специализироваться в каком-то озаренном восприятии, была для меня живительной и дарящей пронзительное предвосхищение. Воображение подсовывало толстые ежемесячные научные журналы под заголовком «Вопросы чувства тайны» или «Проблемы зова», обитую кожей тяжелую и внушающую почтение дверь с табличкой «Кафедра упорства», горящую неоном огромную вывеску «Институт озаренных восприятий» на крыше симпатичного небоскреба и прочие забавные штуки.

С неохотой и не сразу я оторвался от своих записей, и только подойдя к двери понял, что существует только одно объяснение тому, что кто-то ломится к нам в это время. Наверное, нет смысла говорить о том, что Алекс совершенно не изменился за то время, пока мы не видели друг друга.

- Ты просто свинья, Алекс! – приветствовал я его, пока он протискивался в дверь. – Ты специально развесил свои гнусные крючочки, чтобы зацепит меня наверняка. Просто свинья, уж позволь тебе это сказать не как твоему бывшему воспитаннику, а как твоему будущему директору.

Неожиданно он остановился как вкопанный, услышав последнюю фразу.

- Ты это серьезно? – пробормотал он. - Это Эмили тебя надоумила, больше некому… да, логично, логично, черт возьми…

Он подошел к кровати, скользнул взглядом по голому телу Ради, потом отвернулся, потом снова посмотрел на неё и, как мне показалось, полюбовался её обнаженным раскинувшимся телом.

- Дальше будем говорить по-русски, ок? – Утвердительно спросил он, продолжая на неё пялиться. – Или тебе удобнее по-японски?

- По-японски может и немного менее удобно пока что, но более приятно, давай на японском.

Воспоминания о благословенных дальневосточных краях ещё были свежи в моей памяти, поэтому я предпочел бы сейчас любой другой язык…

- Давай сразу к делу. Чем конкретно занималась Эмили в Анэнэрбе? Что такое Школа?

- Ага, заинтриговало:)? – Хищно прошипел, ощериваясь, Алекс. – А доступ у тебя есть к этой информации?

- Доступ? Сейчас я тебя придушу моим любимым захватом сзади, и там увидишь, какой у меня доступ… ты, между прочим, разговариваешь с Директором, так что ты это самое, соблюдай значит, субординацию, вот…

- Боюсь, Крис, что Альберт с некоторым скепсисом бы отнесся к твоему этому заявлению, но если учесть, что Альберт сейчас вообще остаётся вынужденно как бы в стороне…

- Он жив? – перебил я его.

- Альберт? Конечно жив, я не про это. Жив и здоров. И учитывая, что Эмили слов на ветер не бросает, и принимая к сведению, что она явилась к тебе с Фрицем…

Он как-то обреченно плюхнулся на стул рядом с кроватью, продолжая пялиться на голую попку Ради.

- Тебе не хотелось бы, чтобы директором был именно я, или есть другие причины твоего расстройства?

- Следует ли мне, лояльному сотруднику, высказывать своё неудовольствие назначением директором тому, кто им, вероятно, станет, рискуя наступлением известных последствий, даже учитывая несомненные личностные достоинства указанной кандидатуры?

Мысль эта сама по себе на любом языке была бы непростой для формулирования, а на японском это далось ему с особенным трудом, и он довольно неуклюже и не совсем к месту использовал вперемешку субстантиваторы «кото» и «моно», перепутав заодно падежи направления и предельный, зачем-то сунув именительную частицу «га» там, где надо было бы поставить простую связующую «ва».

- В японском тебе следовало бы попрактиковаться, - отметил я, раздумывая, отнесся ли он в самом деле всерьез к тому, что я могу стать директором. Ведь похоже что да, кстати…

- Я вполне… доволен, - подвел он итог своим размышлениям. – Ты в самом деле подходящая, хотя и несколько неожиданная кандидатура… несколько неожиданная, да…

- А что, Альберт собирается в отставку?

- Что? Альберт? Нет, конечно, ни в коем случае, но какое это имеет значение в данных обстоятельствах.

Пока что чем больше он говорил, тем больше вопросов возникало.

- Какие еще новые обстоятельства, Алекс? Так, мать твою, давай всё по порядку. Итак, чем занималась Эмили в Анэнэрбе и в Обществе этом, как его… Туле.

- В обществе Туле она ничем не занималась и не могла, Крис, - укоризненно покачал он головой. – Ты, видимо, пропустил кое что из того, что я для тебя собрал. Старался, между прочим.

- Ну пофиг. Алекс, не компостируй мне мозг. Я знаю твою страсть к истории и даже вполне её разделяю, на самом деле, но знаешь ли, по аналогии с пирамидой Маслоу существует пирамида интересов. Удовлетвори главный из них, и потом я с удовольствием обсужу с тобой то, какой длины было Копьё Лонгина и откуда произошел символ Чёрного Солнца.

Я не без удовольствия заметил, как он прямо таки встопорщился, услышав знакомые термины.

- Черное Солнце, Крис? Ну тут более или менее ясно, ведь когда так называемая южная раса, выходцы из Гондваны…

Увидев, что я наклонился за кроссовком, он замолчал и поднял руки вверх.

- Вчера я очень удачно запиндюрил его в таракана с пяти метров, - задумчиво проговорил я, помахивая кроссовком. – В данном случае и цель покрупнее, и мотивация посерьезней.

- Сдаюсь, сдаюсь, Крис, - уныло пробормотал он. – Эмили так Эмили, пожалуйста, разве я против, да я и сам собирался рассказывать… Глубокие воспоминания, да, Крис?

- В каком смысле «да», - не понял я.

- В таком. Глубокие воспоминания интересны? Захватывающе, да? Викинги там, Фермопилы, цивилизация Агарти? История, археология может быть даже, посмотреть своими глазами, понюхать своим носом… Интересно?

- Ну интересно.

- И мне интересно. И Гитлеру было интересно… ну до определенной степени, конечно, поскольку у него были дела и поважнее и поконкретнее. Это Гесс мог парить в небесах и грезах о теургическом воссоздании расы полубогов, а Гитлер, Борман и иже с ними – люди практические, им не до грёз.

Он замолчал, глядя на меня с загадочным видом.

- Хочешь, чтобы я сам догадался?

- Попробуй, - уклончиво ответил он.

- Значит, что-то предельно конкретное, что могло живо заинтересовать таких «практических людей», и в то же время связанное с глубокими воспоминаниями. Что может быть практического в глубоких воспоминаниях? Ну, допустим, я могу кое что узнать. Я могу не ограничиться тем, что подсовывает мне мое сознание, и пойти, так сказать, не только вглубь, но и вширь.

- Отлично мыслишь! – Хлопнул себя по колену Алекс и с интересом принялся рассматривать голую Ради, которая окончательно проснулась и села в кровати. – На самом деле почти именно так это и называлось – радиальные воспоминания. Идея пришла в голову… а хрен знает, кому и когда она пришла, настолько она самоочевидна. Важно то, что в группе Эмили этим занимались, причем начали ещё очень давно, в сороковых. Осознав себя в глубоком воспоминании, мы можем путешествовать по коридорам допуска, или, иначе говоря, «карстам».

- Где-где? Впрочем, примерно понятно.

- Видимо, не очень понятно… Ты видел серую стену?

- Видел.

- Трогал, щупал, нюхал?

- Нет. Ну то есть я не ставил перед собой такую цель, хотя кажется какие-то восприятия у меня сохранились.

- Ну неважно. Если ты видел стену и не видел коридоров, то значит ты не особенно далеко отошел от исходной точки. В самом начале кажется, что пространство, доступное для посещения, не ограничено. Там стена, тут стена, а между ними – пожалуйста, гуляй. Но если ты захочешь на самом деле погулять, то обнаружишь, что серые стены возникают все чаще и чаще, пока наконец не сдвигаются, образуя сужающиеся коридоры. Структура этих коридоров довольно запутана. Иногда они сужаются так, что едва протиснешься, а после этого вдруг разрастаются широкими областями, растекаясь причудливыми рукавами и зигзагами. Это сильно похоже на структуру карстовых пещер, отсюда и название. Стабильность карстовой структуры весьма велика, насколько мы можем судить, так что, попадая раз за разом в одно и то же глубокое воспоминание, ты можешь изучать её и ориентироваться, выискивая наиболее интересные маршруты.

- Преодолеть стену, значит, всё-таки невозможно?

- Не проще, чем пробить головой стену в подводной пещере, но тут есть одно «но», погоди немного. Тема оказалась интересной, потому что таким образом мы могли бы создавать настоящую историю, понимаешь? Не ту, которая есть сейчас и которая является, по сути, не столько историей, сколько искусством толкования артефактов, а любое искусство сам знаешь что такое… А настоящую историю. Ты можешь стать свидетелем, живым и непосредственным свидетелем событий, происходивших сотни, тысячи лет назад. Конечно, любые свидетельства и сами по себе содержат элемент субъективности, который можно было бы устранить только видеосъемкой, и на самом деле это не так фантастически, как кажется, ведь в глубоком сновидении твой мозг и в самом деле выступает как некий естественный видеорегистратор, поэтому эту информацию можно извлечь, если человек составляет отчет под гипнозом, когда его способность привносить своё индивидуальное в наблюдаемое минимальна, но, к сожалению, применения гипноза практически невозможно к людям, обладающим способностью к глубоким сновидениям, ведь гипнабельность присуща только слабовольным, управляемым и внушаемым в обычном смысле слова людям, я бы сказал туповатым, а это именно те качества, которые совершенно несовместны с теми, которые требуются для работы с глубокими сновидениями и для работы вообще в нашей области.

- Алекс…, - я сделал предупредительный жест, намекая, что ему не следует слишком глубоко воспарять в теоретические эмпиреи, поскольку мой кроссовок на боевом посту.

- Да, да… Историки Анэнэрбе, конечно, с визгом заинтересовались. Хаусхофер писал кипятком. Удалось, правда ненадолго, привлечь к сотрудничеству Карла Виллигута. Ганс Гёрбигер разморозился и совершенно оттаял, когда понял, что есть шанс подтвердить его шальную гипотезу. О том, что существует еще больше шансов её опровергнуть, он думал существенно меньше. В общем, с чисто идеологической точки зрения исследование показалось всем довольно интересным, и даже Гитлер снисходительно выслушивал восторженные рассказы Гесса, к которому он вообще питал огромную симпатию, воспринимая его как своего рода честь и совесть Третьего Рейха. В Анэнэрбе этими исследованиями занимались в специальном отделе, которому постарались придумать самое идиотское название из возможных – «отдел остеологии». Кому и почему пришло именно это название в голову, понятия не имею. Я даже в точности не понимаю, что такое «остеология», ну да черт с ней. Вместе с «отделом зооистории» они трудились в обстановке чрезвычайной секретности. В конце концов оказалось, что глубокие воспоминания не склонны подчиняться национал-социалистическим планам, а чем более абстрактными становились исследования, тем меньше интереса к ним проявляли лидеры. В конце концов направление заглохло и получило новую жизнь уже в Чили, когда Эмили смела к чертовой матери идеологические рамки и занялась чистой наукой.

- И всё-таки это ещё не то, о чем ты собирался мне рассказывать, я правильно понимаю?

- И всё-таки ты ещё не догадался, в чём же состояло практическое значение столь, казалось бы, абстрактных и почти что оккультных занятий.

- Алекс, - устало произнес я. – Я польщен тем, насколько высоко ты ценишь мой ум, и я даже допускаю, что при других обстоятельствах я выдал бы еще пару замечательных идей, но сейчас, если тебе не сложно, давай ты просто объяснишь, в чем тут суть.

- Хорошо, Крис, как скажешь. Всё равно нам ещё тут высиживать…, - он посмотрел на часы, - часа два минимум.

Я насторожился.

- Это в каком смысле, Алекс?

- Неважно, - он махнул рукой. Позже увидишь. Глубокие воспоминания…, - он многозначительно посмотрел и зачем-то по-дурацки поднял бровь. Глубокие…

- Ну…

Я категорически не хотел играть в его гадалки, но главный аргумент своего психического давления – свой кроссовок, решил всё-таки попридержать на тот случай, если без него уже совсем никак не получится.

- Где глубоко, там может быть и мелко, о господи, Крис, ну ты мог бы догадаться!

- Мелко?

Мысль зацепилась и понеслась к вящему удовольствию провокатора.

- Ты имеешь в виду, что особенную практическую ценность могли иметь проникновения не в эпохи тысячелетней давности, а в то, что происходит здесь и сейчас, совсем недавно? Шпионаж что ли?

- Шпионаж, это прекрасная идея, Крис. Начальник третьего управления РСХА, группенфюрер СС Отто Олендорф вцепился в эту идею руками и ногами, и вцепился бы еще и зубами, если бы не одно «но». Речь идет о «воспоминаниях», всё-таки, а не об агентурных данных. Если у меня так и так есть воспоминания о недавних событиях, то на кой черт мне надо добираться до них с помощью такого сложного инструмента, как осознанные сновидения?

- А гуляния по коридорам?

- А вот хрен. Об эти коридоры Олендорф и пытался биться головой. Даже Гейдрих, очень, очень непростой человек, всерьез «пробивал» это направление, но ведь это тебе не бюрократия, где результата можно добиться циркулярами и финансированием. Это даже не обычная наука, где вопросы могут продавливаться тем же финансированием и привлечением светлых голов, которые, для лучшей их концентрации конечно, можно при надобности и в концлагерь посадить, как это сделали, например, в математическом отделе Анэнэрбе… В общем, получился хрен, а не шпионаж. Карстовые пещеры создаются тысячелетиями. Пока вода проточит камень… так же, как выяснилось, обстояло дело и тут: чем более далекие воспоминания, тем более обширны карсты. Если же ты проникаешь в область, давностью в несколько лет, то хрен тебе, а не карсты. Это в общем несложно объяснить…

- Объяснить вообще все что угодно очень просто, Алекс, это я хорошо знаю, я ведь физик по образованию. Причем если одно объяснение чем-то не подходит, хороший физик легко и тотчас придумает совершенно другое, даже противоположное первому, так что… не думаю, что сейчас мне интересны теории. Давай ближе к телу.

При слове «тело» Алекс снова метнул плотоядный взгляд на Ради, которая по-прежнему валялась на животике голая в постели, вытянув аппетитные ножки и выставив не менее аппетитную попку. Судя по положению её руки, она поддрачивала свою письку. Этим она любила заниматься, и дрочила даже в автобусе по дороге в Мэ-Сай, ничуть не стесняясь тем, что сидящий по другую сторону прохода паренек чуть не заработал косоглазие, наблюдая за тем, как её рука шевелится в джинсах – сначала в её собственных, а потом и в моих…

- Карсты становятся менее разветвленными по мере того, как ты приближаешься к текущему моменту. Собственно, этого вполне достаточно, чтобы попутешествовать по данному времени, но совершенно недостаточно для того, чтобы проникнуть в какое-то закрытое заведение и понаблюдать за каким-то определенным событием, не говоря уже о том, чтобы залезть в сейф. В общем, это направление приказало долго жить. Теоретически тут есть в чём покопаться, конечно, но Олендорфу и Гиммлеру нужен был быстрый результат, а его гораздо проще было получить дедовскими, так сказать, методами. Вообще можно было бы задаться вопросом – как получилось так, что такие практические, взрослые люди с такой лёгкостью увлекались столь сомнительными операциями?

Я сдался и решил, что пусть Алекс выпустит свой естественнонаучный пар в каком-то вопросе – дальше легче будет его удерживать в рамках. Вообще сейчас он открывался мне с несколько неожиданной стороны. В моих воспоминаниях Алекс был, конечно, и увлеченным и стремящимся к познанию человеком, других на Службе и быть не могло, тем более в руководстве, но раньше он был более сдержан, что ли, более солиден. Сейчас, по-видимому, он стал воспринимать меня как более равного, ну не директором, конечно, но почти равным, коллегой, и позволял себе быть раскованным и даже игривым, что, видимо, считал нежелательным, находясь в образе наставника. И зря, между прочим… я не думаю, что игривость несовместна с величайшей серьезностью – просто всё в своё время и всё в меру.

- Это специфика времени, Крис. Тогда невозможное казалось возможным – и в науке, и в политике. Кто-нибудь верил в то, что Гитлеру удастся присоединить Австрию? Я тебе отвечу. Никто. Ни Гесс, ни старые партийцы, ни новые герои – никто. Кто-то верил, что до этого Гитлеру удастся так беззаботно и так безнаказанно ввести войска в демилитаризованную зону - в Рейнланд? Никто. И когда первая рота пересекла Рубикон, все вжали головы в плечи и с минуты на минуты ожидали французской оккупации. Кто-то ждал, что чехи молча и покорно отдадут то, что захапали у немцем двадцать лет назад? Да, уже ждали. Уже начали понимать, что происходит чудо. То же можно сказать и о науке. Ну я упомяну ФАУ-2, хотя это конечно было гораздо позже, но очень показательно. Фон Браун насколько опередил развитие аналогичных технологий в других развитых странах? Даже трудно прикинуть, поскольку мы не знаем, сколько ещё времени Королёв и прочие тусовались бы на пороге космоса без знаний и умений человека, первым запустившего ракету в космос ещё тогда, когда сверхзвуковые самолеты-то были в новинку. Это была эпоха возможностей и реализованных чудес. Это была эпоха ожиданий чего-то ещё более фантастического, светлого, поражающего воображение. Люди жили будущим, и это будущее представлялось им светлым и радостным, как игра солнечных лучей на весеннем снегу, когда всё вокруг тает и преображается, суля нечто восхитительное. А вспомни реакцию немецких генералов, вспомни их ошеломление, их катарсис, когда заведомо самоубийственное объявление войны СССР обернулось кошмарным для советов развалом всего и вся. Когда Гитлер говорил о колоссе на глиняных ногах, с ним не спорили не потому, что соглашались, а потому, что с ним уже нельзя было спорить – слишком часто он оказывался ошеломляюще прав в своих предвидениях, слишком фантастически он был успешен и, к тому времени, слишком уверенным в своей гениальности, богоизбранности и непогрешимости. И генералы, попросту закрыв глаза и помолившись кто кому, сняв с себя всякую ответственность, ткнули пальчиком в монстра, десятикратно, двадцатикратно превосходящего Германию в количестве и даже качестве, а монстр взял и развалился, как и предсказывал фюрер. Пятимиллионная армия русских растворилась, как не было. Последующие пять миллионов канули туда же, бросая технику, разворачиваясь и уходя или просто оседая где пришлось. Тысячи так называемых «партизанских отрядов», забрасываемых из советского тыла, не могли даже укусит немцев, так как их сами местные жители вылавливали и обезвреживали. Еще бы! Только-только вырваться из концлагеря под названием СССР, получить наконец закон и порядок, и теперь что, снова вставать под ярмо комиссаров и нквд-шников?? Вот уж хрен моржовый товарищу Сталину. И как тут было последнему скептику не уверовать в провидение, великую миссию арийской расы и богоносного Гитлера? Гитлер даже снова в религиозность ударился, понимая, что в умеренной форме и под должным контролем религия, оплодотворенная оккультным нацизмом, может оказаться весьма полезной.

- Понятно, Алекс, - вставил я, рассчитывая, что пара выпущено достаточно, и пора заставить этот паровоз покатать меня в нужном направлении. – А что касается мелких воспоминаний? Олендорф и Гиммлер отвалились, но…?

- Но были и другие светлые головы… это я не про Олендорфа, конечно… и головы эти вот о чем подумали, Крис. Чем ближе к настоящему дню, тем прозрачнее серые стены, понимаешь? Это вполне логично. Если событие произошло сто лет назад, ты представляешь себе, какая огромная цепь последствий уже жестко привязана к нему? Но если, положим, в соседнем коттедже сейчас что-то случится, ну например жена прибьет мужа из ревности. Вот она его прибила и сидит, страдает, страшится последствий. Кто знает об этом? Никто. Какую непреложную цепь последующих событий запустило это действие? Да никакую же. Ситуация, как мы это называем, складывается «равновесная», то есть мы вполне можем изменить её, вернувшись в осознанном сновидении и проникнув через тончайшую ещё стену. И табуретка не опустится на голову мужа, он не будет лежать с пробитой головой и истекающий кровью, а жене подумается, что у неё приступ мигрени и кошмарные видения. Тут есть множество аспектов, которые сейчас вряд ли тебя заинтересуют, но если заинтересуют, то скажи… но факт, главный факт, состоит в том, что недавние события при целом ряде условий подлежат изменению! Теперь ты понимаешь, почему так важно было, чтобы Эмили и другие члены группы так тесно, желательно даже интимно, общались с руководством партии?

- Пока не очень…

- Крис… сколько раз ты кончил с этой женщиной? Я бы кончил раз десять минимум… Если Эмили близко знакома с Гитлером, положим, и тесно общается с ним, и легко может себе представить Гитлера, и хорошо ориентируется в коридорах его бункеров и кабинетов, то это значит, что она, при её умениях и талантах, способна войти в сновидение и изменить историю, если что-то пойдет не так.

- Охуенно…

Идея в самом деле поразила меня своей очевидностью и своей… наглостью, что ли.

- Вот именно, охуенно. Но Эмили, будучи самой способной среди участников группы, является при этом не роботом, а человеком, и личные тесные отношения она могла создать с десятком, положим, человек. Есть некие математические методы (помнишь о математическом отделе в Анэнэрбе?), которые позволяют оценить, со сколькими людьми целесообразно налаживать близкие контакты с тем, чтобы при этом не терять в эффективности. Пришли к выводу, что человек восемь-девять, максимум десять – это оптимум для Эмили. Другие имели меньшее число контактов. Но в реальности оказалось, что Эмили, как я уже заметил, живой человек, и отнюдь не намерена всю свою жизнь посвятить тому, чтобы быть страховкой для важных персон. В результате определенной подковерной борьбы определился круг тех лиц, для кого она согласилась быть такой страховкой, выдергивая время из своих исследований. В обмен она получала больше, чем мог получить любой смертный в Европе. И я не сомневаюсь, что Борман выторговал у неё именно это – включение в состав страхуемых, в обмен на решение вопроса о переносе всего её хозяйства вместе с людьми в Чили, плюс возможность использовать гигантские капиталы партии, которые к тому времени целиком и полностью уже контролировались Борманом.

- Но Борману это не помогло? Ты считаешь, что она его попросту обманула?

- Спроси у Эмили, - рассмеялся он. – Может быть всё, что угодно. Допускаю, что она намеренно ввела его в заблуждение, ведь человек он был, прямо скажем, малоприятный и весьма опасный, весьма. Допускаю и то, что у неё просто не получилось выполнить свою часть договоренности, ведь это все-таки не пылесос запустить, это нечто совершенно новое, уникальное, и потом я вот чего не понимаю – зачем Борман сунулся в прорыв с группой Монке? Ну сидел бы себе в бункере рейхсканцелярии, ждал бы. Ведь парадокс ситуации в том, что если Эмили и могла ему где-то помочь, то именно в бункере сделать это было проще всего! Ведь этот бункер она знала как свои пять пальцев, просиживая там столько времени с Гитлером и прочими! Ведь конечно именно Гитлер был объектом номер один для неё, так что тому даже пришлось в своё время потратить немало нервов, чтобы успокаивать бурно ревнующую Еву… Ну ворвались солдаты в бункер, ну пристрелили Бормана, и что? История ведь на этом не закончится для него, не сделают же тут же красноармейцы вскрытие трупа, опубликовав на весь мир врачебное заключение о смерти военного преступника? А потом «окажется», что пуля прошла, не задев важные органы, или и вовсе его выкинут на помойку, не опознав, да мало ли как могла пойти история?

- Думаешь, сломался?

- Борман? Да, думаю что сломался и не поверил, не выдержал. Ведь он очень сильно отличался от других, и не мог не испытывать к ним эдакого плебейского снисхождения, что его и подвело в конце концов. В 1900-м году какой-то занюханный почтальон родил его, ну, в смысле его вторая жена родила… потом Мартину пришлось для того, чтобы заработать на пропитание, работать на ферме. Во время Первой Мировой служил рядовым, но держался подальше от пуль, пристроившись денщиком. И что может такой человек, поднявшийся к самым сияющим вершинам политической, пусть и подковерной, власти, испытывать по отношению к сиятельным господам с блестящей родословной и не менее блестящей карьерой? Я думаю, подспудно он насмехался над ними и презирал, и в критический момент он доверился танку и автомату, а не странным оккультным занятиям. И проиграл.

- Ну, Гитлер тоже не очень-то выиграл, судя по всему, разве нет?

- Почему ты так уверен в этом, Крис?

- Потому что Гитлер мёртв.

- Я уже тебе говорил, что искусство управления сновидениями, особенно в части влияния не на что-то там, не на хер собачий, а на Историю, представляет собой именно искусство, область крайне малоисследованную, и странно было бы ожидать тут невероятных чудес. Кроме того, Гитлер, насколько нам известно, покончил с собой, а не стал ждать очередного чуда, потому что в случае неудачи… ездить как собака по всему миру в железной клетке, в которую все плюют и бросают огрызки… такая перспектива могла бы испугать и героя, а Гитлер героем всё-таки не был.

- Ты сказал «очередного чуда»?

- Не сомневался, что ты заметишь. Да, потому что как минимум одно чудо произошло, и я знаю совершенно точно, что случилось это при прямом участии Эмили.

- Любопытно…

- Господи, это же лежит на поверхности.

- Я сегодня тупой, Алекс, хоть и не кончал, клянусь!

- Заговор Штауффенберга.

- Ха…, - только и удалось вымолвит мне.

- Ну что «ха». Бомба взорвалась практически под ногами Гитлера, а у него ни царапины. Это не наводит ни на какие мысли? Разумеется, пропаганда с подачи Геббельса преподнесла это как всё та же набившая оскомину богоизбранность, в которую уже верилось все меньше с каждым месяцем, но думаешь ли ты, что человек в самом деле мог выжить при таком взрыве? Бомбу делал и закладывал не ребенок, не домохозяйка. Заговорщики ясно понимали, что делали, и осечки быть не должно. Отказывать немецкому генералитету в здравом смысле и в способности забить кролика, стоящего у стола, мощной бомбой, это значит уж совсем впасть в охуение.

- Значит, осечки не было?

- Представь себе, не было. Гитлер был убит. Напрочь, наповал. Но Эмили сделала свою работу.

- Так если… постой, если история изменилась, то она изменилась, и тогда каким образом те, кто ее изменил и те, с кем произошло такое изменение, вообще могли знать о том, что что-то изменилось?

- Детский вопрос, Крис. Для этого существует процедура шунтирования истории.

Я озадаченно покачал головой.

- Крис, то ты просишь сообщать тебе главное… - он посмотрел на часы, - то требуешь деталей. Люди в Анэнэрбе сидели не глупые, и этот вопрос возник сразу же, как только была сформулирована сама задача. Во-первых, существует протокол «шунтирования», согласно которому всё, что происходит с момента начала операции исправления истории, запечатлевается свидетелями. Существует специальная группа свидетелей.

- Почему не использовать видеосъемку?

- Видеосъемку? – Расхохотался Алекс. – Чтобы таким образом, запечатлев на ней ход событий, сделать принципиально невозможным их изменение? Ты голова, Крис:)

- А, ну да, точно. Но свидетели для чего?

- Для того, чтобы впоследствии независимо сравнить их странные воспоминания, причудливые сны, и убедиться, что эти «странные сны» совпадают с точностью до деталей.

- У тех, кто присутствовал в кабинете…

- Тоже появились странные воспоминания и ночные кошмары, в которых Гитлер погибает. Но, во-первых, о таких снах распространяться было и неприлично, и даже небезопасно в условиях начавшейся чистки, а во-вторых, что же тут странного? Если в кабинете, где ты находишься, взорвалась бомба, то вряд ли кого удивят последующие ночные кошмары даже с чисто психологической точки зрения, не говоря уже о последствиях контузии.

- И эти записи свидетелей…

- В архиве Школы.

- В Чили?

- Разумеется. Вместе с другими материалами по данной теме.

- Ясно… давай оставим в покое Штауффенберга и вернемся к нашим баранам. Значит, после того, как война закончена, исследовательская группа к тому времени уже успокоилась в Чили?

- В основном. Но не вся. За кое-что зацепились американцы.

- Кое-что, это Эмили?

- Да. Я не знаю в точности, как получилось так, что она приняла решение остаться у американцев. Мне известно, что к этому приложил руку Карл Вольф, весьма значительная фигура в истории окончания войны. Как известно, по поручению Гиммлера и Шелленберга он установил контакты с американцами с помощью посредника, которым выступил Папа Римский. Эта деятельность ему вполне удалась в отличие от детского поступка Гесса. Американцы, во-первых, не горели желанием продолжать нести жертвы, а во-вторых хотели максимально обезопасить Европу от красного нашествия. В марте сорок пятого Вольф встретился в Швейцарии с Даллесом, где и начались переговоры. Формально речь шла о капитуляции лишь немецкой армии в Италии, но понятно, что шли и другие торги. Грязные торги, конечно, Крис. Настолько грязные, что когда дело пришло к концу, то американцы сделали всё, чтобы Вольф не оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге. Кое-что отсидеть ему потом всё же пришлось, но по сравнению с тем, какая участь постигла других, это было ерундой. Вольф вряд ли был предателем, и вряд ли он именно предал Эмили и её группу. Да и в этом случае вряд ли Эмили была настолько заинтересована в работе. Видимо, было соглашение. Наверняка было. Я пока еще в точности не знаю, что именно сподвигло Эмили на такой вариант, но вполне возможно, что она понимала, что перспектива засесть в глухомани в Чили – не слишком обнадеживающая, она хотела реальной работы, и она её получила. Её антипатия к нацизму была хорошо известна, как и довольно резкая и опасная борьба, в результате которой нацистская идеология была, по сути, вышвырнута на помойку из вверенного её отдела Анэнэрбе, поэтому она вполне успешно социализировалась в США, как и фон Браун, как и множество других специалистов, и постепенно ей удалось заинтересовать в своей работе людей, принимающих решение, показав значимые результаты, а потом под влиянием каких-то событий акцент сместился на то, что тебе уже хорошо известно, и на свет появилась Служба. Конечно, за Эмили присматривали, а как же иначе. Заместителем её был Альберт, и Эмили всегда была уверена, что именно он и приставлен к ней в качестве тайного надзирателя. Я не думаю, что её обижало это недоверие, человек она все-таки взрослый и понимала, что без присмотра её никогда не оставят, но кое в чем она ошиблась – Альберт вообще ничего не знал и не знает о ее прошлом, а присматривал за ней я. Это было удобно, поскольку, несколько инстинктивно сторонясь Альберта, она постепенно сблизилась со мной и посвятила меня чистосердечно во многие свои секреты. Фактически, она завербовала меня, говоря прямым языком, потому что наше сближение было взаимным. В каком-то смысле я влюбился в неё, но не как в женщину, ну не только как в женщину. Она была совершенно чиста, понимаешь? Ну вот например некоторые недоумки считают Лизу Майтнер «матерью» атомной бомбы лишь потому, что она открыла расщепление урана. Ну с таким же успехом в отцы бомбы можно занести Максвелла и Ньютона. Она была и остается ученым, которого по воле судьбы заносит в разные места.

- Работа двойным агентом… это было не слишком обременительно? И потом, шпионские игры…

- Крис, ну что я могу сказать… добро пожаловать в реальный мир… и потом, разве я сказал, что я стал двойным агентом? Я сказал, что она меня, по сути, очаровала и завербовала.

- Прикольно…, - только и смог пробормотать я. – То есть ты стал работать против Службы??

- Нет, ну зачем «против». В работе Службы, как и в проекте Школы в Чили, нет ничего такого, чтобы можно было бы работать «против», но когда она мне рассказала про Чили, и когда я сам побывал там, то… это меня захватило, понимаешь? И при этом я понимал, что согласно протоколам Службы никакого сотрудничества не получится, а может даже получится что-то нехорошее, поэтому я просто не стал информировать руководство о чилийском проекте.

- Почему же Эмили в конце концов ушла?

- Ну, с одной стороны ей стало тесновато, потому что если чилийский проект, это своего рода свободный полет альбатроса, то работа в Службе - это тщательное и кропотливое копание тысяч кротов. Это копание в конце концов дало некий результат, и я думаю, что Эмили ещё поработала бы в Службе, но случилось неизбежное: в поисках странных событий мы в конце концов идентифицировали некую «чилийскую аномалию». Я, фактически, пошел на должностное преступление, и чилийская аномалия, казалось бы, надежно выпала из сферы нашего потенциального внимания, но я недооценил таланты Альберта. Он вскрыл это дело, и началось расследование, довольно неприятное, конечно.

Я вспомнил свои впечатления от слов про «эвакуацию», и мне тоже стало неуютно.

- В конце концов наши действия были признаны незлонамеренными, но Эмили пришлось уйти. В обмен на сохранение полного молчания ей гарантировали невмешательство в её частный чилийский проект. Это всех устроило.

- Наверное, дурацкий вопрос, но… почему бы её попросту не ликвидировать?

- Ликвидировать? – Отшатнулся Алекс. – В каком смысле?

- Разве это не является самой надежной гарантией неразглашения ею информации?

- Крис, если ты станешь директором, ты что, начнешь «ликвидировать» бывших руководителей?

- Я – нет, но мне интересен ход мыслей…

- Причем тут «ход мыслей»? – продолжал бесноваться он. – Может быть ты перепутал Службу и СС или КГБ? Тогда ты будешь разочарован, мы не сжигаем людей в печках и не пристреливаем их меткими снайперскими выстрелами.

- Да брось, Алекс… Я хочу простого и ясного ответа на простой и ясный вопрос – не гарантирует ли лучшую сохранность информации физическая ликвидация?

Алекс изумленно потаращился на меня, потом успокоился.

- Не гарантирует. Фрица видел?

- Видел.

- Он из старой команды Эмили, еще со времен Анэнэрбе, и он возглавляет Школу. Если бы с Эмили внезапно случилось бы подозрительное несчастье, Служба и связанные с ней люди получили бы в лице Фрица и его друзей столь влиятельных политически и экономически людей, то лучшего способа угробить Службу и не придумаешь. Это объяснение удовлетворило твою кровожадную натуру?

- Удовлетворило. И я не кровожадный, хватит меня пинать…

- Ликвидация! – Продолжал бубнить он, качая головой и что-то невнятно добавляя на немецком. – Ликвидация! Мило. «Окончательное решение»… хорошенькое дело…

Он снова поглядел на часы и встал.

- Ладно, кровосос. Давай, поехали.

- В смысле «поехали». Куда?

- Ну куда-куда, куда надо. Сейчас на такси в Чианг-Рай, оттуда в Бангкок.

- А оттуда? И что мне делать с Ради?

- О, это огромная проблема, что делать с Ради… - усмехнулся он. – Дай ей денег и возьми её номер телефона. Знаешь, есть такая штука – телепончик, он позволяет людям звонить друг другу, когда им хочется пообщаться.

- Хорошая идея. Светлая ты голова, Алекс, - съязвил я, как смог, но вряд ли получилось уж очень удачно. – Так куда мы летим из Бангкока?

- Крис, я всё же очень надеюсь, что после того, как ты выберешься из-под влияния этой страстной женщины, твоя голова хоть немного просветлеет, - ответно поддел он меня. – Ну хотя бы к тому моменту, когда мы подлетим к Сантьяго.


Глава 13.


Что мне известно о Чили? Что это где-то в Южной Америке, что там много вулканов и много моря. После Второй мировой войны тут, на уже отчасти насиженные места, осело много немцев и образовалась многочисленная диаспора, которую раньше довольно сильно пытались трясти на предмет их причастности к нацизму, но при Пиночете проще было потрясти свою бабушку, а после Пиночета уже и не осталось желающих трясти, да и всё кануло в Лету. Ещё была какая-то мутная история с самоубийством Альенде, но разбираться мне было в этом лень. В целом, оглядываясь на жуткий СССР, я был очень доволен тем, что коммунизм в Чили не прошёл.

В общем, скажем прямо - о сегодняшнем Чили я не знаю ничего кроме того, что это самая экономически развитая страна во всей Латинской Америке, что у них крайне низкий уровень коррупции и что у города Вальпараисо очень мелодичное название, и если этот пилот будет продолжать делать эти странные маневры посреди острых пиков гор, то велики шансы того, что я больше вообще ничего ни о чем не узнаю…

Мы вылетели из Сантьяго три часа назад на мелком шестиместном частном самолетике и держали курс на юг. Небоскребы на фоне заснеженных гор – это очень необычно и красиво. Мне понравилось, и я решил сюда ещё обязательно вернуться. В течение последнего часа под нами мелькали остров за островом, довольно густо натыканные в океане, и мне пришло в голову, что здесь неплохо бы построить несколько моих вилл. В конце концов мы плотно зависли над одним островом, довольно крупным, в центре которого было причудливое горное образование в виде тройной системы вулканических конусов, между которыми лежало большое лесистое плато. Именно тут, посреди конусов, пилот пролетал уже третий раз, причем в последний раз мне показалось, что он хочет почесать брюхо своему монстрику. Если в четвертый раз он решит пролететь еще ниже… я не успел подумать, чем это закончится, так как понял, что именно это пилот и намерен делать. И не просто «намерен», а уже делает. Я, конечно, не нервный, но вид стремительно надвигающейся на нас массы, состоящей из вековых деревьев, заставил меня оглянуться на Алекса. Он был невозмутим, и лишь кивнул, мол смотри вниз. Я пожал плечами, и в этот момент прямо под нами произошло нечто, что вызвало во мне желание протереть глаза: каким-то загадочным образом под нами разъехался лес! И обнажилась вполне приличная, симпатичная такая посадочная полоса, на которую мы и скользнули. Сразу после посадки мы завернули с посадочной полосы в просторный ангар, где уже стояло пять или шесть самолетов, в том числе один довольно крупный, мест на тридцать-сорок. С противоположной стороны ангара стояло несколько машин необычной формы, но я не мог подавить любопытство и пошел назад, посмотреть на посадочную полосу. Никто меня не останавливал, а Алекс крикнул вслед, чтобы я потом приходил к машине. Выйдя из ангара, я обнаружил, что вся посадочная полоса полностью прикрыта какими-то странными объектами зеленого цвета. Видимо, в тот момент, когда самолет подлетает, нажимается кнопочка и объекты оттаскиваются в стороны, и полоса очищается, а когда самолет заруливает в ангар, нажимается другая кнопочка, и полоса вновь полностью прикрывается. Эффективность маскировки этой системы я имел возможность проверить сам – мне до последнего момента казалось, что под нами всего лишь девственный лес, и ничего больше.

Вернувшись в ангар, я подошел к машине, из которой торчала голова Алекса. Я сел рядом, после чего на место водителя залез некий человек и мы бесшумно выскользнули на дорогу. Машина оказалась электрокаром, а дорога – узкой, хоть и двухполосной, полностью прикрытой сверху куполом из очень густых крон высоких деревьев. В основном дорога проходила узкими ущельями, но сделано всё было исключительно качественно – казалось, что я еду в каком-то геологическом музее.

Спустя десять минут мы прибыли на открытую местность, и дорога пошла вдоль побережья океана. Спустя еще десять минут она снова свернула в сторону одной из гор, и мы снова въехали в густую чащу, где неожиданно обнаружилось множество выстроенных в линию невысоких построек, что-то типа моих вилл – двухэтажных, с площадью основания примерно в сто квадратных метров, это я сразу оценил, поскольку мои виллы обычно имеют площадь основания около шестидесяти-семидесяти. Чего я сразу не увидел, так это то, что я пока что вижу эти домики со стороны подъезда…

Машина остановилась у одной из вилл, ворота автоматически распахнулись и мы въехали во двор, и тут до меня дошло, что сразу за виллой ничего нет. Снова захотелось протереть глаза, но я лишь помотал головой и прошел к краю. Это в самом деле оказался «край» - край обрыва высотой, как мне показалось, метров в сто. Влево и вправо, насколько было видно, вдоль всего обрыва стояли виллы, причем они оказались совсем даже не двухэтажными, поскольку часть этажей уходила в скалы, и со стороны обрыва домики казались четырех-пяти этажными. Чтобы так врезать виллы в скалы, им потребовалось, видимо, основательно поработать. Хотя, если это сравнительно мягкий известняк, то тогда другое дело.

Алекс был тут явно не впервые. Выпрыгнув из машины, он пошел к коттеджу, поманив меня за собой. Подходя к дверям, я обратил внимание на то, что здесь вообще много электроники – не только в воротах. Двери распахнулись, опять-таки автоматически, и мы вошли внутрь. Внутри было солнечно и в то же время не жарко. Центральный зал, куда мы попали, скорее был похож на зону ожидания или отдыха. Лестница справа вела на второй этаж, а та, что по центру, уходила вниз. Интерьер внутри был сделан без роскоши и особого изыска (я совершенно автоматически сравнивал это со своим творчеством), но тем не менее приятно – много зелени и неброской подсветки, много ручейков и водопадиков, много разных укромных уголков, где можно было видеть или какой-нибудь минерал с подписью, или макет чего-то, или просто стол со стулом. В общем, это конечно было не жилое помещение, а скорее административное здание, сделанное с довольно приятным мягким вкусом.

Мы пошли на второй этаж, который, если судить по цифре «семь», был именно седьмым. Небольшой холл, по стенам которого висели картины и фотографии, вел в несколько комнат. Алекс толкнул дверь одной из них и мы вошли внутрь. У окна в глубине большой комнаты стоял стол, и какой-то человек, поднявшись со стула, кивнул мне и что-то сказал типа приветствия. Что именно он сказал, я не расслышал, потому что моя челюсть медленно отваливалась, и я занялся возвратом её на место. Дело в том, что этим человеком оказался… Фриц.

- Я должен был убегать, запутывая следы, от Фрица, чтобы в конечном счете приехать к нему в логово? – вкрадчивым тоном я спросил у Алекса, который с совершенно невозмутимым видом плюхнулся в кресло.

- Присаживайся, Крис, - совершенно обыденным тоном, будто ничего не случилось, произнес он. – Я же тебе говорил, что Фриц – директор Школы.

- Да, но ты же мне и говорил, что если Эмили прибыла ко мне с ним, то ситуация серьезная…

- А она и есть серьезная, - все так же невозмутимо продолжал Алекс. – Но опасность исходит не от Фрица в данном случае, хотя, конечно, следует отдать ему должное и признать, что сам по себе он довольно опасен… - Алекс улыбнулся, и Фриц ответил ему аналогичной чарующей улыбочкой.

- От Эмили, что ли? От неё исходит опасность?

- Нет. Опасность исходит от Альберта, и даже не столько от него, сколько от Роба. Знаешь, Роб довольно специфический человек… ну о нём я расскажу попозже. Дело в том, что когда я узнал о том, что Эмили и Фриц собираются навестить тебя, у меня в голове зажглась красная лампочка. И то же самое, несомненно, произошло с Альбертом и Робом. До тех пор, пока вы все где-то обретаетесь по одиночке, занимаясь каждый своим делом, баланс сил остаётся неизменным. Но когда вы трое оказываетесь в одном месте в одно время, то баланс нарушен, и согласно протоколам, Служба должна вмешаться. И я в точности не знаю, какого рода вмешательство сочтет адекватным Альберт, и ты не знаешь, и Фриц вот не знает, а раз так, то лучше не рисковать и быстро обрубить ниточку.

- Что такого необычного в том, что мы встретились втроём? Мы часто подолгу общались и более обширной компанией, хотя бы вот с Гансом…

- Когда ты говоришь «мы общались», ты кого имеешь в виду? – перебил меня Алекс. – Тайскую проститутку?

- Я говорю о себе, я говорю…

- О себе? – Снова перебил он меня. – Ты кого имеешь в виду?

Я усмехнулся и тоже уселся в кресло.

- Что за ерунду ты спрашиваешь, Алекс.

- Совсем нет. Кого ты имеешь в виду, говоря «я»?

Нет, дураком он конечно не был, и треплом тоже. Кажется, мне пора напрячь мозги, а то Фриц стал поглядывать в мою сторону с некоторым удивлением.

- Тебе пора начать напрягать мозги, Крис, - словно прочтя мои мысли произнес Алекс. – Ты в компании умных людей, отнесись к нам с уважением, пожалуйста.

Пожалуй, в части сарказма, впрочем, довольно доброжелательного, сегодня он меня переигрывал.

Я откинулся на спинку кресла. Вид из окна за спиной Фрица был совершенно непередаваемо изумительным. Противоположный край пропасти отстоял от нашего совсем ненамного, казалось, лишь на двести-триста метров. Интересно, как образовалась такая глубокая и узкая расселина в вулканических горах? Я читал о расселинах, возникающих продольно на склонах вулканов под действием потоков воды, стекающих с их склонов – забыл, как такие расселины называются, но это ущелье уж слишком широкое и глубокое для этого, тут вода миллионы лет должна течь.

На стене слева от меня стояли стеклянные стеллажи, в которых на аккуратных полочках лежали красиво подсвеченные минералы. Ну, по крайней мере это увлечение у нас общее, Машу бы сюда… Вспомнив о ней, я вдруг остро почувствовал, как давно я их обеих не видел. Мною снова овладело то самое настроение, в котором я пребывал, когда Фриц посетил меня на моем холме – странная смесь светлой грусти и мягкого предвкушения.

Встав, я подошел к одному из стеллажей. На верхней полке красовался огромный кусок любимого Машей мориона. Она бы описалась, если бы увидела его, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] – размером с голову бизона, наверное, с несколькими десятками торчащих в разные стороны крупных кристаллов. Мне стало смешно от того, что в этот момент я неожиданно почувствовал укол ревности, представив, что Маша описалась бы от этого кристалла без участия [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Ревновать к кристаллу, это нечто новое в моем богатом сексуальном опыте…

- Такой, наверное, трудно найти, - произнес я куда-то в пространство. На полке пониже лежал неизвестный мне минерал глубокого синего цвета, и рядом с ним – еще один, тоже синий, но посветлее. Я вопросительно взглянул на Фрица.

- Тот, что слева - корнетит. Другой – линарит. Довольно редкие, - прокомментировал он, откинувшись на спинку стула и наблюдая за мной.

И какого же хрена ему от меня надо?

Я переместился на полку пониже. Ну, это я знаю что – роскошный, просто редчайшей красоты, нежно-зеленого цвета огромный кристалл эльбаита. Вообще-то такие экземпляры не только трудно найти, но и довольно недешево купить. Понятно, что здесь я нахожусь в сердце мощной финансовой империи, размер которой мне сейчас даже трудно вообразить, но кристаллы ценой в десяток, а то и два десятка тысяч долларов, всё-таки впечатляли. И тут их довольно много – вся стена уставлена стеллажами, и беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что и другие образцы были не менее эксклюзивными.

Я окинул их взглядом и пошел обратно к креслу, размышляя о том, до какой величины могло бы разрастись состояние, которой в середине прошлого века было грандиозным (всё-таки капиталы нацистской партии должны были быть внушительными сверх меры даже во время заката тысячелетнего рейха), если грамотно инвестировать имеющиеся средства в бизнесы по всему миру. Я думаю, что это должны быть миллиарды, если не десятки миллиардов долларов. Да, это внушает, бесспорно…

- Понятно.

Это я бросил Алексу.

- Ситуация изменилась, когда изменился мой статус, - продолжил я, рассматривая свои ногти. – Раньше я был подающим надежды аналитиком, экспериментатором с определенными способностями и неплохой энергией. Это было… ну было и было. Потом я стал любимчиком Эмили. Ну у неё много любимчиков, на то она и Эмили. Потом я наладил контакт со Странниками и удостоился внимания информатора, суть фигуры которого мне совершенно сейчас непонятна.

В этом месте я заметил, что веко Фрица немного неестественно дернулось, и мне стало понятно, что персона информатора его не то весьма интересует, не то беспокоит.

- А потом я вдруг стал будущим директором, - продолжил я, - правда пока что не понимаю, откуда это вытекает, но вам виднее…, и неожиданно оказалось, что на моём холме, в одном месте и в одно время собрались первый и третий директора Службы в компании с человеком, возглавляющим некую Школу, о которой мне пока что почти ничего неизвестно, но известно, что это человек, оперирующий триллионами долларов и в течение последних ста лет за компанию с Эмили опутывающий мир своими связями, глубину и ширину которых трудно вообразить. Не удивительно, что это вызывает тревожность.

- Насчет информатора, - Фриц положил руки на стол и тоже стал разглядывать свои пальцы, - хочу, чтобы ты сразу знал, что это человек, который не играет ни за одну известную нам команду. Всё, что нам о нём известно, выглядит просто смехотворно. Он давал советы ещё Эмили, когда та была нежной девушкой, молодой сотрудницей Анэнэрбе. Потом он давал советы ещё одному человеку, с которым тебе уже не доведется встретиться.

- Вайс? – Наугад бухнул я, потому что никого другого в голову не пришло.

- Да, - кивнул он. – Невероятно талантливый и мощный человек… был… И вот теперь информатор дал советы тебе.

- Точнее, нам, - поправил его я.

- Нет, Крис, тебе. Его советы были для тебя, в этом нет сомнений, и неудивительно, что и пригодились они пока что именно тебе.

- Ну, - я развел руками, - хорошо. И?

- Эту школу основали мы с Эмили, - перевел тему Фриц. – Это было… очень давно.

- Мило. Впечатляюще:) – поддел его я, чтобы посмотреть на его реакцию.

Он улыбнулся.

- Это была грандиозная работа с грандиозными целями.

- Анэнэрбе 2.0?

- Нет, те времена ушли безвозвратно, - Фриц встал и потянулся. – Жизнь ушла вперед, а мы ушли ещё раньше. В нашей школе мы воспитываем… людей, людей нового поколения.

- Истинных арийцев? – я снова попытался его поддеть, и снова безуспешно.

- Можно и так называть… некоторым это нравится по старой привычке, но в общем сейчас этот термин уже устарел и отвалился, поскольку свои расовую и оккультную окраски он потерял уже давно, и какой смысл его реанимировать в другом значении… я этого смысла не вижу.

- Значит, здесь у вас возрожденный Оберайхльберг?

- О, нет. Скорее тогда уж Вевельсбург, а вообще тут у нас всё гораздо масштабнее. Тут почти как отдельная своя страна, а не просто замок. Свой мир, свои ценности, своя мораль…

- Существенно отличающаяся от морали «сверхлюдей» из гитлерюгенда и СС?

- Очень существенно. Я понимаю, что возможно ты находишься под впечатлением того, что и я, и Эмили занимали очень важные посты в СС, ведь формально у нас были даже звания, и звания высокие… ты знаком с тем, какие были звания среди офицерского состава в СС? – заметно оживился он и рассмеялся, заметив, что я заметил его оживление. – Да, да, конечно, Крис, конечно есть ностальгия, но не по ублюдках вроде… да черт с ними, и вспоминать неохота, а ностальгия по прежним временам, по нашим тогдашним надеждам, устремлениям, и вот даже такая хрень как звания, любые в общем мелочи, которые оказались для нас не сильно изгаженными… но в те времена это для нас был вполне естественный способ проводить свои исследования, и даже более того – единственно возможный. В СС служили около миллиона человек, и подавляющее большинство их составляли так называемые «части усиления СС», которые позже были переименованы в «войска СС». Они просто сражались, Крис, сражались за своё отечество, сражались с тем, что считали страшным злом, и, если хочешь знать, я тоже считаю, что они дрались за своё отечество против страшного коммунистического зла, нависшего над миром. Конечно, они присягали лично Гитлеру, но они сражались именно за отечество, потому что Гитлер не существовал как нечто отдельное от их страны, он был как бы персонифицированным воплощением… ну так вот, старшим был конечно рейхсфюрер СС, в единственном лице Генриха Гиммлера. Ну, формально их было пять за всё время, но это неважные детали… Оберстгруппенфюрер СС – на ступеньку ниже, но это звание считалось как бы несерьезным, искусственным, так как введено было то ли в сорок втором, то ли в сорок третьем, то есть уже слишком поздно, поэтому мы все полагали это звание равным званию обергруппенфюрера, тем более, что и по звучанию они почти идентичны. Дальше следовали группенфюрер и бригадефюрер. Еще дальше – оберфюрер и штандартенфюрер. Потом штурмбаннфюрер с четырьмя звездами, и так далее, не важно. Так вот согласно протоколу были определенные проблемы с порядком оформления допуска к определенным… эээ… людям и в определенные места, если у тебя было звание ниже штандартенфюрера, а специфика нашей работы была такова, что оформлять допуски нам было некогда, и вообще Эмили страшно противилась этой мутотени, и как-то раз, когда очередной мудило отказался нас пропускать в Берхтесгаден из-за того, что какая-то закорючка была не в порядке, она просто послала его подальше, развернулась и ушла, ну и я последовал за ней, и когда Гиммлер перед ней извинился… да, представь себе, - воскликнул он, заметив изумление на моем лице, - Гиммлер извинился, и между прочим, он вообще был очень вежливым и тёплым человеком… не из тех, чья вежливость хуже плевка, а в самом деле открытым и тёплым, таким он уж мне запомнился… и она спросила его – кто обладает большими секретами – какой-нибудь группенфюрер или мы? Кто обладает большей возможностью устроить теракт или еще как-то навредить фюреру – мы или кто-то другой? Если мы – просто в силу того, что часто проводим время с высшим руководством страны, то какого черта нам доверяют в одном, и не доверяют в какой-то ерунде? Гиммлер рассмеялся, и спустя несколько дней все члены нашей группы получили звание штандартенфюрера, что довольно удивительно, поскольку женщины в принципе не могли быть членами СС! Но если Гитлер мог сам решать, кто является евреем, а кто нет, то и Гиммлер позволял себе решать, кто является женщиной, а кто нет:) Когда речь идёт об охране жизни первых лиц, многие правила перестают действовать, уступая место здоровой целесообразности.

- Мне до сих пор трудно представить Эмили в форме СС, - рассмеялся я. – Какие-то совершенно несовместные вещи.

- Они несовместны прежде всего потому, что у тебя мозг промыт насчет СС, - отрезал Фриц. – И кроме того, она никогда и не носила форму СС, поскольку, как я говорил, такой формы и не могло существовать для женщин. Кажется, какое-то время её пытались обязать одевать в форму СС-гефольге… это вспомогательные женские подразделения, формально относящиеся к юрисдикции СС, прежде всего это связистки, штабистки и надзирательницы в женских концлагерях… они проходили стажировку в Равенсбрюке… тоже, столько дичайшего вранья на их счет сейчас развелось… Ну форма такая довольно невзрачная, но Эмили наотрез отказалась, и на это плюнули.

- Мало того, что женщина-штандартенфюрер, да ещё и без формы…

- Да, и некоторые очень даже злились по этому поводу! Ну и в общем после этого вопросы с допуском прекратились, а мы получили возможность выпендриваться, но делали мы это без зла и без злоупотреблений, просто… ну понимаешь, когда в очередной раз сталкиваешься с каким-нибудь ретивым мудаком, тешащим своё эго за счет простого человека, или попросту издевающегося, то показываешь ему свой дубовый листочек… ну ты понимаешь, о чём я, и интересуешься, куда он предпочел бы отправиться в отпуск – в Маутхаузен или Аушвиц, и смотришь, как эта шваль, чуть не кланяясь и пресмыкаясь, уползает в своё змеиное гнездо. А насчет Гиммлера… подождем, пока напишут честную историю. Я думаю, лет через пятьдесят напишут, конечно, не вечно же длиться этому сумасшествию… тут всё примерно как с Гёссом, который под пытками признался в том, в чём его заставили признаться, ну так под пытками люди признавались и в том, что копали туннель из Москвы в Токио… а в общем мне уже все равно, просто есть общее чувство грубо попранной справедливости, но разве могло быть иначе? А справедливость восстановят, куда ей деваться.

- У вас здесь пишут историю? – поинтересовался я. – Ну настоящую историю, как свидетельства из глубоких воспоминаний.

- Разумеется, - кивнул он. – Ещё как пишут. Это интереснейшее направление, ну просто… до писка интересное:)

Видно было, что эта тема оживила его существенно больше, чем перечисление разных фюреров.

- Ведь первым делом что спрашивает невежественный человек, когда говорят про историю, про герменевтику? Он спрашивает – а на кой черт мне это надо? И верно, ему этого и не надо, потому что он тёмный и невежественный, и ум его ещё не родился как таковой, пребывая в дикости и первообразной своей мрачной и сырой чувственности, которой есть дело только для наслаждений более чем примитивных – нажраться, выебать самку, выебать конкурентов-самцов для утверждения статуса, поспать и снова нажраться. Так ведь он даже поебаться на самом деле не в состоянии так, чтобы получить удовольствие! И зачем ему история? Но человеку, который пробуждается к удовольствию и подлинной чувственности, история нужна, просто необходима. Я даже не говорю о чисто прагматичной стороне этого дела, ведь всем понятно, что неверно и дурно истолкованная, а тем более перевранная, история ведет нас в пучину бессмысленных повторений ошибок, а разве у людей есть время на исторические ошибки? У людей есть время на свои собственные, для того жизнь и дана, чтобы поступать, ошибаться, получать опыт, поступать, учиться, поступать, ошибаться, получать опыт… это и есть наша жизнь, но разве не было бы горько обнаружить, что вся эта персональная история зиждется на каком-нибудь глобальном, фундаментальном заблуждении типа «торжества коммунизма» или «торжества нацизма»? Сколько умнейших, честнейших людей просто таки просрали свои жизни лишь потому, что ум их был затуманен ложными историческими предпосылками? Это ладно, - он махнул рукой, переводя дыхание. – Но в изучении истории есть наслаждение, удовольствие, даже блаженство. Разве наши историки руководствуются возвышенными словесами типа тех, что я тут произношу? Конечно, они согласятся со мною, но тем ли они руководствуются в своих повседневных экспериментах? Да конечно же нет. Их влечет удовольствие, да, такое простое и банальное слово «удовольствие», которое так много значит для нас, людей. Удовольствие от познания – не это ли главный двигатель, питающих настоящих ученых? Даже физика – разве не выросла она из простого удовольствия от созерцания падающих тел? Разве химия не появилась из простого удовольствия от наблюдения за превращающимися веществами? Сейчас наука настолько коммерциализирована, что говорить об удовольствии даже становится стыдно! А что это за ученый, который стыдится наслаждения от занятия наукой? Что за любовник, который стыдится своей возлюбленной? Может ли он в самом деле доставить удовольствие и себе, и своей девушке?

- Криса мальчики больше возбуждают, - крякнул Алекс и тихо заржал, но Фриц, похоже, был совершенно непробиваем, исключительно устойчивая личность:)

- Может ли любовник по-настоящему проникнуться чувствами своей… своего возлюбленного, если стыд затуманивает его сознание, пусть даже стыд этот подспудный, лишь готовый проявиться и тихо плещущийся, подобно ядовитому кислотному озеру, и отравляющий своими эманациями саму его способность глубоко чувствовать? Настоящий, истинный ученый испытывает глубокое наслаждение, когда его ум осветляется новыми познаниями, да даже не в познании дело, не в нём самом… как бы это сказать…

Фриц задумался и мне очень ярко вспомнилась картина задумавшегося Ганса – когда-то чертовски давно, в прошлой жизни… интересно, как же должен чувствовать человек, у которого за плечами целый век и даже больше? И не просто «век» тлеющего существования, а сто лет сверхактивной созидательной деятельности.

- Узнать, это не главное. Главное – понять, понимаешь, Крис? Ты понимаешь, я знаю. Ты может быть и не формулировал для себя это вот так, но ты должен это понимать. Ты еще слишком молод, ты еще только что вылупился из яйца, образно говоря, и твой ум очень сырой и мало готовый к обобщениям, к синтезу, молодые, формирующиеся умы аналитичны, а не синтетичны, но ты уже отравлен наслаждением поиска понимания, и ты понимаешь, что уловить взаимосвязь, постичь причины и следствия – вот то, что даёт несравнимо больше наслаждения, чем непосредственное узнавание. Связь важнее того, что именно она связывает – важнее в смысле того, что это дает несравнимо больше наслаждения, а для чего еще жить, как не для наслаждения? Ну ладно, для кого-то личное наслаждение вторично, а первично – счастье для других, для любимых и близких. На самом деле это просто логическая ошибка, полагать так, просто для этих людей счастье близких приносит наибольшее, опять таки, личное наслаждение, и самый яростный альтруист является, просто по определению, яростным эгоистом, но эгоистом в позитивном, эволюционном смысле этого слова, когда ему очень хорошо тогда, когда хорошо ближнему, а другого альтруизма и не существует, а разные фанатичные устремления, не направленные на собственное удовольствие, так и следует называть фанатизмом, альтруистической обманкой. Что превратило Германию в ад? Что вообще всегда превращало государство в ад на земле, не знаешь? Попытки человека сделать его земным раем, вот что. Это Фридрих Гёльдерлин сказал, ты с ним знаком, ты знаешь…

- Черт побери!

Я вскочил, изумленный, но потом сел обратно, пытаясь изобразить понимающую улыбку. Понятно, что Фрицу известно всё про наши исследования и глубокие воспоминания, что известно Эмили. Но мне показалось нечто очень странное, нечто, я бы сказал, пугающе завораживающее. Мне показалось, что он говорит это не просто как человек, который получил письмо от Эмили или, скажем, послушал её рассказ, а как человек, который БЫЛ там со мной, в восемнадцатом веке, в Тюбингене, и в этот момент возникло совершенно иррациональное чувство, что я даже его помню, что я его видел, что я даже больше чем просто «видел»…

Не в силах успокоить вырывающееся возбуждение, и даже привстав с кресла, я перебил Фрица, который продолжал развивать свою тему.

- Фриц, я тебя знаю? Ну, Тюбинген, Нитхаммер, Гёльдерлин… я тебя знаю?

Он остановился и почесал затылок с немного виноватым видом.

- Кажется, я сказал лишнего, Алекс?

Тот пожал плечами и покачал головой, то ли укоризненно, то ли с сомнением.

- Ты знаешь, с кем имеешь дело, Фриц. Сам решай, всё равно рано или поздно…

- У нас будет время обсудить это, Крис, но сейчас ещё не время, поверь, - с необычно тёплой интонацией, так нехарактерной для него, произнес Фриц, и я, кивнув, уселся обратно.

- Да, - словно собирая разбегающиеся мысли, попытался продолжить Фриц, но было видно, что сейчас что-то иное уже отвлекает его. – Попытки человека превратить землю в рай, причем он забывает про рай для себя, он забывает про то, что смысл его жизни – в удовольствии для себя, и уже потом и уже через это – удовольствие для других, поэтому мы видим целые плеяды выдающихся подвижников, которые, стремясь к добру и понимая его, увы, отвлеченно, оторванно от частного удовольствия, создают столько зла и страданий и для себя, и для близких, и для людей вообще… в истории должна быть польза… я понимаю это, должна быть польза, а не только удовольствие… мы должны жить лучше и науки должны помогать нам в этом не только в смысле субъективного наслаждения… и какая же предметная польза от исторической науки, от наших прямых и непосредственных постижений… ведь наша история – это лишь эмбрион, зародыш…

Его мысли явно уносились прочь, он откинулся в своем кресле, сжимая и стискивая пальцы, а потом и руки его расслабились. Я взглянул на Алекса и случайно перехватил взгляд, который он бросил на Фрица. Это был взгляд, в котором читалось и уважение, и даже, я бы сказал, преклонение, если бы это слово не имело подобострастного оттенка. Близость и благодарность, которую испытывает человек к тому, кого, тем не менее, считает более глубоким и более развитым, вот что-то такое. Да, на Альберта он так никогда не смотрел:), хотя что я видел, в общем, лишь одна встреча. Нет, точно к Альберту он так не может относиться, да оно и понятно, в общем…

Мне был приятен вид задумавшегося и умного человека, поэтому я приостановил очередной рвущийся из меня вопрос, и подождал.

Наконец Фриц поднял свой взгляд и сначала смотрел словно сквозь меня, затем постепенно сфокусировавшись.

- Какие именно знания ты хотел передать мне? Что вы с Эмили имели в виду?

- Ну… разное, разное, столько всего, Крис… Понимаешь… - он окончательно вернулся к реальности, и в его глазах снова что-то зажглось. – На самом деле тут все сложно…

- Тебе, я думаю, будет интересно научиться преодолевать стены, - вставил Алекс, и Фриц кивнул. – Технология эта вполне отработана, ну ты знаешь при каких граничных условиях, и работа эта идет дальше… например мы выясняем, какие именно процессы в большей степени способствуют затвердеванию стен, и, соответственно, что способствует тому, чтобы как можно дольше держать их проницаемыми, это ужасно интересно… потом оказывается, группа наблюдателей при шунтировании всё-таки оказывает довольно серьезное влияние на процесс, и мы изучаем – какое именно, и с чем это связано…

- Но мы рассчитываем не только дать, мы рассчитываем и взять, - неожиданно закончил за него фразу Фриц. – Конечно, нам приятно поделиться с тобой знаниями, но… не хочу, чтобы это прозвучало потребительски или торгашески, но ты должен знать, что мы на тебя очень рассчитываем. Представь себе, что некий ученый, настоящий ученый, не карьерист, изучает что-то… физика там, химия, генетика… и вдруг он узнает, что где-то по соседству есть другой ученый, у которого есть недоступные первому средства, вещества, оборудование… конечно ему будет приятно встретить коллегу и поделиться с ним своими знаниями, но он будет также страстно искать и его помощи и содействия.

- У меня… нет ничего такого, - развел я руками, и смутное подозрение закралось в мою голову, что возможно они что-то себе надумали, что-то нафантазировали, и теперь ждут от меня чего-то такого, чего я им дать не могу. – Повторяю, - громко произнес я, - у меня ничего такого нет, и если ваш интерес ко мне вследствие вашей ошибки на этом исчерпался, то… без обид, мне было приятно с вами пообщаться, и я все-равно был бы чертовски благодарен, если бы вы поделились своими знаниями со мной просто так, из чувства естественного сродства, которое истинный ученый испытывает к другому, но если нет, так и нет, у меня интересная жизнь и я с удовольствием вернусь туда, где остановился…

Тут я в самом деле остановился, поскольку заметил улыбку на губах Фрица.

- Крис, я сейчас на пальцах покажу тебе, что у тебя есть и чем это может всем нам пригодиться.

- Если ты о моей попке, то и в самом деле, до вчерашней ночи я и не подозревал, что у меня есть такое сокровище, и если бы не старая опытная тайская проститутка, то и не узнал бы…

Я уже знал о том, что сбить Фрица с толку не удастся, тем более такими примитивными методами, уж всяких попок он, я думаю, навидался в своей жизни предостаточно.

- У тебя есть Странник. Раз. – Он загнул палец. – У тебя есть кристалл, это подтвердил информатор, а значит он у тебя есть. Это два, - он загнул второй. – А значит, у тебя есть что? У тебя есть энергия, которой нет у нас, и у тебя будет её ещё больше и ещё неизмеримо больше, поскольку твоя… дружба, скажем так, со Странником даёт тебе доступ к таким уровням энергии, которые нам и не снились, пусть даже эта энергия не в полной мере твоя, пусть ты можешь её пока что только занимать у Странника, но тем самым приучая себя к ней, перестраивая своё тело так, что со временем оно сможет самостоятельно…

- Откуда тебе известно про возможность брать энергию… взаймы? – перебил я его. – Мне, например, ничего об этом неизвестно.

- Я уже говорил тебе, что информатор общался с двумя людьми, известными нам – с Вайсом и Эмили. Он иногда давал им информацию, как бы это сказать, впрок. Мы можем с тобой и ею поделиться, конечно… и кристалл, Крис, мы ведь почти ничего не знаем о нём, ровным счетом ничего, но из самых общих соображений можно предполагать, что человек с кристаллом вряд ли будет иметь лишь одну единственную особенность – способность общаться со Странниками, ты ведь согласен?

Я кивнул.

- Допустим, взять наши опыты с преодолением стен, с исследованием карстов… ты можешь себе представить, какие новые возможности откроются перед человеком, который обладает той энергией, которой пока нет у нас? Можно ли себе представить, какие тебя ожидают новые открытия? Я, например, даже и не пытаюсь гадать на этот счет. Какой смысл. Все равно все мои фантазии будут ограничены моим прежним опытом, а тут пахнет чем-то совершенно новым, понимаешь? Совершенно! Так что, коротко говоря, у нас есть информация и технологии. У тебя есть доступ к энергии и нечто такое, что, возможно, даже будет похлеще любой чистой энергии – у тебя есть ты. Ты сам – человек, шагнувший вперед, в будущее. Ты уже сейчас не гомо сапиенс, строго говоря, потому что кристалл делает тебя уже существом высшего уровня по отношению к нам. Я вложил всего себя в Школу, Крис. Я потратил на неё сто лет, ты можешь себе это вообразить? Эмили потратила на неё сто лет. Множество замечательных людей потратили на неё полвека или четверть века или десятилетие… для каждого свой вклад значим, для каждого – это огромная часть жизни. Я хочу, чтобы и ты присоединился к нам, неважно в каком амплуа. Я хочу, чтобы ты помогал нашим обитателям, и чтобы они помогали тебе. В ближайшее время тебе предстоит стать директором Службы, это и в самом деле практически предопределено в силу действия пока что скрытых от тебя механизмов внутри самой Службы и вовне её. Ты, конечно, можешь отказаться, я, говоря о предопределенности, не имею в виду, что у тебя нет выбора. Выбор у тебя есть всегда, и ты уже продемонстрировал, что способен на самостоятельные поступки и определенную смелость, которая, конечно, необходима руководителю такой службы.

- Я добавлю, Фриц, - вмешался Алекс. – Есть вещи, которые мы изменить не можем, и в которых выбора у нас нет, Крис. Альберт должен будет покинуть пост директора в любом случае, вопрос в том – кто встанет на его место, и что он сделает. Превратит Службу в очередной бессмысленный секретный придаток к НАТО или НАСА? Развалит всё? Закуёт в бюрократические кандалы и приговорит к заплесневению? Или пересмотрит всё, с начала до конца, от первой до последней буквы, и приведет Службу в соответствие со временем?

- Почему Альберту придется уйти?

- Ну, - Алекс развел руками, - вся предыдущая деятельность Службы теперь попросту лишается смысла. Работа трапперов и кондоров лишена смысла – что толку выслеживать странности, когда у нас уже есть прямой доступ к Странникам? Зачем нам накапливать багрянец, если у нас есть тот, кто пошел дальше?

- Но полагаться на единственного человека…

- Конечно, конечно, - перебил меня Алекс. – Разумеется, что может так оказаться, что ты – некий уникум, и полученные тобой возможности так никто больше и не сможет воспроизвести. Лично ты считаешь это насколько вероятным?

- Ни на сколько, - отрезал я. – Я совершенно точно не являюсь каким-то уникумом, и у меня нет сомнений, что найдутся и другие люди, кто и кристалл начнет наслаивать, и со Странниками общаться. Просто надо этим заниматься, просто нужны люди, которые увлекутся этим, вот и всё.

- Вот и я так же думаю. Так что работа по скрупулезному выявлению странностей и корпению над квантовой игрушкой больше не имеет смысла, ведь теперь у нас есть прямой доступ, прямые технологии, которые и надо развивать. Как ты думаешь, Альберт – подходящая кандидатура для этого?

- Нет, не думаю. Но роль директора ведь, насколько я понимаю…

- Нет, Крис, - отмахнулся Алекс. – Альберт конечно не семи пядей во лбу и не бог весть какой гений, но он всё-таки достойный человек, и давай относиться к нему как к достойному человеку. Он не согласится просиживать штаны в роли зиц-председателя, перекладывая бумажки. Это человек, Крис, настоящий сильный человек, и он должен найти себя в чем-то новом, в чем-то таком, что будет достойно такого человека, как он, и я не сомневаюсь, что и последующая его жизнь будет не менее интересной и созидательной, чем предыдущая. Так что «уйдут» его, или он уйдет сам, значения не имеет. Он уйдет, это факт. И Служба требует полной перестройки, это тоже факт. И вряд ли мы найдем понимание в тех эшелонах власти, которым формально Служба подчинена, поэтому, я думаю, она по необходимости превратится в своего рода частное исследовательское бюро.

- Как именно я стану директором?

- Очень просто. Мы все проголосуем за тебя.

- Альберт и ты… и Джулия… и Олаф…

- Неважно, - отмахнулся он. – Ты на самом деле даже не всех людей в руководстве знаешь:), я согласен, это уникальный случай, но можно ли ждать чего-то обыденного от такой странной организации?

- Роб тоже проголосует за меня?

- Вполне возможно, почему нет. Хотя бы из уважения к Альберту, которого он боготворит. Но скорее всего он не останется и уйдет.

- Многие уйдут…

- Думаю, да. Селекцию тех, кто останется, проведешь ты сам и те, кому ты это поручишь.

- Значит… частное бюро... под эгидой Школы?

- Нет! – Вмешался Фриц. – Я могу решить все вопросы с финансированием ваших работ, это без проблем, но Школа должна оставаться закрытым заведением, Крис, и нет надобности смешивать две организации со столь разной историей и, я бы сказал, корпоративной культурой. Смешение корпоративных культур – что-то вроде социального рака, он дает метастазы и убивает. Нет, пусть все будет так, как есть. Школа останется самой собой, а Служба – тоже самой собой, хоть и реформированной, но это будет нечто, исходящее из неё самой, нечто такое, что произросло из самой её почвы. Да кстати говоря, я почти уверен, что и Школа претерпит некоторые изменения в связи с тем, что теперь у нас появляется нечто принципиально новое, так что ничего не будет стоять на месте.

- Ты хотел бы, чтобы со временем я возглавил не только Службу, но и Школу? – Задал я прямой вопрос в лоб.

- Нет, - Фриц улыбнулся. – Нет и нет. Может быть ты был бы и прекрасным руководителем здесь, но ты вырос на другой почве, как я уже сказал, и смешения субкультур допускать нельзя. Пожалуйста, Крис, не сделай такой ошибки, не позволь этому свершиться, какой бы заманчивой ни казалась эта перспектива.

Он смотрел на меня с такой… детской, что ли, непосредственной мольбой, что я совершенно неожиданно для самого себя произнес фразу, которая в иных обстоятельствах показалась бы мне нелепой.

- Обещаю тебе, Фриц, я не допущу этого.

Я почувствовал всё-таки себя неловко, но словно сам для себя настоял на сказанном, и повторил уже более твердо, глядя ему в глаза

- Обещаю.

Было видно, какое огромное облегчение он испытал при этих моих словах, и мне это не очень понравилось, потому что такое облегчение свойственно скорее тем, кто считает свое дело удачно завершенным, а между тем о каком завершении тут может идти речь? Работа ведь только начинается.

- Работа ведь только начинается, Фриц, - произнес я вслух, с некоторым беспокойством наблюдая за его расслабленным лицом.

- Разве бывает иначе, Крис? – произнес он всё с тем же выражением лица. – Разве может быть иначе для тех, кто всегда в поиске? Конечно, я понимаю это. Я живу… много лет, и для меня непрерывно всё начинается, но когда-то, тем не менее, это закончится, если, конечно, мы раньше не совершим какой-то прорыв, будь он связан с кристаллом или Странниками или чем угодно еще. Ты подумал, что я сдался? Нет, Крис, не переживай. Если я и умру, то в борьбе, в исследованиях глубин человеческих возможностей, я не состарюсь никогда, не беспокойся. Алекс вот меня знает, он подтвердит. Но что касается прагматических вещей, то мы должны быть уверенными, что Школа не останется без руководителя. Я собираюсь ещё работать и работать, но так или иначе я должен выращивать свою смены, понимаешь?

Что-то не понравилось мне в этом вопросе, и я насторожился.

- Понимаю… что, Фриц?

- Я должен воспитывать наследника, человека, который продолжит мое дело, если я уйду тем или иным образом. Человека, которому будет не сто лет и не восемьдесят, который вырос уже из нового мира, который впитал в себя дух нового времени, новейшего, я бы сказал, времени, который обладает уникальным характером – чувственный как девочка, упорный как бульдозер, обладающий харизмой и властный как Гитлер и скромный как Ганди. Умный как сто чертей и обладающий интуицией, как ведьма. Способный учиться и учить, имеющий исключительных друзей.

- Да…, - сочувственно покачал я головой. – Задачку ты себе выбрал по плечу:) Это же… ну я не знаю, может быть в Школе есть достаточно достойных кандидатов… черт возьми, что такое, Алекс?

Мне снова не понравилось что-то неуловимое в его взгляде, и в том, как смотрел на меня Фриц мне тоже что-то не нравилось.

- Что, что такое? Фриц?

- Видишь ли, Крис, кандидат уже есть. И более того, он уже осведомлен о своем предназначении, и в общем работа по его подготовке уже в разгаре.

- А… ну и отлично, - с облегчением выдохнул я, поскольку мои странные предчувствия не кончились в этот раз ничем неприятным. – Ты считаешь, мне следует с ним познакомиться? Ну, почему бы и нет. Если ты выбрал этого человека… наверняка мы найдем с ним общий язык. Когда мы сможем встретиться?

- Да видишь ли… когда захочешь.

- Хорошо, тогда сегодня?

- Сегодня, как мне кажется, этого сделать не получится, - как-то кривовато усмехнулся он. - Да и нет смысла…

Что-то опять у меня зашевелилось. Какая-то странная возня… ну… ладно, в общем я всегда успею, в конце концов вообще пока что нет основания полагать, что преемник в какое-то обозримое время вступит в свою должность.

- Но ведь независимо от того, станет этот преемник руководителем Школы или нет и когда именно, он ведь все равно будет активно участвовать в работе, там и познакомимся… что? Что, Алекс?

- Я просто хочу еще раз сказать, что знакомиться нет необходимости, - с настойчивой интонацией произнес он. - Знакомиться нет необходимости, Крис, потому что вы уже неплохо знакомы.

- Черт… как это? Я не знаю никого из Школы. Фриц?

- Ну я же сказал, что это должен быть уникальный человек, принадлежащий к новейшему времени, который не просто слепо примет традиции и ценности Школы, а перестроит их к требованиям нового духа времени…

- Хватит заливать про дух времени, кто он?

- Ну…, - Фриц переглянулся с Алексом и с некоторой, я бы сказал, опаской произнес.

- Вообще-то это не «он», а «она». Это Маша.


Глава 14.


Второй раз я прилетел в Школу спустя полгода. Меня сильно удивило, когда я понял, что прошло именно полгода. Ход времени довольно странно переживается, когда жизнь насыщена. У него нет линейного хода, нет линейного его восприятия. Когда жить в среднем скучновато и серо, тогда легко оценивать прошедшее время – оно может долго тянуться в моменты особенных приступов серости и может быстро пробегать, когда появляются интересы – сидишь, читаешь интересную книгу, и вдруг замечаешь, что прошло два часа. Но когда жизнь сильно насыщена – не просто наполнена нейтральными или малоприятными событиями, а именно насыщена, то есть когда испытываешь яркое удовольствие от наполненности жизни интересными событиями и переживаниями, тогда ход времени странным образом меняется и становится непохожим ни на что из того, что было испытано прежде.

Работа по преобразованию Службы оказалась довольно непростой, хотя и очень интересной. Для начала мне пришлось выдержать могучий прыжок пантеры, с которым Джулия набросилась на меня, когда я вошел в зал, в котором собралось всё руководство. Я думаю, она вполне и потрахала бы меня там прямо на столе… Оказалось, что я и в самом деле не знал и половины людей, которые формально входили в руководство. Было довольно странно входить в зал заседаний в роли хозяина организации, истинного размера и функций которой я себе даже не особенно хорошо и представлял, тем более, что формально на данный момент Альберт оставался всемогущим директором, и моё назначение вместо него пока что существовало на уровне циркулировавших слухов. Вообще само событие было вдвойне значимым для всех, кто провёл годы и десятилетия, работая здесь: во-первых, это была всего лишь вторая за всю историю смена директора, а во-вторых, это была не просто техническая замена – кроме прочего она влекла за собой, или, правильнее сказать, была вызвана тем, что всей организации необходимо было пройти глубочайшую реорганизацию, вплоть до смены не только методов, но и целей. Понятно, что это вызывало некоторую обеспокоенность у тех, кто столько лет работал в Службе. Я не могу сказать «столько лет отдал Службе», поскольку «отдача» себя здесь и не приветствовалась и даже была невозможной. Всякий сотрудник прежде всего был личностью, не зацикленной на работе, как мать на дитяте. Более того – быть личностью, хорошо интегрированной в социальную жизнь, это в общем-то и было способом работы в Службе.

Обрисовав вкратце причины, по которым Служба более не могла существовать в прежнем виде, я попросил секретаря составить некий меморандум на эту тему, который был бы доведен до сведения каждого сотрудника. Описать же новые задачи, которые, на мой взгляд, должны встать перед Службой, оказалось значительно труднее – прежде всего потому, что пока что я сам понимал их весьма расплывчато. У меня было пока что слишком мало опыта, слишком мало знаний, чтобы более или менее четко расставить приоритеты и указать цели, и я ясно понимал, что все это чувствуют. В какой-то момент мне показалось, что Альберт с самого начала дал мне слово именно для того, чтобы все убедились, насколько я бестолковый претендент и насколько безосновательны мои притязания.

А есть ли у меня в самом деле притязания? Вообще-то это не я рвался на эту должность, и сама эта идея исходила от Эмили, которая давно уже тут не работает, и от Фрица, который к Службе вообще отношения не имеет. В этот момент Фриц и его Школа показались мне очень далекими, почти нереальными, но стоило мне вспомнить, что сейчас там в качестве главного претендента на руководство рассматривается Маша, как это отдаленность перестала быть таковой. Хотя… сколько еще лет пройдет, прежде чем Маша в самом деле сможет участвовать в руководстве Школы, и уж тем более – прежде чем она полностью возьмет руководство на себя…

- Я пока что не понимаю, Альберт… что происходит? – Обратилась к нему женщина лет шестидесяти, воспользовавшись паузой в моей речи, и интонация её отнюдь не обещала добродушия. У неё было несколько крупноватое лицо с умными глазами, и в целом она выглядела даже скорее добродушно и располагающе к себе, но сквозь это добродушие проблескивал металл.

- Этот молодой человек чего-то от нас хочет? – продолжала она. – Кажется, он аналитик? Почему он ведет себя так странно? Альберт, пожалуйста, поясни нам, - она картинно обвела рукой аудиторию, - зачем всё это?

Сидящий по правую руку от Альберта Роб стал как-то нервно постукивать пальцами левой руки по столу, правой при этом подперев голову и с явно деланым безразличием скользя взглядом поверх голов. Слишком уж явное безразличие… понятно, что его очень даже устраивает и то, что эта женщина взяла разговор в свои руки, и то, как именно она решила поставить вопрос.

- Эльза, я бы сначала хотел, чтобы Крис рассказал…

- Ну он уже рассказал, Альберт! – Возмутилась она. – Я совсем не против того, чтобы юные проявляли инициативу, но всё-таки в этом должен быть какой-то конструктив, здравое зерно.

Это меня несколько подзадорило.

Лицо Роба прямо-таки просветлело. Я взглянул на Джулию, ожидая увидеть на её лице возмущение, но она была неожиданно спокойна, просто-таки безмятежна. Интересно… Алекс тоже хранил молчание с олимпийским спокойствием. Я поискал взглядом Олафа – еще одного из тех, кого я знал. Он приткнулся где-то в углу, и похоже скучал.

Установилось молчание.

- Хотелось бы ясности, Крис, - обратился ко мне полноватый и, конечно же, тоже вполне дружелюбный мужчина, тоже в возрасте под шестьдесят, и тут я неожиданно остро почувствовал, что я тут почти вдвое моложе всех, кроме Джулии. Олафу было сорок с чем-то, но он явно выключился из всего этого и был почти незаметен даже физически.

- Ясности в чем?

- Как в чем? – Удивленно развел он руками, но я его перебил.

- Как тебя зовут, - тоже упражняясь в добродушии, спросил я.

- Пит.

- Пит, твое желание ясности вполне понятно, и желание Эльзы заниматься конструктивной деятельностью тоже не вызывает удивления, но вот что меня удивляет… - я напомнил себе, что ни в коем случае нельзя сваливаться с рельсов дружеского разговора и соответствующей интонации, - почему вы требуете этого от меня?

Я широко и добродушно улыбнулся, вспомнив как это делает Ганс.

- Я, собственно, пришел вам сообщить, что практически всё, чем мы занимались до сих пор, больше не имеет никакого смысла. Вам не нравится это слушать? Отлично, не слушайте. Формально я больше не сотрудник Службы и пришел сюда по приглашению Альберта, и я могу уйти, но уйдя, я унесу с собой, по сути, всё, что у вас ещё есть. Опыт, который может придать новый смысл вашей деятельности, вдохнуть новую жизнь в Службу. В чем состоит твоя-то конструктивная позиция? – Я развернулся и в упор посмотрел на Эльзу. – Продолжать дальше собирать странные события?

- Совершенно верно, - невозмутимо парировала она. – А что, собственно, изменилось? Почему мы должны перестать это делать? Мы убедились, что вмешательство неких трудноопределяемых сил в жизнедеятельность человечества в самом деле есть, и необходимо продолжать собирать информацию, анализировать её, совершенствовать методы компьютерной обработки, входить в соприкосновение с этими силами, создавать методы блокирования их влияния.

- Прошу прощения… Альберт, Эльзе известны мои отчеты?

- Всем известны, - кивнул он.

- Ты так торжественно называешь это «мои отчеты», - улыбнулась она так, что и Ганс обзавидовался бы, - но ведь всё, что мы имеем, это какие-то маловразумительные записи человека, который несомненно пережил какие-то…, - она замялась на секунду, - глюки, и что, вот эти глюки должны теперь полностью прекратить работу нашей Службы?

- Я бы не стал называть это «глюками», - неожиданно вставил совершенно седой мужчина, сидящий рядом с ней, причем когда я всмотрелся, до меня дошло, что он не такой уж и старый, как показалось мне сначала, наверное что-то около пятидесяти, может даже сорок с чем-то.

- Но ведь это и есть просто глюки, Свен! Я не утверждаю, что молодой человек чего-то наглотался, но послушайте, что конкретно у нас есть? Он куда-то пришел, что-то там, несомненно, пережил, от чего его психика, определенно, испытала своего рода шок, и я его не осуждаю, нисколько! Если Вайс погиб, то какой же нагрузке должна была подвергнуться психика молодого парня, пусть даже и в заведомо более благоприятных условиях?

Я несколько опешил от того, что понял, что она пытается выставить меня эдаким психушником.

- Конечно, человек стало не по себе, - продолжала она уверенным тоном, - и он покинул Службу, как мы знаем, написав довольно странное, очевидно неуравновешенное письмо…

- Так, довольно. – Я встал, слегка хлопнув ладонью по столу. – Эту хуету я слушать не намерен.

Эльза изумленно приулыбнулась, приподняв левую бровь, и демонстративно обвела присутствующих взглядом, словно говоря «ну вот, я же говорила, ёбнулся мальчик».

- Я пришел сюда не в игрушки играть. Если кому-то кажется, что я слишком молод и зелен, пусть идёт на хуй. Расизм, эйджизм и прочие «измы», как мне казалось, в Службе не имеют права на существования, и меня заебало, что ты постоянно тыкаешь в меня моим возрастом, а теперь ещё и выставляешь психом.

Эльза, конечно, не была бы в руководстве Службы, если бы её можно было бы смутить такими словами. Она по-прежнему выглядела вполне уверенной в себе, только дружелюбная улыбка постепенно улетучилась с её губ. Но я и не старался смущать её, я просто перестал выбирать выражения, потому что мне стало опять как-то так приятно похуй – настолько приятно, что совершенно неожиданно я вдруг стал испытывать сильную безмятежность, которая одним прыжком достигла экстатической интенсивности, то есть стала сопровождаться ярким наслаждением, блаженством, и я зафиксировал краем сознания, просто по привычке, что в кристалле появляется новый слой.

- От меня тут что-то требуют так, словно я обязан! Как будто это я обязан и именно сейчас и в исчерпывающей форме рассказать вам о том, какие новые цели и средства должны быть у Службы! А с какой стати, собственно? Моя задница прекрасно себя чувствует, у меня-то лично есть чем заниматься, это вы знаете и по моим отчетам и по другой информации, которая так или иначе к вам доходит от Альберта, а Альберт несомненно получает её от Эмили, хотя бы в урезанном виде. А вот чем займетесь вы? Будете выслеживать странности? Очень сомневаюсь. И вы знаете почему. Потому что Альберт давно уже должен был написать соответствующий отчет и отправить его куда полагается, и знаете что в том отчете должно быть написано? Что вся работа вашей Службы больше не стоит выеденного яйца. Вы все уже безработные, собственно говоря. Эльза, надеюсь у тебя есть свечной заводик в Эльзасе? Будет чем заняться на старости лет?

Я обвел взглядом сидящих за огромным столом. Я понимал, что все они в одночасье прекратили быть влиятельными людьми во влиятельной организации, и не могли не чувствовать, что в каком-то смысле виноват в этом именно я.

- Альберт, я прав?

- В значительной степени, Крис, - не меняя своей позы и мрачного взгляда подтвердил он.

- Альберт не сможет управлять Службой, даже если она продолжит свое существование. Никто из вас не сможет – просто в силу того, что вы теперь некомпетентны. В сложившихся условиях никто из вас не обладает ни необходимыми навыками, ни даже достаточными знаниями, которые могли бы привести к тому, что Служба получит какое-то развитие.

- Альберт, ты и впрямь написал такой отчет? – Негромко спросил его Роб, перестав постукивать пальцами по столу.

- Разумеется, - отрезал тот. – А что еще я мог бы сделать?

- Посоветоваться с нами, например..

- Посоветоваться о чем, Роб?

- Ну…

- Какое к черту «ну». Всё кончено. Мы остались в прошлом веке, мы теперь динозавры и нахрен никому не нужны со всеми своими квантовыми компьютерами. Мы – паровозы в наступивший век двигателя внутреннего сгорания, и давайте признаем это честно и без неприличных выходок, - он метнул взгляд в Эльзу, и я почувствовал себя отомщенным.

- Крис, у тебя есть год, - Альберт встал. – Через год либо ты превратишь Службу в то, что будет иметь какой-то смысл и какие-то перспективы, или всё это закрывается.

Год, это совсем неплохо…

- Какие у меня полномочия?

- Директорские. Точнее – диктаторские. С этого момента ты директор. Капитан тонущего корабля, как это представляется мне, но у тебя, я знаю, другая точка зрения, вот и хорошо, вот и отстаивай её. Ты можешь провести полный пересмотр всего – сотрудников, целей и средств. Через год ты покажешь, что у тебя получилось.

- Мне можно идти? – Несколько ядовито поинтересовалась Эльза.

В первый момент во мне зашевелились какие-то демократические поползновения, захотелось сыграть в эдакого открытого парня, который выше личных обид и пристрастий, но я это пресек. Мне нужна команда людей, которые мне подходят, с которыми я смогу работать, и у меня всего год, и попросту нет времени на то, чтобы резать хвост по частям.

- Да, Эльза, ты тут больше не работаешь. Прощай.

- Что ж, всем спасибо, - она развела руками, встала и пошла к выходу.

- Роб, ты тоже, - глядя ему в глаза произнес я.

- Разумеется, - кивнул он и тоже встал.

- Я тоже, пожалуй, пойду. - Еще одна женщина, которая за все время не проронила ни слова, бросила печальный взгляд на Альберта, грустно усмехнулась, и тоже встала.

Её сосед, который проявил не больше многословия, просто молча последовал за ней, не удостоив никого и взглядом.

- Мне очень жаль… - седой мужчина (как же его зовут… а, Свен) тоже приподнялся и как-то виновато улыбнулся Альберту. – Я не имею ничего против Криса, я вполне доверяю и тебе, но… ты понимаешь, Альберт, я тоже не могу остаться.

Альберт как-то криво кивнул, словно хотел одновременно выразить и согласие с его решением и сомнение в его адекватности, и Свен всё с тем же виноватым видом вышел из зала.

- Компьютеры ушли в прошлый век, не успев побыть суперсовременными, я правильно понимаю? - улыбнулся Олаф.

Мне было несколько неприятно говорить ему это, но что, в конце концов, я буду делать с квантовыми компьютерами? В том, что теперь компьютеры для работы будут нужны только в качестве пишущей машинки, виноват не я. Центром всего становится снова, как в былые времена, человек, а не компьютер.

- Значит вот с этой командой тебе всё и делать дальше, - подытожил Альберт. – Джулия… Алекс…, - он поочередно повернулся к каждому, коротко старомодно поклонившись. – Крис, я жду тебя в э… кабинете директора. Нам потребуется пара часов, чтобы в основном завершить передачу дел, и там есть кое-какие формальности… ну, вот так…


И вот сейчас, когда самолет шел на посадку мимо знакомых громадных скал, до меня особенно отчетливо дошло, что прошло целых полгода. Я, конечно, предполагал, что работа предстоит большая, но никак не мог рассчитывать, что она затянется именно на полгода. Альберт очень разумно выторговал мне именно год, видимо так и рассчитывая, что половину времени мне придется убить на чисто административную перекройку всего совсем не маленького хозяйства Службы, и еще половина останется, чтобы доказать, что мы чего-то стоим. Самое трудное заключалось в том, чтобы понять, какие люди нам могут пригодиться, а какие точно нет, ведь у меня не было ни единого формального критерия! А в условиях, когда я не мог внятно сформулировать ни целей, ни методов работы, ситуация поначалу показалась мне безнадежной.

И как ни странно, именно многострадальный квантовый компьютер оказал мне тут неоценимую помощь. Точнее, Олаф с его компьютером. Поскольку демонтаж такого дорогостоящего и чувствительного оборудования должен быть занять существенное время, в течение первых нескольких дней мы постоянно пересекались друг с другом. То решался вопрос о том, кому его передать, то – как передавать, то – как именно перед передачей очищать его память… практически каждый вопрос оказывался нетривиальным, поскольку опыта работы именно с квантовым компьютером было очень мало. Олаф проводил непрерывные консультации с изготовителями, и иногда казалось, что они и сами не очень хорошо понимают некоторые тонкие (и не очень) аспекты работы своего детища. Конечно, информация, хранящаяся в нём, не должна была никуда уйти и её необходимо было стереть прямо тут, в стенах Службы, но оказалось, что сам термин «стереть» не вполне уместен для этой квантовой штуки, и мне невольно приходилось влезать во все эти тонкости, и даже пришлось встретиться с главным конструктором – совершенно ебанутым человеком, который в области математики и кибернетики был, возможно, чистым гением, но в бытовой жизни – довольно расслабленным, и при этом накачанным похуистом и, кроме того, яростным гомосексуалистом. Сначала он зачем-то продемонстрировал мне свои мышцы на руках, потом на спине, а потом решил показать, какие у него проработанные ягодицы. Я ничего не имею против ягодиц, как накачанных, так и просто круглых, но просто такие не в моем вкусе, о чем я ему и сообщил. Он принял это к сведению и занялся своими прямыми обязанностями, которые он по большей части понимал так, что ему надо побольше говорить и поменьше делать, поскольку говорение о кубитах по крайней мере ничего не испортит.

Поскольку я не скрывал своих затруднений от старых сотрудников, то и Олаф, возясь с компьютером, часто был невольным свидетелем моих разговоров, и как-то в один прекрасный момент он подал мне совершенно нетривиальную мысль: что, если использовать именно компьютер для выявления тех, кто с высокой вероятностью мог бы быть мне полезен для работы? Идея была чрезвычайно проста – взять ту же картину распределения «странностей», которая демонстрировалась мне еще Альбертом на первой нашей встрече, и подсунуть туда вместо моего профиля профили всех других сотрудников. Разумеется, результаты будут «плохими», но ведь и их можно ранжировать.

Мы попробовали, и всё прекрасно получилось. Осталось только провести в произвольном месте границу, которая бы отсекала всех тех, кто не проходит. Проблема осталась в том, что это, возможно, пришлось бы сделать именно в произвольном месте, но я все равно был ужасно рад. Примерно сорок процентов сотрудников было отсеяно моментально лишь в силу того, что при подстановке их профиля в схему точка меняла свой цвет с оранжевого на какой-то другой. Я не стал вдаваться в детали, какому именно тэгу какой соответствует цвет, решив сразу, что рисковать жизнями сотрудников я не намерен ни при каких обстоятельствах, и поскольку будущее Службы я видел в прямом контакте людей со сплюшками и со Странниками, то это решение я принял сразу и без колебаний. Не скажу, что Джулия меня сразу в этом поддержала, поскольку оказалось, что чуть ли не все её наиболее близкие сотрудники вылетели из программы, но я спросил, предпочитает она расстаться с ними путем увольнения или путем похорон, и она предсказуемо выбрала первое.

Вообще удивительно, как часто рассудок даже умного человека может забуксовать в примитивных вопросах. Я уже привык к этому и никогда не судил о людях по тому, проявляют они себя как умные или глупые в каком-то вопросе. Чтобы сделать вывод об уме человека, иногда необходимо посмотреть на его поведение в нескольких разных ситуациях. Вот если бы я выносил своё суждение о главном конструкторе в тот момент, когда он пытался стащить с себя трусы, даже немного дрожа от нервного и сексуального перевозбуждения, разве признал бы я его умнейшим человеком? Под влиянием даже небольшого стресса люди часто тупеют. Некоторые – обратимо…

Дальше было сложнее. Где провести границу в яркости оранжевой точки? Тут не было вообще никаких ориентиров, но помощь снова пришла с неожиданный стороны. В этот раз помог генеральный конструктор со своей попой. Вспомнив о нём и подумав о том, как стресс влияет на людей, до меня дошло, что психика разных людей устойчива в разной степени. Поэтому в профили оставшихся сотрудников мы искусственно ввели подверженность психозам и фобиям, сделав их всех психопатами, но ведь каждый из них станет психопатом по-своему, в зависимости от других свойств личности.

И в самом деле, «став психопатами», примерно пятая часть сотрудников сохранила оранжевую светящуюся точку, а остальные – нет. Поскольку всякое взаимодействие со Странниками неизбежно приводило к стрессу, то крайне важно было оставить только тех, кто и в этих условиях останется адекватен. Из оставшихся я забраковал тех, чья яркость уменьшилась более чем в два раза, исходя из того соображения, что если в результате стресса человек настолько сильно уменьшит свою адекватность, то это делает вероятным наступление «штопора» - усиление стресса.

Подведя итог мы обнаружили, что из первоначального состава сотрудников я готов оставить на работе лишь два процента от их числа, и если Джулия продолжала выражать некий скепсис или даже уныние от этого факта, то я, наоборот, повеселел. Во-первых, я избавился от заведомо безнадежной процедуры собеседования с несколькими тысячами людей, да еще в условиях, когда я точно не понимаю, чего хочу, а во-вторых и в целом работа с небольшой командой в несколько десятков человек была мне гораздо приятнее, давая возможность по-настоящему хорошо узнать особенности каждого.

Конечно, я в течение нескольких дней провел собеседование с каждым, поскольку компьютер-компьютером, но все-таки мне предстояло с каждым из них тесно работать, передавать им свои навыки, выслушивать их отчеты и при этом понимать их, и я прекрасно понимал, что я не должен оставлять тут людей, с которыми у меня скорее всего не наладился бы личный контакт. В итоге еще несколько сотрудников ушли в отставку, и нас осталось глупо-круглое число – пятьдесят. Я и сам не любил круглые числа и допускал, что и со стороны могло бы показаться, что я не провел тщательную селекцию, а тупо сказал себе «пятьдесят» и всё, ну и плевать.

Ещё я гнал от себя беспокоящую мысль о том, не будет ли оставшаяся команда признана недееспособной именно в силу того, что из примерно трех тысяч человек осталось пятьдесят? Можно себе представить, с каким лицом будут люди типа Эльзы рассказывать заинтересованным лицам о том, как какой-то молокосос-тюфяк разогнал ценнейшую команду уникальных людей… Причем я ведь согласен, люди уникальные, просто для целей Службы они уже не подходили, и что я тут мог изменить?

- Идиот я, идиот…, - жаловался я Джулии, - ведь мог бы быть таким большим начальником, имея под своим началом три тысячи людей! Генерал! А теперь я кто? Командир взвода… стыдно…


Я знал, что Фрица сейчас нет на месте, и сразу попросил отвезти меня в «ущелье». Та пропасть, на краю которой были размещены виллы, внизу представляла собой живописнейшую картину. В прошлый приезд я лишь мельком успел заглянуть туда – Алекс позволил мне погулять там буквально полчаса, после чего утащил на самолет, и мы вылетели в центральный офис Службы. Сейчас у меня будет возможность поторчать там более плотно – мне надо было собраться с мыслями и продумать план работ. Предварительно я выделил себе на это месяц. И еще надо было разобраться с Эмили, Клэр и Гансом – в какой степени они хотели бы участвовать в работе обновленной Службы.

Тут были некоторые сложности, связанные с тем, что Клэр, совершенно неожиданно для меня, сильно заинтересовалась перспективой Маши возглавить Школу, и они вдвоем там что-то делали, а я даже не мог разобраться – чем именно они заняты, поскольку сам по уши увяз в различных административных вопросах, связанных с кардинальной переделкой Службы. Ганс и Эмили куда-то провалились, и я отчасти был этому рад, потому что общение с ними точно выбило бы меня из колеи фанатика-администратора, а эта работа должна была быть сделана, если я хотел сохранить шансы на то, чтобы эта команда продолжила работать.

Я знал, что Клэр и Маша все полгода провели тут, в Школе, но по сути это всё, что я о них знал. Иногда я задавался вопросом – почему так получается, что мы так резко разделились друг с другом, и даже не переписываемся, и мне казалось, что я теряю многое от того, что всякое общение между нами прекратилось так надолго, но каждый раз, когда я открывал почту, чтобы что-то им написать, то обнаруживал, что написать нечего. Я был по уши в своих делах и понимал, что они точно так же по уши в делах Школы. Я отлично понимал, что Фриц сделает всё, чтобы заинтересовать Машу, и загрузит её по уши, в том числе и вопросами управления колонией – экономическими, коммунальными, и, возможно, даже политическими. Да наверняка. Такой увлекающийся человека как она будет однозначна засосана таким объемом интересных дел и общения. Фриц наверняка постепенно вводил её в круг общения с самыми разными людьми, уж конечно или незаурядными или обладающими властью, будь то власть денег или любая другая. И Маша должна себя чувствовать в этой среде как рыба в воде, имея такую неотразимую привлекательность и такой опыт, который она получила, когда ещё до меня обучалась у тех, кого выбирала. Сейчас её возможности и связи возросли неизмеримо, и я думаю, что и она, занося палец над клавиатурой, точно так же как и я понимала, что что бы она ни написала, это будет скорее всего выдавлено и искусственно. Мы оба упустили тот период, когда еще можно было посреди всей этой текучки просто написать друг другу что-нибудь простое типа «привет, морда» или «хочу твою попку», после чего продолжать какую-то незамысловатую эмоциональную переписку, пусть и не нагруженную каким-то смыслом. Мы упустили его именно потому, что жизнь наша была крайне насыщена, до упора, до последней минуты, и если даже я, будучи взрослым человеком, уже спустя две-три недели почувствовал, что довольно сильно изменился, занимаясь настолько новой деятельностью, то что уж говорить о ней! И когда я думаю о том, чтобы написать ей как любимой девочке, я понимаю, что время упущено, что это уже не та девочка, которую я знал, и она понимает это и тоже отдает себе отчет в том, что и я уже не тот, не тот самый её любимый парень, а некий Директор некой Службы, о которой Эмили по моему поручению рассказала ей. И возможно, что отчасти её настороженность ко мне, а я почти физически чувствовал её, была обусловлена тем, что теперь оказалось, что всё это время я, оказывается, скрывал от неё, пусть и по совершенно не зависящим от меня причинам, значимую часть своей жизни, и теперь неопределенность моего прошлого, наложенная на неопределенность моего настоящего, перевешивали то, что она помнила обо мне, когда мы были вместе.

В общем, по сути нам предстояло новое знакомство и новое сближение. С Клэр это всё было не так остро, но тоже было. С ней мы сначала переписывались как раз вот в таком игриво-эмоциональном стиле, но и тут что-то было немного натужное, и постепенно мы оба решили пока что переписку прекратить.

И теперь осознание того, что они совсем рядом, неожиданно скорее напугало меня, а не воодушевило. Вдруг я встречу совершенно незнакомых мне людей? Ну Клэр ещё ладно, а вот Маша… она как раз могла измениться кардинально в таком возрасте, за такое время и при таких обстоятельствах. И в итоге я, возможно малодушно, испытывая что-то тяжелое, решил не ехать сразу на Скалу, как они называли свой центральный поселок на краю обрыва, а поехал в Ущелье. С прошлого раза я помнил, что там тоже стоят какие-то домики, и прямо из машины связался с администрацией и договорился, что меня поселят именно там, поэтому мы проскочили все повороты к поселку и мой электрокар, не торопясь и бесшумно, проскользнул дальше, к тому месту, где в самом конце долины под нависающей громадой горы начинался крутой серпантин вниз.

Добравшись до самого дна, мы выехали к кромке растущего тут леса из толстенных деревьев, обрамляющих собою прозрачный ручей, прыгающий по покрытым мхом камням. Слева и справа вздымались практически отвесные скалы совершенно нереальной какой-то высоты – сверху они не казалось настолько шокирующе высокими, а отсюда, снизу… чувствуешь себя даже не в ущелье, в какой-то трещине между мирами. Сверху даже не падал, а словно неторопливо сползал водопад по гладким скалам, иногда прыгая с уровня на уровень и снова сползая. В самом низу в скале была выдолблена широкая ниша, где образовалось озерце диаметров метров двадцать, откуда и брал свое начало ручей. Насколько мне было известно, пить воду из ручья было нежелательно – прежде её надо отфильтровать от солей тяжелых металлов. Где-то на другой стороне горы были минеральные источники, воду из которых было и можно и полезно и приятно пить – на вкус она походила на нарзан. К счастью, меди на острове нет, иначе бы его расковыряли ещё до того, как сюда пришли переселенцы из Анэнэрбе…

Ниже ущелье расширялось и где-то дальше, пару километров спустя, выходило к морю, но все эти два километра вдоль течения ручья представляли собой совершенно изолированный мир со своим микроклиматом. В ширину не превышая двухсот метров, долина ручья изобиловала полянами с высокой травой, фруктовыми деревьями, дикими толстенными деревьями (захотелось покопаться в справочнике и узнать – что это за порода) и пещерками в стенах скал. Я слышал, что некоторые пещеры были вполне глубокими и разветвленными. Каждая пещера была картирована и снабжена подсветкой с чисто немецкой аккуратностью, но всё равно я предвкушал блуждание по ним. В общем, это давало своё преимущество – можно было бродить по пещерам сколько угодно, не боясь заблудиться, не опасаясь, что твой фонарик погаснет, так как почти из любой точки пещеры была видна крошечная сигнальная лампочка, указывающая на место, где ты мог найти аварийный набор. Порядок. Немцы тут, в Чили, наводят его ещё с середины XIX века… В общем, если тонко чувствовать и соблюдать меру, то и порядок и облагораживание природы только увеличивают наши возможности по наслаждению ею. Главное, чтобы это не превратилось в такое охуение, как у японцев.

Где-то здесь были и места для скалолазания, и еще где-то – горячий источник. В общем, мне тут нравилось, и мое настроение уже существенно улучшилось, когда мы свернули с узкой дороги и подъехали к мелкой двухэтажной вилле на берегу ручья. Здесь была абсолютная, ничем не тронутая тишина – только едва слышный шелест крон деревьев и почти такое же тихое журчание ручья. Тут я чувствовал себя древним римлянином, живущим где-то очень далеко от цивилизации, в своего рода Colonia Claudia Ara Agrippinensium, на берегу речки, за которой начинаются дикие территории с дикими же племенами. Моя вилла вполне подходила для отражения набегов аланов, вандалов и саксов, поскольку в ней было всё, что требовалось для длительного проживания – огромный холодильник, кухня, бассейн, сауна, две спальни и два кабинета. Снаружи была живописная валятельная полянка и, что мне сильно понравилось, натуральная качалка, где было очень мало металла, зато много дерева и камня. Единственное, чего я и опасался и ждал, так это нашествия Хлодвига в лице Маши, под энергией которой моя вилла, несомненно, пала бы так же неотвратимо, как в свое время пал и Кёльн.

Почему-то все считают, что во время уединенной жизни на природе в голову человека приходят исключительно философские и глубокомысленные идеи. Может быть у Уолдена так и было, но вряд ли потому, что это свойственно человеческой натуре в целом – скорее всего у него просто что-то было с пищеварением. С моим пищеварением всё было замечательно, и в условиях такой социальной депривации на меня как раз накатывают самые что ни на есть активные желания. Мне начинает хотеться буквально всего – учить языки, копаться в истории, качать мышцы, давать советы по постройке вилл, так что приходится взять себя в руки и навести некоторый порядок в эту свору желаний.

Прежде всего я ограничил свои потуги по строительству вилл. Я быстро «прошелся» по каждой из них и дал необходимые указания, что заняло, правда, целый день с утра до позднего вечера, но зато теперь ближайшие две недели меня беспокоить не будут.

Затем я выделил полчаса в день на иностранные языки – пока так, потом может быть увеличу. Также полчаса было выделено на физические упражнения и еще час – на разное чтение с целью получения любых других знаний – по истории, химии, географии или генетике – всё равно, что захочется. Обычно люди с помощью подобных планов пытаются заставить себя что-то делать, и это совершенно бессмысленно, поскольку интересы могут развиваться только в условиях, когда это происходит без принуждения и само-принуждения. Разумеется, запомнить таблицу умножения можно и из-под палки, и потом долго разглагольствовать на тот счет, что это пригодилось по жизни, но неизмеримо больше в конечном счете можно было бы узнать и неизмеримо большему научиться, получив при этом огромное удовольствие, если двигаться пусть и медленно поначалу, но в своё удовольствие. Мои планы были предназначены для сдерживания радостных желаний, а не для подстёгивания их. Конечно, можно и по десять часов в день учить корейский, испытывая вполне отчетливое предвкушение и удовольствие, но впоследствии не избежать реакции, когда этот корейский (вместе с другими языками заодно) откладывается на месяц-два, и при мысли о нем возникает некоторая усталость. Не знаю, почему так происходит – скорее всего это результат не совсем здоровой гиперкомпенсации, случающейся с тем, кто провел свое детство и юность в условиях насилия и самоизнасилования – хочется просто залиться своими интересами, утонуть в них, насладиться по максимуму и сверх максимума, и в результате возникают вот такие перекосы, когда одно-два желания, начиная реализовываться, усиливаются и подавляют другие. Так что я думаю, это просто вопрос времени, а пока я нашел очень удобным прибегать к таким ограничениям, причем я не считаю эти ограничения искусственными или неестественными. Такое самоограничение – не самоподавление, поскольку является результатом не всякого рода страхов или моралей, а результатом радостного же желания создать некую упорядоченность в реализации своих желаний. Было очень приятно испытывать это желание и чувствовать, что с его помощью моя жизнь становится ещё приятнее.

Я подошел к столу, вырвал из лежащего тут блокнота лист бумаги, взял ручку и написал заголовок: «Вопросы к Маше». И ниже: «1. Возникает ли желание ограничивать свои желания у тех, кто с самого рождения не знал насилия и самоизнасилования».

Было приятно водить удобной гелевой ручкой по плотной красивой бумаге, составляя четкие аккуратные строчки. Именно здесь, в Школе, я могу найти разные ответы на подобные вопросы о том, что представляет собой психика человека, который с самого раннего детства не только не подвергался насилию со стороны разного рода психопатов и фанатиков, но более того, встречал полную поддержку своих интересов. Буду составлять такой список вопросов.

Подумав пару минут, я сделал еще одну запись: «2. Как ты видишь, ». Я отнял ручку от бумаги и задумался. Если бы я сидел перед компьютером, я бы сейчас уже написал «по какой линии могла бы пройти», и стёр бы. Затем бы написал «где та граница, по которой» и тоже стёр бы – именно это сейчас я фактически уже и сделал в своей голове. Но бумага заставляет думать, прежде чем пальцы что-то напишут, и мне это состояние понравилось. Не то, чтобы теперь я хотел отказаться от компьютера – конечно, это немыслимо, но вот так иногда делать короткие записи на бумаге – это приятно. И еще возникло удовольствие от того, что тут полностью невозможны опечатки, к которым давно уже привык как к чему-то совершенно неотъемлемому. Тут вместо одной буквы другую не нажмешь:) Немного подумав, я дописал: «какова будет специфика деятельности Школы и чем она будет отличаться от деятельности Службы в обозримой перспективе? В чем мы будем идти рука об руку, а в чем сильно отличаться?»

Над этим вопросом мне и самому хотелось подумать. Я вышел на веранду, к которой дотянулся своими ветками раскидистый бук, развалился в шезлонге и стал прикидывать. Несомненно, мы должны двигаться туда, куда так стремительно увлекло меня самого. И не столько потому, что этим осуществлялась бы некая историческая преемственность, чёрт с ней, а просто потому, что нам больше и некуда двигаться, кроме как в этот образовавшийся прорыв. Итак, общение со Странниками. Это первое. Слабость этой позиции в том, что тут далеко не всё зависит от нас самих, ведь «общение» - это, как говорил известный персонаж, продукт непротивления обеих сторон. Но есть и второе. Наслоение кристалла. Это уже зависит целиком от меня, и у этого есть две стороны: первое – привлечение Странников, второе – кардинальное изменение моей собственной жизни, что имеет непреходящую ценность независимо ни от каких Странников.

Глубокие сновидения… Тут я как бы вторгаюсь в область, которой занимаются в Школе. Само по себе это, конечно, не препятствие, но всё-таки это направление лежит в стороне от первых двух, которые мне кажутся магистральными. То есть как дополнительные увлечения их можно принять, никто не мешает сотруднику Службы иметь любые свои увлечения, даже наоборот. Но в основной список занятий Службы глубокие сновидения попасть не могут. А вот для Школы это как раз, очевидно, одно из профильных направлений, так что частично я уже ответил на свой второй вопрос.

«Если вы всегда работаете, то когда же вы думаете?» - с этими словами Эрнст Резерфорд отправил в отставку своего аспиранта, который хотел произвести на него впечатление круглосуточной работой. Вот это бесконечно верно, хотя в применении ко мне это звучало бы иначе: если я все время работаю и думаю, то когда же я буду плавать в свободных переживаниях, чтобы выловить оттуда новую дебютную идею или просто нечто совершенно новое, свежее, не сводящееся к комбинации уже известного? Хотя… да нет же, Резерфорд наверняка именно это и имел в виду. Так что мне совершенно необходимо выделить ну хотя бы полчаса в день на то, чтобы вообще ничего не делать – ни думать, ни работать, ни исследовать, ни тренироваться. А ведь наверняка начнет возникать скука! Это и хуёво, кстати. Это и означает, что есть некий перекос, что-то нездоровое в психике, потому что у здорового человека скуки просто не может возникнуть в состоянии вне деятельности – просто потому, что на фоне переживания озаренных восприятий скуки не бывает. Отличный критерий, кстати…

Я вошел обратно в свой кабинет, вырвал еще один листок и, озаглавив его «свежие мысли», написал: «1. Если при прерывании какой-либо приятной деятельности (без того, чтобы немедленно заменить её другой) возникает скука, то это неопровержимо свидетельствует о том, что состояние человека хоть в целом и можно считать удовлетворительным, но в нём есть существенный изъян, который, если не предпринять меры, может привести к значительному снижению насыщенности жизни.»

Взяв листок и ручку, я вышел обратно на веранду и снова завалился на шезлонг. Кажется, что такую скуку необходимо встретить лицом к лицу, и ни в коем случае не забивать её деятельностью. Встретить лицом к лицу и преодолеть. Вот сейчас она возникает, я никуда от неё не убегаю, и она словно истончается, испаряется, а на её месте появляется живая ткань озарённого фона, живая, упругая насыщенность. Вот именно в таком состоянии и можно уже возвращаться к деятельности. В общем, это ведь напрямую относится к задаче по наслоению кристалла, ведь если я буду поддерживать себя в этом насыщенном фоновом состоянии, то и проявление ярких озаренных восприятий станет более вероятным.

Почему так приятны звуки природы, почему они никогда не надоедают? Шум листвы, шум ручья, шум ветра, шум дождя? Именно потому, что это шум, а не упорядоченные звуки? Нет, далеко не всякий шум нравится, например шум улицы скорее даже неприятен, а может быть и отвратителен – попробуй поживи рядом с автотрассой... И не только шум нравится. Звук упавшего камня приятен. Скрип дерева приятен. Крики повсюду носящихся птиц приятны не в меньшей степени, а среди них есть и вполне мелодичные. Где-то тут водится пампасская кошка, мне обещали, что я её увижу, если не буду особенно шуметь, а вот оленей пуду я уже видел, и звуки их шагов и треск веточек под их ногами и их всфыркивание – все эти звуки тоже очень приятны. Чем так принципиально эти звуки отличаются от техногенных? Чем-то видимо все же отличаются.

Для того, чтобы добиться рассудочной ясности, необходима работа интеллекта, надо размышлять – сопоставлять, вычленять, проводить границы и так далее. Надо, короче говоря, анализировать. Но чтобы получить нечто большее, нужно как раз остановить поток рассуждений и вот так валяться на шезлонге, слушая шум ручья и контролируя своё состояние так, чтобы оставаться в потоке насыщенности. При этом может возникнуть совершенно другой тип ясности, я бы назвал его «озарением». А вот в чём разница между озарением и ясностью… тут требуется снова напрячь интеллект:), потому что это уже чисто аналитическая работа. Разница хорошо чувствуется, а ухватить её рассудком как-то не выходит.

Я спустился с веранды и увидел прямо у виллы следы оленьих копыт. Они совершенно непугливы, это клево. Интересно будет научиться отличать следы оленей пуду от следов гуанако – они тоже тут есть, их сюда завезли и они тут прекрасно прижились, ещё бы…

Ясность, рассудочная ясность, возникает тогда, когда я достигаю результатов анализа – провожу границы, выделяю отличия, определяю причины и следствия, но всё это касается определенных явлений, и любая мысль, любой промежуточный шаг является умозаключением, то есть чем-то, построенным на определенных предпосылках-основаниях с помощью логики. Озарение возникает в отношении чего-то общего, это синтетический продукт, причем он не является выводом, умозаключением, а словно у тебя что-то распахивается в уме и ты видишь это непосредственно – так это переживается, по крайней мере. Более того, обычно озарение имеет такой общий характер, что оно и не может быть всесторонне обосновано. Например… что же взять за пример…

В кустах мелькнула оленья шкура и по аналогии я вспомнил Будду с его четырьмя благородными истинами – отличный пример. Например первая: «вся жизнь есть страдание». Было бы чрезвычайно трудно, да попросту невозможно сформулировать такую мысль с помощью чисто рассудочных операций, просто потому, что «вся жизнь» - необъятная совокупность понятий, но человек, который размышлял, наблюдал и делал выводы, в конечном счете, как венец своей интеллектуальной деятельности, получает вот такое озарение, охватывающее необъятное, и он просто-таки видит это, словно воспринимая весь мир одновременно и одномоментно, что всё, вообще всё в жизни человек есть страдание – даже то, к чему люди стремятся и что почитают как довольство и даже как счастье. Вторая благородная истина гласит: «есть избавление от страдания», но это уже не результат синтеза, не озарение, а просто констатация своего жизненного опыта, состоящего в том, что этому человеку посчастливилось испытать Нечто, что выходит за пределы страдания, что совершенно, категорически не связано с ним. Конечно, тут речь идёт именно об озарённых восприятиях… И вот для того, чтобы позволять себе открываться для озарений, требуется выйти из потока рассуждений. Мозг, сознание человека – самое таинственное явление в природе, это сейчас кажется совершенно ясным и несомненным. Своего рода озарение, кстати, и согласно тому, как это переживается, и согласно формальным критериям. И ведь глубина человека – не ум, не интеллект и не чувственность, а именно глубина и определяется нами через его открытость к озарениям, через ту степень, в которой вся его жизнедеятельность – мысли, чувства, надежды, фантазии и даже повадки – пропитаны этими озарениями. Просто повторить фразу за кем-то – это тебя не изменит, а вот если озарение родилось в самом тебе, это откладывает особый отпечаток, хорошо заметный тому, кто имеет такие же. Дурак, само собой, не увидит ничего…

Чувство земли очень приятно.

Я нагнулся, приложил открытую ладонь к траве, почувствовав под ней немного влажную землю. Чувствовать траву, землю под ней, высохший сучок, опавший цветок магнолии, которые тут повсюду растут вперемешку с лавром – очень приятно. Стремительный плеск в ручье – несколько здоровенных форелей словно специально, мне под настроение, промелькнули и скрылись под корягой. Какие-то мелкие птички, которых мне ещё предстоит научиться распознавать по голосу и внешнему виду. Многие ли люди испытывают это, живя на Земле? Да я сам только что полгода просидел в Сингапуре, где, в общем-то, совсем не так мало природы, особенно в парке позади «подводной лодки», в зоопарках и рядом с ними, на побережье – ну это, в общем, не проблема, но я же ни разу за все полгода этого не испытывал, ни разу! Много чего другого испытывал, а это – ни разу. Жить здесь, на Земле, не замечая её, словно её и нет, словно она – нечто вроде безликой декорации – это разве не сумасшествие?? Это разве не лишает человека чего-то принципиально важного, без чего жизнь, даже яркая и насыщенная, становится куцей и ущербной? Разве можно держать детей в бетонных стенах, окруженными асфальтом?? Это же варварство. Мне повезло – в моем детстве было очень много травы, земли, деревьев и ручьев, и я помню, с каким наслаждением я соприкасался со всем этим, хотя тогда я воспринимал это как само собою разумеющееся, да и общий фон подавления и насилия лишает детей возможности прислушиваться к своим чувствам, и лишь потом, спустя много лет, всплывают фрагменты воспоминаний, из которых ты начинаешь понимать, что и в высохшей пустыне изнасилованного детства была, оказывается, жизнь. Мы все уподоблены путешественнику, который делает фотки, чтобы потом увидеть – где же он путешествовал.

Похоже, я всё-таки уподобился Уолдену:)

Нельзя плодить и поддерживать снобизм!

Эта мысль словно пантера проскочила сквозь мой мозг, но я успел схватить её за хвост. Это надо записать в предложения для Маши, но и в Службе этому надо уделить внимание. Фактически, мы выращиваем людей новой формации, вообще новых людей. Ведь в истории никогда ничего подобного не было!

До меня только сейчас во всей своей шокирующей ясности дошла эта мысль. Никто никогда не пытался жить без негативных эмоций. Никто никогда не пытался освободить свою жизнь от догм, опираясь лишь на здравый смысл, на умственную трезвость. Никто никогда не пытался жить, непрерывно испытывая озаренные восприятия. Никто не пытался исследовать глубокие воспоминания, и никто не пытался проникнуть сквозь стены в мелких воспоминаниях, и не общался со Странниками так, чтобы исследовать это… мы делаем столько всего, что никогда не делалось, и делаем это всё сразу. А кристалл! И ни в коем случае нельзя позволить, чтобы на этом вырос снобизм, который можно уподобить тому расизму, в который так глупо вляпались нацисты. Если бы немцы, пусть даже и основываясь на примитивной и явно неадекватной теории расового превосходства, приложили бы все усилия, чтобы уничтожить расистский снобизм, то они тем самым оставили бы для себя путь к тому, чтобы вычленить и выкинуть заблуждения, оставив самое ценное – стремление к светлому будущему, к счастью. Интересно, почему они этого не сделали? Не догадались или не смогли? Надо будет спросить у Эмили или Фрица, и вообще надо познакомиться с ними, ведь тут наверняка еще десятки, если не сотни, интересных людей.

Пораженческое, инфантильно-аутистское желание держаться в изоляции в Ущелье пропало, как и не бывало, и захотелось немедленно помчаться на скалу, хватать каждого человека, который мне попадется, и жадно расспрашивать обо всём подряд – о его жизни, мечтах, о переселенцах из Анэнэрбе, о планах, обо всём, но это я ещё успею, а сейчас хотелось ухватить себя за руку, усмирить рвущийся ажиотаж и продолжать рассуждать.

Что конкретно они делают для того, чтобы человек, полагающий себя, причем вполне обоснованно, своего рода сверх-человеком, ни в коем случае не утонул в этом зловонном болоте чувства собственной важности, пренебрежения или даже презрения к тем, кто остаётся позади? Моральный аспект этого вопроса меня очень мало беспокоил, тем более, что «позади» остаются лишь те, кто и сам хочет барахтаться в говне догматизма, злости, тупости и жалости к себе. Меня больше волновало то отравляющее влияние, которое снобизм оказывает на человека. Это как фосген, синильная кислота. Это самый мощный ингибитор всех тех светлых катализаторов, которые нам доступны. И нельзя ни в коем случае позволить ему зародиться и укорениться. Зародиться…? Может быть как раз наоборот? Давать возможность детям испытать этот яд, почувствовать его действие на себе? Своего рода прививка… А может я снова по въевшейся привычке начинаю воспринимать ребенка как чистое поле для экспериментов? Если ребенок растет таким, что снобизм ему чужд, надо ли путем введения его в заблуждение, путем игры на его подвижных чувствах склонять его к тому, чтобы он встрял в ядовитую жижу снобизма, а затем вытаскивать его оттуда, полагая это полезным жизненным опытом? Я думаю, что ответа на этот вопрос не существует, и можно написать десять книг, провести сто экспериментов, но чем эти эксперименты лучше, чем медицинские эксперименты на людях? Я думаю, что необходимо придерживаться главной линии: ребенок – это человек, а не объект для манипуляций. Обманывать его, вводить в заблуждение с «благородными» целями – недопустимо. Это его жизнь, он сам разберется. Он сам несет ответственность за себя, за свои восприятия, и когда и если окажется так, что в нем проснется презрение и снобизм, то можно ему содействовать в том, чтобы он избавился от этого, можно, в меру симпатии к нему, делать для него всё, что тебе захочется, но это не значит, что мы должны теперь начать программу «пастеризации» детского сознания. И всё же… и всё же необходимо разработать очень разностороннюю и глубокую программу содействия тем людям, которые, испытывая снобизм, хотят разобраться в его воздействии и определиться с тем – надо это им или нет. Пренебрегать таким вопросом невозможно в рамках Школы или Службы, где каждый человек уже отобран, и довольно тщательно, то есть он заведомо является ценным, интересным, перспективным и симпатичным человеком, которому как раз и хочется помогать в сложной ситуации.

Захотелось сходить к океану и попялиться на китов. Тут ещё водится много котиков, но котики это не совсем то – хотелось смотреть именно на китов, которые здесь подплывают к самому берегу – в прошлый раз на обратном пути я видел их штук двадцать! Хочу поплавать среди них, хочу чувствовать рядом с собой эти громадные удивительные существа.

Через открытое окно кабинета я услышал, как вякнул скайп, и я уже не смог удержаться и не посмотреть. Остро захотелось какой-нибудь активности, и я не стал обходить коттедж, а влез в кабинет прямо через окно, по пути спугнув несколько шиншилл. Мой стол стоял прямо тут, и я, влезши в окно, прополз по нему пузом и уткнулся в комп. Напротив строчки «Маша» в сером овале красовалась единичка. Не испытывая в эту минуту никаких колебаний я ткнул мышкой и прочел «[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Приглашаешь нас всех?», и, так и лежа на животе и дрыгая ногами, я ответил: «Чем скорее, тем лучше, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]».


Глава 15


Фриц принял меня в соседнем с его резиденцией здании, в котором был устроен ресторан, выполненный в довольно необычном дизайне, что-то в романтически-древнем стиле. Три этажа ресторана были объединены широким колодцем в их центре, так что при желании можно было, сидя на третьем, окликнуть кого-то на первом. Внутреннее пространство каждого этажа разделялось на разного размера закутки невысокими, примерно метровой высоты барьерами из резного дерева, так что мы могли уединиться, при этом оставаясь как бы среди общей тусовки на всех трех этажах. Ресторан был популярен среди местных, и я с любопытством посматривал на тех, мимо кого проходил, но и свет был внутри приглушен, да и из-за барьеров было неудобно рассматривать лица, так что в итоге мне пока что не удалось составить представления о местных обитателях, но после встречи с Фрицем я твердо был намерен начать наконец-то поближе знакомиться с ними. Я мог бы запрячь в это Машу и Клэр, но интереснее было начать самому.

Фриц восседал на огромном кресле подобно какому-нибудь Алариху или Теодориху. Мне было легко представить его одним из них, поскольку я даже отдаленно не представлял, как они выглядели, но имена были звучны и выпуклы. Перед ним на огромном блюде возлежала жареная порося с картошкой, рядом стоял небольшой кувшин с молоком и бутылка вина. На деревянном блюде лежала буханка свежевыпеченного хлеба и ещё на одном – целая охапка зелени – зелёный лук, кажется кинза и чёрт его поймет что ещё. Запах хлеба так аппетитно смешивался с запахами картошки и поросенка, что я просто мгновенно стал страшно голодным. Между деревянными блюдами стояла деревянная же соусница или что-то в этом роде, доверху наполненная солеными грибами. Это меня добило…

- Садись, - широким жестом феодала пригласил он меня на кресло напротив. – Сегодня у нас вот… - он обвел руками стоящее перед ним хозяйство, - ужин.

- Не многовато для двоих?

- Это?? Ничуть.

- И это нормальная порция для тебя?

- Абсолютно. Ты беспокоишься о моём здоровье?

- Скорее о своих догмах:) Учитывая твой возраст можно предположить, что увещевания насчет пользы умеренного питания являются в лучшим случае добросовестным заблуждением.

Я уселся и оттягивал сладостный момент.

- Ну… - он отрезал кусище от тушки и водрузил себе на тарелку, - тут ситуация такова. Если человек в целом ведет здоровый образ жизни, то термин «умеренность» лишается всякого смысла. Рекомендация такому человеку очень проста – жри сколько хочешь, пей сколько хочешь, бегай и прыгай, читай и пиши, строй и исследуй, трахайся и спи сколько хочешь. Очень просто.

- Боюсь, такая рекомендация вызвала бы сильное неудовольствие не только у моралистов, но и у обычного человека, ведь для него «жри сколько хочешь» обозначает, по факту, продолжай обжираться до посинения, стань жирным, поставь крест на своей жизни.

- Совершенно верно, Макс, поэтому я и не даю эти рекомендации простым людям, а даю их только тем, кто готов перестать быть роботоподобным дубоголовым недоумком. Если человек живет как полное ничтожество, если вся его жизнь представляет собой бег в мешке с завязанными глазами, если он, как правоверный иудей, окружен тысячью запретов и самоограничений, то во что превращается его жизнь? В кошмар, в концлагерь. Он перенапряжен, он сдавлен и полумертв, и конечно ему надо «расслабиться», поэтому для него сверхценностью становится то, что хотя бы временно даёт ему облегчение в виде забытья, отупения. Отупевший человек меньше злится, когда его сын приходит домой с грязными штанами, поэтому – вино, жратва, оргазмы, кроссворды… всё то, что отупляет. Такому человеку я посоветую разумные и опирающиеся на приемлемую для него мораль самоограничения, и это будет для него в самом деле полезно. Я ему посоветую даже сесть на какую-нибудь диету, хотя вообще говоря такое грубое и бесцеремонное вмешательство рассудка в жизнь тела, как навязывание себе диеты, является очень грубым попранием всего живого в себе, но о ком речь-то? Речь о человеке, который без диеты осуществляет над своим телом ещё более варварское насилие, так что из чего выбирать-то…

Он замолчал и стал с аппетитом, достойным лесоруба, пожирать мясо, заедать его картошкой и хлебом, и запивать, что показалось мне удивительным, молоком, лишь изредка отхлебывая из бокала с вином. Спустя минуту он запустил ложку в блюдо с грибами и, засунув их в рот, с наслаждением стал их хрумкать, попутно пихая в рот зелень. Я решил от него не отставать, повторяя всё в точности за ним, разве что молоко казалось тут совершенно неуместным, и я не стал его пить.

- Но для нас с тобой, Макс, - продолжил он спустя пару минут, - рекомендация только одна – делай всё вволю. И если вдруг тебе с какой-то дурости захочется обжираться, то мой совет не изменится – жри вволю, мой друг, жри от пуза, хоть до состояния полного обалдения, когда ты уже не можешь сдвинуться с места и можешь только лежать кверху брюхом и стонать. Всё просто. Я ведь знаю, что в остальном ты тоже живёшь по тому же принципу, а значит – ты живой человек, у тебя полно интересов и желаний, тебе захочется погонять в футбол, потрахать на этом столе свою подружку или дружка, обсудить свой бизнес, подумать над своими Странниками, и как, интересно, ты всё это будешь делать в состоянии вот такого свинского обжорства? Да никак. И это тебе не понравится. И со временем твои желания сами с собой разберутся, и у тебя начнет возникает удовольствие от того, что ты съел поменьше и можешь теперь не только лежать на спине, но ещё и сидеть в кресле и читать книжку, а потом тебе захочется большего, и в конце концов установится какой-то оптимальный для тебя режим и еды, и сна, и секса и всего чего угодно – всего, что доставляет удовольствие. И диеты тебе никакие не нужны ни в коем случае, зачем? Кто лучше твоего тела знает, что ему надо? Это регулируется путем аппетита. Вот мне сейчас хочется вина, так значит моему телу и нужно вино, поэтому оно для меня сейчас очень вкусное, а если алкоголь моему телу ни к чему, так мне и не захочется, а если я решу попробовать, оно будет невкусным. Всё проще некуда.

- Молоко… слушай, это вкусно – мясо с молоком? – Не выдержал я.

- А… ну вообще да, для меня вкусно. С хлебом, скорее, а не с мясом. Сожрать вот такой кусище свежевыпеченного хлеба, и запить его парным молоком… это блаженство, Макс, истинное блаженство, а уже потом я съем и кусок мяса, а после мяса мне захочется зелени и вина, потом еще и еще зелени, а потом грибов… ну как-то вот так, - он усмехнулся и продолжил своё пожирательное дело.

- Сколько раз в день ты ешь? – Не отставал я от него

- Два. Утром легкий завтрак, и в семь вечера – серьёзный такой ужин. Это всё. У других как-то иначе, а у меня так… кстати, насчет молока, ты хоть отдаешь себе отчет, что я сейчас исполняю свой долг, будучи истинным арийцем?:)

Мой рот был занят пережевыванием невероятно вкусной свинины, и я бровями изобразил своё полное недоумение, но видимо это получилось нелепо, и он слегка заржал, глядя на меня. Вообще в этот раз Фриц производил существенно иное впечатление, чем на наших предыдущих встречах. Сейчас передо мной был эдакий Гаргантюа, весельчак У, Портос и Декарт в одном лице. Раньше он казался намного более сдержанным и уж никак не сибаритствующим – видимо, сейчас он стал в большей степени принимать меня за своего.

- Тебе, конечно, не понять, - довольно прогудел он, сладострастно поглядывая на кусок хлеба, отправляя его в рот. – Видишь ли, надо принять к сведению, что я – человек, проведший свою молодость среди истинных арийцев, и как все настоящие эсэсовцы, я изучал руны и заучивал долбаную Эдду. Но от меня, сотрудника Анэнэрбе, да ещё из особо секретного отдела, да ещё и приближенного к августейшим персонам, требовалось нечто большее, и я, впрочем не без удовольствия, изучал древнюю историю Германии, по возможности отпинывая подальше эзотерические теософские измышления типа тех, что у мадам Блаватской… кстати, русская женщина. Её труды у нас очень уважали… Так вот, Макс, расскажу-ка я тебе кое что о древних германцах… мои предки-индоевропейцы жили на территории Европы ещё пять-шесть тысяч лет назад. Предполагают, что это было более или менее однородное племя, говорившее примерно на одинаковом языке, индо-европейском. За четыре тысячи лет много воды утекло, и племя немножко дифференцировалось – безумно медленно по современным меркам. И из исходной пра-массы постепенно выделились анатолийцы, жившие в Малой Азии, фракийцы, индийские арии и там ещё кто-то. А, ещё греки. Ну то есть те, кто впоследствии стал греками. А в районе Скандинавии образовались германцы, которые в целом были диковаты по сравнению со своими соседями. На юге жизнь вовсю бурлила. Были Микены и Крит, потом были основаны Афины в 1850 году, основали их пеласги, кстати, а в 753-м – Рим, тоже кстати пеласгами, по сравнению с которыми ахейцы были варварами, не гнушавшимися эксплуатировать пеласгов… меня постоянно заносит, - пожаловался он, глядя в пустой стакан молока, - так вот германцы оставались довольно дикими племенами, и в то время как некоторые знатоки типа Плиния Старшего выделяли среди германцев ингвеонов, тевтонов, кимвров, свевов, гутонов и прочие этносы, то для подавляющего большинства германцы представляли собою просто диковатую толпу голубоглазых, русоволосых и очень рослых мужиков. Кто-то считал, что они родственники кельтов, и возможно так оно и есть, но лично я сомневаюсь. И знаешь - что ещё знали цивилизованные люди того времени о германцах? Что это народ, который жареное мясо запивает молоком и вином! Так что неудивительно, что у нас тогда пошла мода на такое меню, но я так ем не из-за моды, а просто в самом деле нравится.

На меня эта история произвела довольно слабое впечатление, хотя в целом мне импонировало его почти фанатичное увлечение историей, а его ум и эрудиция делали почти любой разговор с ним об истории довольно интересным не только потому, что он фонтанировал информацией, но и тем, что нередко проводил любопытные параллели, делал неожиданные выводы.

Заметив, что мне не очень интересно, он ободряюще махнул мне рукой, словно призывая жрать, а не слушать его, и я в общем так и сделал. Тут я обратил внимание на то, что ест он совершенно не так, как это делают старики и дряхлые развалины. Если понаблюдать за дряхлым человеком во время еды, ты легко заметишь, что он каждый свой глоток сопровождает мерзким хрипящим выдохом. Выпьет ли он глоток чего-либо или проглотит кусок еды, он выдаст вот такой отвратительный звук – квинтэссенцию старческости и дряхлости. Это звуко-испускание можно использовать и как критерий дряхлости, и тогда еще раз можно убедиться, что даже в двадцать лет многие люди начинают стремительно дряхлеть. Фриц ел как животное. Здоровое такое, активное животное, и звуки он издавал соответствующие – иногда немного причавкивал, как это делают собаки, иногда с хрустом вгрызался во что-то, и в целом его физиономия была эдакой здоровой, активной. Я задумался о том, почему же старики издают эти мерзкие звуки, но в голову лезло что-то явно несущественное. Тогда я представил себя дряхлым и сам издал несколько таких звуков, потом ещё раз, и вдруг я поднял взгляд и увидел, что Фриц в упор воззрился на меня! Я рассмеялся и объяснил ему, каким именно занимаюсь исследованиями. Он кивнул и продолжил жрать.

- Может, дело в чувстве собственной важности? – Предположил я вслух?

Он лишь яростно отрицательно помотал головой.

- Может это желание привлечь к себе внимание?

Аналогичная реакция. Наконец он прожевал свой кусок и, положив руки на стол, чуть наклонился в мою сторону.

- Ты можешь гадать сколько хочешь, Макс, а я знаю точно. Просто потому, что я и сам был дряхлым. Это было давно, но я хорошо помню. В какое-то время у меня был… ну скажем так, кризис, связанный с тем, что возраст подходил к очень почтенному, и я как-то сдулся и обнаружил, что старею, так что взял себя в руки и в конце концов нашел смысл своей новой жизни, так вот, Макс, дело в том, что дряхлость – это не просто состояние тела, это ещё и состояние души, психики. У дряхлого человека, будь он реально старый или из молодых стариков, в жизни ничего не остается, понимаешь? Ни мечтаний, ни творческих замыслов, ни стремлений, ну ничего. Ничто их глубоко не трогает, они просто тлеют и доживают своё просто потому, что тело ещё функционирует. И в их внутренней жизни ничего не остается, совершенно ничего, кроме… физиологии. Физиология становится главным и зачастую единственным содержанием их угасшей жизни. Их болячки занимают их ум, а эмоциональную сферу полностью занимают физиологические отправления. Они срут, ссут, отрыгивают, чешутся, издают разнообразные звуки, и это, по сути, и есть тот эрзац, которым они заменили свою эмоциональную жизнь. Физиологические проявления как бы напоминают им – я еще жив, и это их как-то утешает, успокаивает… вот в чем дело.

- Блять… - только и произнес я.

- Угу, - кивнул он. – Вот так живут люди.

- Когда я хожу в треки, огромное количество мужиков лет за сорок и даже за тридцать издают такие звуки за едой.

- Неблагоприятные условия, отсутствие комфорта и некоторые физические лишения ускоряют дряхление. Оно может быть локальным, возможны ремиссии до определенной степени… в общем, вся эта трупология мне малоинтересна, Макс.

Произнеся это, он прищурился и улыбнулся, и я понял смысл его подколки: я только что сообщил, что его рассказы малоинтересны, но что я взамен предложил ему самому? Рассуждения о каком-то разлагающемся говне? Ну ладно…

То ли под влиянием вина, то ли от того, что я окончательно махнул на попытки вести во время ужина осмысленный разговор, в голову полезла уже полная ерунда. Например, почему «хуевый» это плохой, а «пиздатый» - это отличный. Подход, опирающийся на значение корня, тут был обречен, поскольку один и тот же корень мог легко использоваться в словах, имеющих диаметрально противоположную окраску: «хуевый»-«охуенный». И тут до меня дошло, что раз эти два корня изначально амбивалентны, что в общем легко объяснить их высокой эмоциональной окраской, поскольку они связаны с крайне табуизированными понятиями, в то же самое время означающими нечто, что играет огромную роль в жизни человека, то значит надо попросту перейти в другую область, и эта область очевидна. Если спросить человека – является ли буква «а» храброй или трусливой, почти все без исключения скажут, что она храбрая, причем дадут ей максимальную оценку в баллах. Букву «е» оценят как романтическую, а «и» - как синюю и так далее. То есть каждая буква, и отсюда каждое сочетание букв в сознании человека определенного этноса имеют определенные ассоциации, и чисто фонетически «пиздатый» звучит очень бодро, энергично, ярко, и конечно легко это слово соотнести с чем-то хорошим, в то время как «хуевый», опять таки чисто фонетически, легко ассоциируется с чем-то унылым, вялым. Вот и весь ответ.

Как ни странно, меня развеселило это умственное упражнение, и я понял, что, кажется, я переел и перепил. Это меня тоже, кстати, развеселило… Вообще было в самом деле очень вкусно, и я был благодарен Фрицу за урок сибаритства, даже если он и не собирался целенаправленно мне его давать. Сейчас мне хотелось найти Клэр. Сегодня утром, когда они с Машей уезжали из моей виллы, она сказала, что делала записи во время нашего расставания, но специально не хотела мне их высылать, а просто писала в своем дневнике, причем для того, чтобы предупредить нечаянный момент слабости, она писала их от руки, чтобы уж точно не выслать мне их, а передать, когда я приеду. Она затруднилась с тем, чтобы как-то осмысленно объяснить мотив такого действия, но я и не настаивал, потому что мне и самому не было до конца ясно на самом деле, почему и я, со своей стороны, выбрал такую же политику.


Административные дома занимали довольно-таки небольшую часть «побережья», как они почему-то называли край обрыва, и жилые комплексы начинались уже спустя сотню метров от ресторана. В основном они уходили в глубь скалы на два-три этажа, и еще два-три этажа были сверху. Сама их форма и протяженность довольно сильно варьировалась, видимо, в зависимости от рельефа, а может и по другим причинам. Комната Клэр была в комплексе розового цвета. В наступающей темноте мне не удалось понять наверняка, но показалось, что этот цвет – естественный цвет камня, которым была облицована верхняя часть дома. Спустившись на третий нижний этаж и войдя к ней домой, я обнаружил, что термин «комната» не совсем адекватно описывает трехкомнатные апартаменты. Гостиная, спальня и кабинет. Как сказала Клэр, это типовая конфигурация жилья у каждого проживающего на острове члена Школы. В общем я согласен, что это оптимум. Не роскошно, но и не тесно, тем более что всегда есть возможность пожить в довольно многочисленных общественных коттеджах, расположенных в разных уголках острова, как например тот, в котором сейчас живу я. Если ты устаешь от своего дома, то можешь спокойно занимать любой из пустующих общественных коттеджей, которых вполне достаточно и в ущельях, и на побережье, и в лесах, и даже на вершинах гор и даже внутри пещер. Не знаю, как бы мне жилось в пещере, но наверное пару дней было бы прикольно.

- Хочу почитать твои записи, - сказал я ей, увидев, что она, похоже, чем-то занята.

Она кивнула, притащила меня в гостиную и, сунув в руки объемистую тетрадь, исчезла в кабинете, крикнув, что когда мне надоест знакомиться с образцами её эпистолярного творчества, я могу найти её там.

- Ладно, деловая колбаса, - крикнул я ей вслед и, завалившись на пухлый диван, начал читать.


«Различила сегодня, от чего серость. Кажется, основная причина - я не даю себе возможности просто быть, пытаться становиться самой собой. Я налипла сама на себя как строгий цензор и сдерживаю, ограничиваю себя по-всякому. Так было всё детство, и мне всегда казалось, что так и должно быть - это правильно, все так живут. Так вот я только сейчас, кажется (несколько дней спустя нашего расставания), различила всю масштабность этого самоограничения. Раньше я различала только отдельные его куски, но не все вместе. Причина – во внушенном мне с детства чувстве собственной ничтожности и уверенности, что я просто не могу быть самой собой. В уверенности, что я должна быть кем-то другим, а самой собой быть нельзя. Эмили изменила мою жизнь, но я приняла это изменение как само собой разумеющееся, как дар, в который просто надо вцепиться обеими руками, и я так и сделала, и никогда потом не залезала в своё прошлое, а зря, потому что оттуда ещё тянутся эти мерзкие руки, которыми меня душили. Вот сейчас я различаю всё это, и хочется просто расслабиться, и дать себе быть, выкинуть на помойку все те уверенности, что ещё тянутся из детства. И кажется, что начнется что-то новое, я даже не знаю что - просто всё будет по-другому - проще, интересней, и мне начинает казаться, что я никогда ещё и не жила за исключением моментов, когда была с Эмили и потом с тобой, с Машей, и мне было очень клёво. Хочется повторять, что я не жила, не была самой собой. Это очень приятно понимать, и я не хочу упустить эту ясность».

«У меня иногда возникает чувство, что мне ужасно повезло, что я встретила Эмили, тебя, Машу, Ганса, Ло и всех тех с кем я дружу сейчас, и что могу с ним тусоваться, видеть, быть рядом, что это какое-то нереальное счастье, и ещё кажется невероятным иногда, что и ты меня любишь - это кажется удивительным часто, хотя на самом деле что тут удивительного?»

«Я меняю интерпретацию с «я без Макса, это так плохо и так грустно» на «сейчас у меня есть возможность побыть без него, не испытывать к нему привязанности и зависимости от него, получать удовольствие от этой свободы. Действует:) Становится легко и свободно, но стоит отвлечься, и этот эффект постепенно пропадает, замыливается. Мне совершенно необходимо научиться быть счастливой не только с тобой, но и без тебя.»

«Есть уверенность, что если я буду тебя любить, то все остальные вопросы или проблемы можно будет решить при желании. Что любить тебя - самое главное. Интересная штука происходит с желанием тебя видеть, когда понимаю, что в ближайшее, и даже не в ближайшее время я тебя не увижу. Возникает что-то, похожее на неизменность. Что бы ни произошло, что бы я ни делала - я буду хотеть тебя увидеть. Можно заниматься чем угодно, сидеть в вялости или насыщенности, испытывать скуку или интерес, читать, гулять, общаться с кем-то - при любых обстоятельствах я буду хотеть тебя, как будто это самое прочное, неизменное во мне. И почему-то спадает и ажиотаж, и пропадает тревожность при мысли, что я не увижу тебя скоро. Возникает спокойствие, и даже радостно немного становится. Радостно вроде от этой самой неизменности. Нравится, что пропадает чувство потери и возникает приятное чувства одиночества. Я понимаю, что радость от встречи будет одинаково сильной вне зависимости от того, произойдет ли это сейчас или через месяц, и понимаю, что встреча неизбежно будет - и от этого тоже возникает неизменность. Всё равно это произойдет, так что можно расслабиться и не кусать локти:) После этого усиливается насыщенность и легкость.»

«Изменилось восприятие времени. Это случилось несколько дней назад. Обычно мне кажется, что месяц - это очень мало, он пролетит быстро. Сейчас кажется, что это какой-то неизмеримый срок - целая маленькая жизнь. Кажется, что и минута, и день могут длится очень долго - а тут... месяц! как год. А если на самом деле мы расстались не на месяц и не на два, а больше… Когда пару дней назад думала, что увижу тебя аж только через месяц, то возникало неприятное ощущение, похожее на удушение, как будто начинает не хватать воздуха. Я думала: вот тянется эта минута, она очень долгая, а за ней будет следующая. Когда-то в обозримом будущем будет непонятное «завтра». и казалось, что «через месяц» никогда не наступит - это слишком долго, я не смогу дождаться. Конечно, когда выныриваю из таких состояний и начинаю снова заниматься нашими с Машей делами, такой психопатической реакции нет. Всё-таки это ужасно интересно – всё то, что я тут узнаю, чему учусь, и очень приятно, что есть столько интересных людей со своей жизнью.»

«Я пока что ещё ни с кем тут не трахаюсь из парней, но я заметила, что возникает что-то сильно приятное, наслаждение или ещё что-то такое похожее, просто от понимания того, что в тебя легко влюбляются клёвые девочки. Мне хочется, чтобы их стало много! Ну и мальчиков конечно тоже:)»

«Удивительно, что у тебя именно ко мне такое отношение, что ты любишь меня. Для меня это самое охуенское, что можно только представить. Я бы за это всё отдала, кажется. И охуенно что не нужно отдавать ничего для того, чтобы это было:) - это и так просто есть.»

«У меня возникает… взрослость, что ли, и особенно пронзительная самостоятельность от того, что ты решил меня пока не видеть, и даже почти не писать, и я сама по себе живу. От того, что ты меня не жалеешь, не прилепился ко мне и не прилепил меня к себе несмотря на то, что тебе со мной сильно приятно. Немного еще возникает восхищение тобой - тем, что ты можешь вот так - любить и не прилепляться. И еще понимание, что ты воспринимаешь меня как полноценного человека, как личность, а не свой придаток. Еще есть понимание - если ты считаешь, что я могу и без тебя жить насыщенно, то значит так и есть, и возникает доверие себе и взрослость.»

«Я понимаю, что я действительно очень красивая (когда смотрю на себя в зеркало), и возникает удивление и насыщенность от этого. Мне нравится на себя смотреть. На грудки, попу, животик, морду. Я даже не знаю, что из этого красивей. Верчусь перед зеркалом, рассматриваю. У меня возникает радость от того, что ты можешь получать удовольствие от всего этого - всего моего тельца, меня. Радость от того, что я могу тебе это дать. И Машу я тоже люблю, и мне тоже очень приятно, когда она меня гладит, целует, и говорит, что я самая красивая девчонка. Мы с ней обе самые красивые, и она тоже очень сильно тебя любит.»

«Мне хочется быть ближе тебе. Я согласна, что есть какой-то предел в моей близости - так вот хочется за этот предел перешагнуть. Может, это получится, если я буду продолжать работать над собой, накапливая багрянец, и может быть когда-нибудь смогу наслаивать кристалл. Мне хочется, чтобы ничто, ни одна вещь не вставала между мной и этой близостью. Ни одна эмоция, ни одно хаотическое отвлечение, ни один страх. Чтобы это было главным. И когда я хочу это испытывать, то часто почти сразу это и получается. Не уверена, что получается до конца. Я думаю, что это можно и сильнее, и глубже еще испытывать. Я хочу полностью, вся тебе отдаться. Я не знаю, что конкретно я тут имею в виду. Это просто какое-то желание, которое резонирует со словами «отдаться полностью». Не «отдать» - потому что отдать мне нечего, при этом слове сразу представляется что-то денежное-материальное или связанное со знаниями, которых у меня пока для тебя нет. А вот именно отдаться, себя отдать. При этом возникает ощущение какой-то тягучей теплой массы в груди, которая в основном мягкая и вязкая, но иногда при усилении восприятий становится твердой, плотной и горячей. Когда эта «масса» твердеет и горячеет, то появляется очень сильное желание чего-то по отношению к тебе, которого я не могу ни понять, ни реализовать. Я офигенно рада, что ты есть в моей жизни, вне зависимости от того - находишься ли ты рядом со мной физически или нет. Прямо сейчас для того, чтобы радоваться, мне достаточно просто знать, что ты есть, получаешь удовольствие и любишь меня.»

«Ещё из детства. У меня как-то очень давно, очень рано сформировалась уверенность, что если я буду вести себя как умная и уверенная, себе на уме, то от меня все будут шарахаться. Вроде когда я так вела себя с кем-то, то как раз шарахаться и начинали. Родители точно сразу начинали шипеть со злобой, и я привыкла к мысли, что если я буду такой, то меня любить не будут, и замечала, что когда веду себя как милая глуповатая пай-девочка, то ко мне начинают проявлять позитивное отношение, и я сразу же не чувствую себя такой одинокой, и вроде какие-то друзья появляются, и родители не так злятся. То есть это такой механизм заполучения позитивного отношения людей к себе, который сформировался в самом раннем детстве. У меня есть образ, что этим тупым всё дается легко, не нужно особо прилагать усилий для получения желаемого, а уверенным в себе людям очень сложно, так как постоянно приходится бороться, они одиноки и их никто не любит. А мне всегда хотелось, чтобы было легко, чтобы не нужно было прилагать никаких усилий, выживать. О, ещё мне уверенные в себе женщины казались бесчувственными, холодными, жесткими. Как-то не получалось представить уверенную в себе и одновременно нежную, дружественную женщину. Может, потому, что я таких никогда не видела, и когда я впервые встретила Эмили, у меня была к ней настороженность как раз из-за этого.»

«Иногда возникает что-то невыносимо приятное, когда понимаю, что ты сильно любишь Машу, а она тебя, и что появятся ещё и другие девочки, которых с тобой будет связывать влюбленность. Это невыносимое возникает буквально на секунды, и в такие секунды мне даже не надо, чтобы ты меня любил, меня как будто просто нет. Точнее, совсем нет желания обладать твоей любовью ко мне.»

«Это безумно интересно, Макс – Школа, наши планы и наши тренировки. Я просто не могу вобрать и переварить все эмоции и впечатления, которые возникали сегодня и вчера. Больше всего - ожидание какого-то восторга, чего-то удивительного, радость, предвосхищение, чувство тайны, уверенность в своих силах. И вдруг – наползает грусть сильная по тебе, но я её отпихиваю и снова жить становится невыносимо приятно.»

«Иногда, когда мы делаем длинный перерыв, когда просто предоставлены сами себе на пол-дня или день, по настроению, я иногда начинаю чувствовать себя замороженной и вспоминается то время, когда я точно такой была. Иногда возникает атавистический страх того, что не может же вот такого быть, чтобы можно было просто и счастливо жить, что обязательно должно потом что-то помешать, случиться. И ещё сегодня поняла, что я придерживаю себя, чтобы не слишком быстро развиваться, чтобы все не оказалось слишком клёво, типа мне и так хорошо - ты меня любишь, Маша меня любит, я здесь, в Школе, и всё, больше ничего и не надо, уже и так слишком хорошо. Вот поебень то…»

«Представляешь, я несколько раз даже начинала плакать при мысли о том, что ты и Маша так сильно любите друг друга. Особенно пронзительная нежность возникает к вам обоим, когда отчетливо представляю, как вы тискаетесь, и как тебе сильно приятно, и ей тоже. Хочется, чтобы тебе ещё с кем-нибудь было бы так же приятно, как со мной и с ней.»

«Мне с тобой пиздец как приятно. Мне кажется, я столкнулась с чем-то таинственным, сильным и необъяснимым, влюбившись в тебя и найдя тебя. Ещё моё отношение к тебе воспринимается как стержень, на который нарастает всё остальное живое, и кажется, что если этого стержня по какой-то причине не станет, остальному живому будет некуда прилипнуть, как будто меня самой и не будет больше, если я тебя разлюблю. Ещё мне кажется, что я всегда ждала и искала тебя.»

«Бывают и такие дни, как сегодня. Несколько раз появлялось состояние, во время которого была уверенность «надо что-то сделать» (и понимание, что это «что-то» меня изменит), но было непонятно – что же конкретно. Когда несколько раз наткнулась на то, что не понимаю, что хочется делать, испытала растерянность, недовольство, и это состояние пропало, но появилась вялость, желание валяться и всё. Позанималась в спортзале немного - и это клевое состояние опять появилось, хоть и слабо. И я поняла, что совсем необязательно всё время пытаться приткнуть это состояние к каким-то конкретным действиям, ведь можно просто его испытывать и делать то, что ему не мешает - а потом может и станет понятно, куда его приткнуть. Но сегодня целый день то вот это состояние непонятное, то вдруг вялость сильная, когда я из-за недовольства это состояние теряю. Вот сейчас снова есть недовольство из-за того, что уже три часа дня, а у меня такое чувство, что ничего значимого сегодня не было.»

«И ещё неприятное сегодня. Я вдруг захотела произвести на тебя впечатление своими изменениями и подгонять себя к ним и гордиться. Очень хочется произвести на тебя впечатление какими-нибудь глобальными переменами в себе, особенными открытиями в глубоких сновидениях. Для самой себя в этот момент не хочется ничего - хочется только для произведения впечатления. Вот когда об этом пишу, то это всё пропадает, и становится понятно, что у меня своя жизнь: как захочу - так и буду ей жить, и облегчение возникает. Я не хочу производить на тебя впечатление. Я пока не знаю - как сделать так, чтобы такие потуги к самоизнасилованию больше никогда не мешали мне жить. Наверно, можно просто замечать их каждый раз, останавливать. В этот раз Маша обратила внимание, что я как-то натужно выгляжу.»

«Я заметила, что когда смотрю на небо, то пытаюсь уцепиться за образ неба и ждать, что это к чему-то приведет вместо того, чтобы уцепиться за само возникающее восприятие. От первого быстро возникает усталость, а от второго - уверенность в том, что я могу что-то менять, так что выбираю второе. Наверное тебе непонятно, что всё это значит – я объясню потом. Мы называем это «работой со стихиями», и это ужасно интересно. Немного наблюдала за состоянием фонового поиска чего-то, того безобъектного желания, не знаю пока, как его назвать. Во время него есть желание найти что-то, что придало бы жизни особенно глубокий, напряженный смысл, особенно пронзительный и захватывающий интерес, и тогда есть внимательность ко всяким деталям - в себе, вокруг себя, и есть фон удовольствия от жизни. И это состояние подскакивает до максимума, когда я начинаю представлять, что нашлась ещё одна сильно любящая тебя девочка. Я сразу не могу сидеть, мне начинает хотеться физической активности и ещё чего-то, появляется сильная радость, от которой меня начинает просто распирать.»

«Сегодня в глубоком воспоминании (в реальности не очень-то глубоком, около сорока лет назад), когда мы тренировали широкие радиальные выходы вдоль коридоров, я нашла парня и мы трахались с ним. Секс был охуительный, просто пиздец - не описать, насколько было приятно. Сначала мы просто ласкались, а потом я стала [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], которую он сначала просто мыл в ванной, а потом решил сделать ей массаж. Возбуждало вообще все. Возбудило, что когда он меня мыл, намыливая грудки, письку – долго и приятно, то говорил при этом, что они должны быть чистыми, и я знала, что всё кончится тем, что в моей письке окажется его толстый хуй, и это дико возбуждало, и я ждала этого. Сначала он делал массаж в ванной, а потом на кровати. Возбуждало сильно, когда он говорил, чтобы я просто лежала, не двигала даже попой, что он сам сделает мне сильно приятно – такое мое желание ебаться и двигаться и невозможность его реализовать, беспомощность - при том, что он давал мне это, ебал меня – всё это вызывало какие-то сумасшедшие эмоции и зашкаливающее возбуждение, и я понимаю, что и сейчас пишу сумбурно. Было сильное желание еще хуя. Хотелось говорить, что я люблю его хуй – не просто сказать разок, а повторять, наслаждаться этой мыслью и фразой, сделать так, чтобы и он смог насладиться этим фактом – я люблю его хуй. И я повторяла, а он просил повторить еще. Я хотела чувствовать его хуй в себе всегда. Затем, когда мы вышли оттуда, и утром, и днём возникала яркая и радостная влюбленность в него попутно с вечной весной и наслаждением. Хотелось, чтобы он испытывал наслаждение, блаженство. Вечная весна охуенно приятна. А влюблённость – всеобъемлющая, кажется, что без неё невозможно жить, и я удивляюсь, как я вообще живу, когда её нет. Сейчас возникает опасение, что мне трудно будет вернуться к нему ещё раз, ведь всё-таки он хоть и существовал несомненно, но… в прошлом, которое было сорок лет назад, и жив ли он сейчас, а если и жив, то сейчас ему должно быть лет семьдесят или даже больше. Я наверное смогу найти его в прошлом снова, хотя пока что мне довольно-таки с трудом даётся локализация, не то, что Маше… Меня предупреждали, что такое может произойти – влюблённость в кого-то в далёком прошлом, и что с этим связаны определённые психологические проблемы. Конечно, это довольно тяжело, но отказываться от опыта глубоких воспоминаний и от опыта любви я, разумеется, не собираюсь.»

«К ночи заебала общая неудовлетворенность от сегодняшнего дня - прямо сильно неохота идти спать и заканчивать день так серо. Причина совершенно дурацкая. Я попробовала пройти через стену и ничего не вышло. Тэу предупреждал, что это нежелательно, вот так наскакивать на стену, но я решила проверить. Результат так себе: резкое локальное падение энергии, а после выхода из воспоминания – серое состояние. Стала нащупывать какое-нибудь усилие, которое сразу перенесло бы из этой серости в насыщенность, и получилось. Возникла насыщенность на 3 - мягкая, как будто начинающаяся, неустойчивая. Завтра Тэу будет учить меня, как перетаскивать друг друга в своё глубокое воспоминание. Пиздец как интересно. Но коридоры резко сужаются при этом, в общем понятно почему.»

«Дождь хуячит по крыше. Когда возникает интенсивная насыщенность, я чувствую себя маленькой девочкой, оставшейся одной в деревенском доме. Куда-то все ушли и есть удивление, что они никогда не вернутся, и я навсегда осталась одна, с друзьями, и могу делать, что хочу.»

«Иногда возникает страх, что я до встречи с тобой забуду восприятие твоего присутствия, забуду твою мимику, повадки, голос - останутся только какие-то незначимые остатки от воспоминаний,  и кажется, что это чем-то сильно нежелательно для меня. Кажется, что уже сейчас воспоминания о тебе более бледные, чем раньше, а ведь прошло только два месяца.»

«Получилось!! Тэу перетащил меня к себе в глубокое воспоминание. В формулу вероятности входит несколько величин, в том числе энергия донора (того, кто втаскивает тебя к себе) и энергия реципиента (того, кого втаскивают), причем энергия реципиента идёт с половинным коэффициентом, то есть основная нагрузка ложится именно на него, и Тэу предположил, что причина неудач именно в том, что моя энергия слишком мала. С Машей ему всё удалось быстро. Я целых две недели рвала когти: подчищала любые, самые мелкие всплески негативных эмоций, побольше тренировалась, в основном лазала по скалам, и вцеплялась в мельчайшие проблески озаренных восприятий, просто как бы приклеивала к ним внимание и тормозила отвлечения. И получилось. Правда, я была вялая, и Тэу таскал меня в буквальном смысле слова за руку, но это фигня, главное – привыкнуть к самому процессу перетаскивания, чтобы подталкивать как бы саму себя, вспоминая это состояние. Состояние довольно необычное – сначала легкое головокружение, даже приступ тошноты, потом очень неприятное чувство, словно ты не в своей тарелке. У меня было такое иногда в детстве, когда я просыпалась утром и внезапно испытывала очень резкое, очень мучительное чувство того, что я совершенно не там, где мне надо быть. В этом есть что-то похожее на острое чувство просираемой жизни, но не в точности то же. Интересно, что у Маши этой «внетарелочности» совсем нет. Всё-таки чувствуется, что у нас было разное детство – она очень легко адаптируется вообще ко всему, а мне приходится как бульдозеру очищать перед собой завалы мусора. Но я изменюсь. Главное, что теперь получилось. Я ещё тебя поучу:)»


За окном уже совершенно стемнело, и вдруг заново осветилось каким-то инфернальным светом. Я вышел на балкон. Солнце, уже коснувшееся поверхности океана, в этот момент вышло из-под нависших над горизонтом облаков, и его багровые лучи осветили Ущелье. Я как-то и забыл, живя в своём ущелье, что совсем близко океан. Подо мной темнела пропасть, и это впечатляло. Девчонки ушли довольно далеко, и во мне шевельнулось беспокойство – получится ли мне догнать их со своими административными делами? Ну разумеется, получится. Бюрократические и кадровые вопросы закончились, теперь как раз мои руки развязаны и голова свободна.

Я взглянул вниз. Солнце окончательно ушло за горизонт, но висящие в той стороне облака еще подсвечивались им, а тут уже стало совсем темно. Где-то на глубине двухсот метров в чаще лавровых и буковых деревьев светились огоньки в окнах вилл, и сразу же возникло острое чувство зова. Интересно, что ночной огонёк вдали сразу вызывает это чувство, почти что автоматически. Зов легко достиг высокой интенсивности и кристалл начал наслаиваться. Я уже почти отошел от края балкона, собираясь дочитывать записи Клэр, как вдруг с отчетливой ясностью понял, что что-то изменилось, и я сразу понял – что. Если раньше я просто, доверяя информатору, говорил себе, что кристалл наслаивается, когда есть яркие озаренные восприятия, то теперь ситуация изменилась – я стал именно чувствовать этот процесс наслоения.

Я снова подошел к краю и снова стал смотреть на огоньки внизу, в темноте. Чувство красоты от едва подсвеченных ушедшим солнцем перистых облаков переплеталось с зовом, и я совершенно четко переживал, испытывал, ощущал процесс наслоения кристалла. Это было совершенно новое, совершенно неизвестное ранее ощущение, да, именно ощущение, и я неторопливо подыскивал резонирующие образы, чтобы не спугнуть его, но ничего подходящего не подбиралось, а потом вдруг разом возник образ, как будто сияющий пурпурно-золотистым цветом нежнейший, и в то же время невероятно прочный, чистый лепесток оборачивался вокруг кристалла, сияющего как кусок льда, подсвеченный изнутри, и прирастает к нему, сливается с ним. Но это был именно образ, пусть и яркий и устойчивый, а само ощущение, которое при этом возникало, вообще не поддавалось описанию, и я плюнул. Потом подберу какие-нибудь слова.

Само это ощущение, сама моя способность испытывать теперь его – всё это воспринималось как нечто очень важное, как очень значимый этап в моём развитии, и, сдерживаясь, чтобы не подпрыгнуть до потолка, я ушел обратно в комнату, испытывая восторг и торжество. Плюхнувшись на диван, я открыл тетрадь на том месте, где закончил чтение, но так и не смог начать, потому что ещё одно открытие огромной важности прямо-таки ёбнулось в меня, и в этот момент я почувствовал уже знакомое разворачивание веретена, сопровождающееся всё тем же, уже знакомым образом, как нечто тонкое, диаметром в несколько миллиметров, и длиной сантиметров в десять, развернулось и растворилось. Значит, веретена являются, скорее всего, «письмами», которые доставляются адресату не просто по факту его существования, а лишь тогда, когда он дозревает, дорастает до способности вскрыть их. Это как рука, протягиваемая навстречу тому, кто сам протянул свою, а не просто лежит как бревно.

Это было на самом деле открытие, открытище! У меня даже перехватило дыхание, и я нарочито медленно отложил тетрадь в сторону, произнося вслух раз за разом фразу «аккорды сливаются». У меня уже был печальный опыт того, что некое открытие, возникнув и сильно поразив меня своей необычностью, уже через две-три секунды забывались, причем напрочь, с концами! Удивительное явление. Словно ты стоишь с закрытыми глазами под фруктовым деревом, плоды которого улучшают твое зрение и увеличивают твой рост, делая другие плоды более доступными, и вот ты подпрыгнул особенно удачно, наугад выбросив руку в очень высоком прыжке, захватил ветку с сочным плодом, уже общупал и обнюхал его, а потом как-то расслабился и отпустил ветку, и она снова улетела ввысь, и теперь тебе уже никак не удаётся снова так удачно подпрыгнуть, чтобы поймать её. Очень обидно, просто иногда бывало до слёз. Я, конечно, успокаивал себя тем что раз я однажды ухватился за это прозрение, оно неизбежно придёт и ещё раз, если я буду продолжать двигаться в выбранном направлении накопления энергии, но всё-таки всё равно, очень обидно.

И вот сейчас я непрерывно твердил вслух фразу, которая грубо описывала суть моего открытия, и ещё мне хотелось поскорее придумать подходящий термин. По опыту я знал, что и то и другое являются действиями, которые позволяют «удерживать ветку», пока плод не снят. Просто удивительно, с какой необузданной силой наваливаются отвлечения, когда совершаются открытия! Словно течение, оттаскивающее пловца от берега, неумолимое и грозное. Но в этот раз я победил. Я не только словесно «привязал его» - я знал, что и этого самого по себе недостаточно, и иногда остаёшься как дурак у разбитого корыта, твердя фразу, которая уже совершенно потеряла всякий смысл.

Что-то подобное описывал Роберт Вуд, когда экспериментировал с наркотиками. Под наркотой он постиг какую-то очень важную вещь и сумел даже записать её, но очнувшись, он прочёл лишь следующее: «кожура банана больше, чем сам банан». Из этого он сделал вывод, что все озарения, происходящие под наркотой, являются полным бредом, и к наркотикам больше не прикасался. В том, чтобы не прикасаться к наркотикам он не ошибся, а вот в выводе насчет бреда он оказался неправ. Под некоторыми наркотиками в некоторых исключительных ситуациях человек и вправду может получить значимые для него озарения, но толку в этом никакого нет – эти разовые переживания никаким образом не могут быть притянуты в обычную, обыденную жизнь человека, от чего она начинает восприниматься ещё более серой и унылой, что ещё больше тянет человека к наркоте, и в этом штопоре он в итоге и врезается в свою могилу.

Помня об этом смешном опыте Вуда и о своем печальном опыте того, как я несколько раз оказывался с пустышкой в руке, я не просто сформулировал эту исходную фразу, но и быстро придумал подходящий термин – «сплав». Это пока что был только всплеск, только одна яркая искра, но эта искра в буквальном смысле слова осветила передо мной путь. «Прямо как Ленин», - усмехнулся я и за неимением другой бумаги под рукой стал делать записи с обратной стороны тетради Клэр, тщательно вспоминая мгновенье за мгновеньем этого необычного переживания.

Всё началось с того, что чувство красоты переплелось с зовом, и это было вполне обычно – обычный аккорд озаренных восприятий. Потом был второй аккорд: восторг и торжество. Но затем произошло нечто: переживалось это так, словно чувство красоты не просто переживалось совместно с зовом, не просто тесно переплелись друг с другом, но как-то особенно «плотно» прижались друг к другу, особенно ярко вспыхнули в результате взаимного влияния друг на друга, и в этот момент из этой пары возникло нечто совершенно новое, не сводимое ни к чему предыдущему, обладающее совершенно особыми свойствами. И затем, несколько секунд спустя, в точности то же самое произошло с парой «восторг + торжество» - тоже краткий всплеск чего-то настолько нового и необычного, что оно тут же распалось, исчезло, и сейчас я помню только впечатления от пережитого, но не могу восстановить сами переживания.

Тут возникает сразу две аналогии: аналогия с тем, как два химических вещества, сплавляясь, дают материал совершенно нового качества. Так, например, сталь, будучи сплавом железа с углеродом, бесконечно отличается по своим свойствам и от железа, и от углерода. Другая аналогия: термоядерный синтез. Два атома дейтерия, под огромным давлением притиснутые друг к другу, порождают на свет гелий-3. Ну пусть всё-таки будет термин «сплав». И еще… было еще что-то очень важное! Вот идиот! Я хлопнул себя по лбу и вскочил с дивана. Неужели забыл?

Я закрыл глаза и сделал все возможное, чтобы очистить свой ум от всяких мыслей и образов, после чего резко восстановил картину того, что было пять минут назад, и спустя пару секунд вспомнил.

С огромным облегчением я плюхнулся обратно и записал: «кристалл играет роль катализатора в образовании сплавов». Ура. На самом деле в следующий раз я всё равно увидел бы это, конечно, и всё равно возникло сильное удовольствие от того, что я сумел вспомнить вылетевшее из сознания. Понравилось само это усилие полного сосредоточения.

И всё-таки я не понимаю, почему я должен оставлять глубокие воспоминания где-то за скобками. Фриц убеждал меня в том, что Служба и Школа не должны сливаться, ну так я этого и не хочу. Это не значит, что мы не можем, каждый со своей стороны, исследовать одно и то же явление! А я ясно чувствовал, хотя пока не мог бы это обосновать, что глубокие воспоминания непременно пересекутся с темой Странников. Поэтому я с особым удовлетворением открыл новую страницу и аккуратным, четким почерком написал:

«Направления работы Службы:

1. Странники

2. Кристалл

3. Глубокие воспоминания

4. Сплавы»


«И еще неплохо бы заменить слово «Служба» на что-то более благозвучное», - подумал я и вернулся к чтению записей Клэр, испытывая совершеннейшую безмятежность и чувство отлично сделанной работы.


«Сегодня, когда гуляла, чувствовала себя как любопытный пес: мир казался каким-то новым и очень красивым, и хотелось все облазить и обнюхать. Всякие мелочи вокруг стали значимыми: деревья, мелкие пруды, полянки, тропы, и мне хотелось всё исследовать. Валялась в стоге сена, пялилась на очень красивое дерево с розовыми цветками, от которого радость возникала. Охуеть какое всё красивое - деревья, пухлые белые облака, холмы, и восприятия казались обновленными, омытыми от прошлой серости и усталости, и казалось, что сейчас передо мной и мордами Земли нет никакой перегородки для того, чтобы получать удовольствие от них. Стали возникать мысли, что я очень люблю этих морд и мне хочется показать их тебе. Возникает состояние любопытного пса - детскость, любопытство, желание исследовать и облазить что-то вокруг, и немного захотелось какого-нибудь сексуального приключения - хочется дать себя кому-нибудь полапать или потрахать и общаться при этом по минимуму. Когда валялась на сене, стало возникать одно из любимых состояний, которое бывает от жары, валяния и деревенских приятных впечатлений, которые есть тут - безмятежность, глубокая расслабленность, довольство, приятная лень. При этом в некоторые моменты времени вроде никаких желаний нет, но есть вот эта насыщенность, и кажется что время теперь будет тянуться медленно-медленно, и столько всего интересного может произойти.»

«Раньше, ещё до Эмили, я всегда думала, что, конечно, у меня будут какие-то желания, и я буду как-то жить, что-то делать, но при этом я фоново воспринимала себя в стороне от самой гущи событий, как будто никакие дела не могут и даже не должны задеть меня по-настоящему, я не могу, не имею права в них полностью влиться и стать полноправным участником, а могу быть только где-то с краю, особо не высовываясь из своей норы. То ли потому, что мне это не дано, то ли потому что нет энергии, то ли потому что «нельзя», и только сейчас, когда я вместе с Машей в головой окунулась в самое настоящее созидание, в самую гущу экспериментов, людей, исследований, когда я начала чувствовать себя именно в этом центре жизненного вихря, во мне и стали пробуждаться эти детские гадкие воспоминания, и я словно стряхивая с себя, как мокрый пёс, остатки всего того говна, которое мне навесили на уши, вбили в голову, которым я заразилась от своих приятелей, которые стали стариться ещё в детстве. Сейчас я наконец-то нащупала это чувство настоящей жизни, и постоянно кажется, что я еще не совсем «внутри», что я всего лишь рядом к самому настоящему, самому интересному, и мне кажется, что пространство вокруг начинает вибрировать, и грудь наполняется чем-то живым, сильным, и я не могу больше сидеть. Хочется что-то делать, ещё и ещё, прорываться глубже и глубже.»

«Очень интересно, что происходит у тебя, что ты делаешь, что там раскурочиваешь и что строишь. Наверняка у тебя получится что-то очень интересное. Фриц поговорил с нами о том, что ни при каких обстоятельствах нельзя сливать Школу и Службу, что мы и дальше должны работать независимо, по своим принципам, согласно своей сложившейся атмосфере и сложившимся подходам, и что это очень важно, даже если мы сейчас это не вполне понимаем. Так как и ты согласился с этим принципом, то и мы с ним соглашаемся, хотя действительно пока что не очень понятно, зачем это нужно. Но это ведь даже интереснее (кстати, может поэтому?:). Ведь это не мешает нам заниматься исследованием одного и того же, и я предвкушаю, что когда ты приедешь, мы тебя затащим в глубокие воспоминания и будем учить, как маленького мальчика. Меня это даже возбуждает:)»

«Я потрахала Тэу. Было просто спокойно приятно – красивый и нежный парень, красивый хуй, я просто завалила его на улице, раздела и села на его хуй, ерзала на нем, и мы смотрели на облака, на деревья. Мимо пробегала Тэрри, сначала она остановилась и смотрела, виляя хвостом и словно улыбаясь, а потом стала пытаться покусывать меня за пальчики лап, прикольно:) Возникало какое-то пронизывающее, полностью охватывающее сексуальное желание. Кажется, что оно во всём теле, а не только в письке, и оно потом как-то незаметно перетекает во влюбленность, или наоборот - влюбленность иногда перетекает в него.»

«Заметила ещё один свой глюк: во время устранения привязанности к тебе иногда возникает атавистический страх, что я «случайно» устраню и влюбленность. Из-за него восприятия становятся вялыми и смазанными. Я периодически спрашиваю себя - что это за влюбленность такая, если она исчезнет после устранения привязанности? Тогда это ни фига не влюбленность, ведь я же сейчас устраняю что-то омраченное, неприятное, и тогда наступает ясность и спокойствие, и хочется продолжать дальше. И ещё я различила, что когда есть привязанность, то всегда, без исключений, возникает что-то старческое и скучное, тухлая предопределенность, предрешенность, из-за которых совершенно исчезает чувство свежести и вечного путешествия. В какой-то момент, когда мне показалось, что привязанности нет совсем, что она убрана начисто, возникло такое необычное чувство, к которому подходит слово «зависание», как будто нет никаких точек, к которым я прикреплена, прибита, ничто меня не удерживает, и из-за этого даже возникла растерянность, а потом – восприятие себя легкой, свободной, текучей - я могу пристать к чему угодно и отстать в любой момент, меня вообще ничто нигде не держит, и это ТАК приятно! Но влюбленность при этом не исчезает, она просто становится другой - я начинаю чувствовать себя более отдельной от тебя, самой по себе. Я поняла, что это отсутствие точек привязи возникало спонтанно за последние две недели, всплесками. Не помню, было ли оно когда-то до этого. Оно офигенное. И ещё, когда я устраняю привязанность, то возникает приятное ощущение в теле - легкости, воздушности, словно моё тело почти ничего не весит! Пропадает восприятие неуклюжей инертности. Мне кажется, это настолько особенное восприятие, что я его даже записала в свой список озаренных ощущений.»

«Еще изменилось моё отношение к Маше. Сейчас, когда мы столько времени проводим вместе, и не просто «проводим», а занимаемся всем этим, и помогаем друг другу, делимся чем-то друг с другом, мне только сейчас стало ясно, что раньше я, оказывается, испытывала сильную озабоченность её мнением. Ну то есть сейчас эта степень озабоченности кажется сильной, а ведь раньше я её даже не замечала. Оказывается, я всё время пыталась произвести на неё впечатление, словно хотела доказать ей, что я могу быть интересной и получить её внимание, и когда сейчас снова это вдруг возникло, я почувствовала себя в этот момент больной, неадекватной. Зачем было так пытаться произвести впечатление?? Может, это из-за ревности, которую я тоже не различала. Она со мной спокойно и клёво общается, я вижу, что приятна ей, что она влюблена в меня, и сейчас к ней есть чувство равенства.»

«Мы разговаривали с Сабриной. Она тоже из Рио, и в Школу попала вместе с Тэу, ещё когда ей был один год. Их забрали из приюта в Школу, протестировав каким-то образом и убедившись, что они перспективны. Вообще это удивительно, что им удалось создать такой тест. Насколько я поняла, за основу тут был взят MMPI, но его в конце концов так радикально переработали, что от изначального варианта почти ничего не осталось. Удивительно, что в результате теста и собеседований удается так точно отделять интересных детей от неинтересных. Но вот как отсортировывать детей в возрасте одного года?! Когда они и говорить-то не умеют. Сабрина говорит, что теоретические основы такого тестирования заложил ещё Пиаже. Я пробовала полистать его книги, но пока неинтересно. Так вот мы с ней говорили, и она рассказывала о работе в их химической лаборатории. То, что тут есть солидная химическая лаборатория, само по себе не удивительно, тут вообще много всего такого, чем можно хоть с утра до вечера заниматься. Меня удивило то, что Сабрина занимается этим как своей основной деятельностью, и никого это не напрягает. По её словам, она с восьми лет туда начала ходить и её просто засосало туда. В принципе ей знакомы и опыты глубоких воспоминаний и другие «внутренние направления» Школы (кстати, ты наверное почти ничего ведь об этом ещё и не знаешь!), но последние двенадцать лет она львиную долю времени занимается именно химией – просто потому, что это ей страшно интересно. Они создают новые вещества и материалы. Многое патентуют, и таким образом даже вносят свой заметный вклад в бюджет Школы. Ты в курсе, что «благородные газы» уже перестали быть благородными? Это её последнее увлечение. Оказывается, фтор – не самый сильный окислитель в природе, но обнаружилось это случайно, когда ученые создали гексафторид платины и оказалось, что он в два раза более сильный окислитель – настолько, что смог «лишить девственности» ксенон. Сабрина показала мне опыт по соединению ксенона и PtF6 – со стороны просто прикольный школьный опыт, в результате которого получается желтенький порошок. Но для того, кто понимает, что происходит - фактически, чудо – инертный газ вступает наконец-то в соединение, это конечно незабываемое зрелище. Недавно им удалось окучить неон, впервые в мире, создав еще боле зверский окислитель, и сейчас они тут все на ушах – исследуют новое вещество, и что-то там экстраординарное в его свойствах, я еще не разобралась. Кажется, они утверждают, что теперь самолеты будут делать из соединения титана, бора и их нового детища – что-то там про то, что бор окисляется атмосферным кислородом, а этот окисел поглощает атмосферную воду и при этом создаётся наноплёнка воды, которая вместе с этим новым материалом тыры-пыры, я уже половину забыла:) Суть-то в том, что я различила в себе совершенно идиотское нежелание заводить интересы, связанное с уверенностью, что если я начну их заводить, то буду «тратить» свою энергию на что-то, то есть у меня заведение интересов наитупейшим образом ассоциируется, оказывается, с потерей насыщенности, свободного времени, энергии. Это всё потому, что я раньше, кажется, совсем не понимала - что такое интерес, как он возникает, и только сейчас стало предельно понятно, кристально ясно, что интерес на самом деле ведет к накоплению энергии, а не к её потере. Да, это что-то прочно во мне оставшееся после вдалбливания родителями. Ещё мне стало понятно, что интерес может возникнуть на фоне насыщенности энергией - когда энергии так много, что хочется её куда-то деть, и идея о том, чтобы выучить слово или покачать что-нибудь или поиграться в лаборатории с аминокислотами, воспринимается с энтузиазмом.

Они там сейчас пытаются продавить последний благородный газ – гелий, и я теперь туда часто захожу и начинаю постепенно разбираться – что к чему. Иногда мне не очень понятно – почему они называют это «химией», потому что на самом деле это в чистом виде атомная физика. Раньше это казалось безумно сложным, но когда есть люди, которые на пальцах тебе что угодно объяснят, то отношение к этому меняется. Например вчера я поняла, наконец-то, что такое «туннельный эффект» - поняла не просто так, как «понимала» раньше, а по-настоящему поняла, и могу даже производить несложные расчеты на компьютере.»

«Гелий не поддаётся:) Зато поддаются коридоры. Они, оказывается, упругие! Это очень необычно, и даже Кауа мало что может сказать по этому поводу. Фриц тоже только разводит руками и пинает нас экспериментировать дальше, а что нас пинать, мы и так… Пока изучаем. Так что я сделала открытие.»


Упругие? Не очень понятно, что имеется в виду. Я попробовал себе представить, но не получалось. Если они как-то поддаются и их можно раздвинуть, то значит ли это, что те области, которые раньше от нас были закрытыми, становятся доступными? Или мы можем наблюдать но не можем влиять? Ну что толку гадать, надо спрашивать и присоединяться к исследованиям. Я поставил на полях жирный знак вопроса. Уже было восемь вечера, Клэр по-прежнему копошилась в своём кабинете, и я начал чувствовать первые лёгкие проблески приближающейся сонливости – вчерашняя ночь с Клэр и Машей всё-таки оставила меня сильно невыспавшимся… но пока что ещё нормально, а через час, наверное, пойду спать. Был бы парашют, можно было бы прямо отсюда прыгнуть в мою виллу:)


«У меня сейчас иногда возникает слабое чувство одиночества (на 1-3). Ещё резонирующие с этим состоянием слова - самодостаточность, отделённость, но почему-то больше всего хочется называть это одиночеством. Во время этого переживания появляется восприятие уникальной ценности своей жизни. При этом значительность, значимость для меня самой всего того, что со мною происходит, что я испытываю, вырастает в несколько раз, а озабоченность мнением других людей резко падает. При этом совсем не возникает безразличия к ним - просто возникает чувство, что моя жизнь теперь в основном вертится именно вокруг меня. Я меньше думаю о том, как меня воспримут, что подумает. Блин, это возникает так слабо и редко – и уже так приятно! И есть ясность в том, что я одинока (сама по себе, отдельна). Слово «одинокий», «одиночество» часто связано с негативными ассоциациями, но мне упорно хочется именно его использовать. Это состояние на него сразу отзывается.

Я думала, что нельзя одновременно испытывать это одиночество и влюбленность, но оказалось, что и влюбленность стала приятней вместе с ним. Из неё исчезла хватательная составляющая – я сама по себе, но люблю при этом, и у меня не возникает хватательного рефлекса к тебе или к Маше, желания захапать побольше вашего внимания.

Ещё наблюдение - когда я испытываю это одиночество, то ты кажешься ближе, чем когда-либо ещё, а ближе ты кажешься, наверно, потому, что я понимаю, что рядом с тобой это можно ещё полнее и сильнее испытывать.  Любить - и чувствовать себя приятно одинокой. Это охуенно.»

«Я разнылась при Кауа, что мне неясно, какие у меня могут быть сильные интересы, и он просто ответил, что я могу ещё долго этого не понимать, что интересы вырастают постепенно, и что в такой ситуации целесообразно не просто сидеть и грустно ждать, а активно готовиться к тому моменту, когда мне станет ясно, куда ещё меня влечет. Можно продолжать делать то, что приятно - делать тело более сильным, ум - более развитым, ну и вообще развиваться как-то понемногу в своё удовольствие, и относиться ко всему этому не как к изолированным действиям, а как к подготовке к ещё более клёвой и интересной жизни. Такой подход мне нравится.»

«Стало возникать чувство простоты. Можно ведь ничего из себя не изображать, не выдавливать, а быть собой – ведь это самая простая вещь в мире. Выдавливание какого-то образа начинает казаться странным – зачем это делать? Наверное, это реакция на то, что окружающие люди всегда будут испытывать неодобрение, если я буду сама собой и не буду стараться под них подстраиваться. Но тут меня окружают совсем другие люди. Озабоченность начинает восприниматься чужеродным телом – тяжелым, неприятным, сильно портящим жизнь. Возникают всплески какой-то особенной близости, которую хочется назвать предельной - при которой начинает казаться, что я от тебя неотделима. И из этого – сильное желание сделать что-то, чтобы это выразить, сохранить, усилить, и есть непонимание – как это сделать, растерянность и немного тоска. Тоска по тому, чтобы всё время это испытывать, жить в этом. Вообще восприятия без такой близости начинают казаться сухими и обыденными.

Возникает ещё иногда доверие с оттенком детскости, простоты. Странно - при всём при этом общаться с тобой хочется меньше, чем вчера и позавчера. Сильно приятно от того, что ты есть, что ты приедешь.»

«Поиск стержня в себе и вообще каких-то живых восприятий резонирует с таким образом: я медленно, одну за одной, срываю шелуху озабоченностей, неуверенностей, представлений о правильном и неправильном, и с каждой содранной  частичкой шелухи всё больше приоткрывается ядро, которое под ней сокрыто. И в этом ядре находится единственно интересное, настоящее и живое. Обычно я занимаюсь просто тем, что вожусь с шелухой, перебираю её, веря, что такое перебирание к чему-то приведет - это глупо. Зачем вообще возиться с этим мусором, уделять ему столько внимания, если можно его просто убрать и забыть?

Мне иногда становится понятно (на несколько секунд-минут), что я по какой-то причине держу в себе то, что просится наружу - что-то жадное до жизни, свободное, радостное. Держать это в себе мучительно. Быть недовольной, серой, жить, подавляя желания - мучительно. Возникает облегчение при мысли, что можно это прекратить.»

«Я ничего не могу сделать, чтобы как-то искусственно вызвать в себе интересы, навязать себе что-то - хочется просто помнить об этом и успокоиться, перестать терзаться на эти темы. Я не могу искусственным, не радостным путем добиться чего-то радостного - и всё тут. Что будет - то будет. От такой позиции возникает спокойствие и желание от себя отстать, тем более что на самом деле интересов очень даже хватает, просто я сравниваю себя с другими… а нахрен сравнивать?

Сейчас захотелось устранять беспокойство не быть достаточно интересной, и это легко получается. Возникает такой образ: я отделяюсь в какую-то сферу, в которой мне радостно, солнечно, приятно, при этом вы все тусуетесь где-то рядом, мы пересекаемся иногда. Образ такой сферы резонирует с отсутствием тревожностей, связанных с общением. Эта сфера легкая, но прочная»

«Я почти ничего не пишу о наших исследованиях, о событиях в Школе, о новых знакомствах, а только о своих чувствах. Но я уверена, что тебе будет интересно. Тебе ведь интересно?»


Я улыбнулся и посмотрел в сторону закрытой двери её кабинета. Захотелось подойти к ней, обнять, прижать к себе, но это я сделаю позже, через полчаса, когда пойду спать. Вряд ли она утерпит и не припрётся сразу же ко мне:)


«Хочу ещё немного написать о себе после того, как побыла в своём детстве. Несмотря на то, что я была очень забитой, робкой и стеснительной девочкой, мою жизнь можно было бы охарактеризовать как поиск и напряженное ожидание чего-то настоящего. Поиск какой-то смутно понимаемой правды. Жизнь людей вокруг и мир вообще казались какими-то фальшивыми, надуманными  со всеми их правилами, обязанностями, злобой, жалостью, депрессиями. Я знала, что существует какой-то источник живости, добра и искренности, который доказывает, что жизнь – это не просто какая-то фигня, которую можно выкинуть на помойку, отдав её лживым действиям, и что можно наслаждаться и при этом не превратиться в монстра, став цельным человеком.

Когда я рассказала об этом Наоки, она сказала, что это очень важный критерий, который они используют в своих тестах по выявлению интересных и подходящих для Школы детей.

Эти догадки и уверенности жили во мне, не высказанные, принося чувство неудовлетворенности вместе с острым желанием искать это настоящее. Я искала его в книгах, фильмах, мальчиках, влюбляясь в них. Жизнь обычных людей казалась картонной, вымученной, и я не понимала – как же можно жить так всерьез, из года в год? Как можно не искать того настоящего, что так нужно мне?

Когда меня нашла Эмили и я с ней поговорила - раз, другой, у меня возникло абсолютное узнавание. Это оно – нет сомнений. Такое простое, ясное и пиздец насколько нужное. Это то, чего мне так сильно не хватало, без чего все казалось картонным и лживым. Радость узнавания была очень сильной, и облегчение, что я наконец нашла это в реальном, живом человеке. Сейчас я вспоминаю тот момент, когда впервые с ней встретилась и посмотрела в её глаза, и возникает наслаждение.»

«Не кончать – это очень важно. Я вспоминаю себя обкончавшейся и меня охватывает даже некоторый ужас – как можно жить в таком состоянии, выжатом как лимон, в котором никакие интересы, никакие переживания не могут даже приподнять головы. И я благодарна информатору, который обратил на это наше внимание и буквально потребовал, чтобы мы не кончали.»

«Я сейчас чувствую себя счастливой. Я рада клевым шортикам, которые выбрала сегодня, рада красивому нежному хую Тэу, рада глазам Маши и упругой попке Сабрины, которую я быстро совратила. Рада, что иду по тропинке между старыми деревьями. Радо тому, что сейчас утро и будет день. Рада, что есть влюбленность в тебя, и что я могу общаться с такими интересными людьми. Рада тому, что Тэу клёво потрахал меня, что сейчас до сих пор в письке необычно острые, немного щекочущие и глубокие ощущения. Рада тому, что ты приедешь и познакомишься со всеми ними, их тут много, и я сама ещё мало кого знаю.

Один раз от этих сегодняшних ощущений в письке возникло что-то настолько приятное, что все как будто отступило - просто хотелось идти по тропинке, чувствуя землю босыми лапами, и переживать это. Не могу описать, что именно возникало. Это длилось всего несколько секунд. Было похоже на безграничную, всеохватную, глубокую влюбленность, от которой хочется стать совершенно другим человеком, изменить в себе вообще все.»

«Я изменюсь.»

«Сегодня был охуенный день. Мигел рассказывал о стихиях. Я сначала была в каком-то игривом состоянии, и отнеслась к этому как к развлечению. Ну в общем это и есть развлечение, конечно, но это настоящее! Меня немного разрывает. С одной стороны хочется рассказать максимально подробно, с другой стороны ты всё равно не прочтешь это, пока не приедешь, а когда приедешь, то и сам всё узнаешь. Но это охуенно, охуенно и охуенно. Я сегодня впервые в жизни испытывала настоящую твёрдость. Сначала в животе, потом в голове. Идея бесконечно проста, даже примитивна, и я согласна с Мигелом, что остаётся только удивляться, что люди проходят мимо такого. Но они вообще проходят мимо всей жизни, вообще-то… У нас есть слепая уверенность, что скалы – это нечто мертвое, безжизненная материя, так сказать. Эта слепая уверенность блокирует нашу возможность контактировать с ними, поэтому мы сидели и порождали уверенность, что скала испытывает к нам симпатию. Если ты выглянешь с балкона и посмотришь на ближайшую гору, то ты увидишь этот огромный как бы скальный натёк причудливой формы, на который мы пялились. И все мы тут же стали испытывать твёрдость, не прошло и нескольких минут. Можно интерпретировать это как свойство нашей психики, которое вскрывается при создании такой уверенности, а можно принять гипотезу, что скала в самом деле обладает некоторыми восприятиями, которые мы от неё перенимаем – это в общем вопрос вкуса, если не впадать в фанатизм. А потом мы поперлись к ручью и стали порождать уверенность, что он течёт сквозь нас, и тут у меня хрен что получилось. Мигел сказал, что он знает, как помочь, и мы все набились в сауну. Когда спустя пятнадцать минут мы снова пришли к ручью, очень сильно хотелось пить, и на этот раз хотелось буквально пропитаться ручьем и было легко представить, что он течет сквозь меня, и в итоге я получила нужный результат! Затем он потащил нас на край скалы, и мы сверху смотрели на лес – отсюда он казался пушистым, как шкурка животного, и мы порождали уверенность, что гладим эту шкурку. Это получилось не у всех легко, но через полчаса всё получилось. Потом были бабочки, и потом – ветер. Пять совершенно новых озаренных физических ощущений в один день! Насколько я поняла, порождаемые нами уверенности позволяли культивировать проникновение, которое и открывало возможность интегрирования восприятий живых морд. Это совершенно новая для меня область, а в Школе этим занимаются уже давно.»

«Уже вечером всплесками стало возникать состояние, в котором я выделила три разных восприятия: детскость, сила и наслаждение своим существованием, и они все переплелись друг с другом. Детскость - это пронзительная свежесть в восприятиях, при которой кажется, что я вижу мир впервые. Есть удивление всему и любопытство. Совсем нет серости или обыденности – каждый миг воспринимается как новый и неповторимый. Нет страха. Я воспринимаю себя как тайну, окруженную другими тайнами – горами, деревьями, небом, другими мордами, которые манят меня, которые хочется узнать ближе – совсем близко. Я впервые почувствовала не просто желание, а острую, насущную потребность интегрировать восприятия живых морд. Этим я точно займусь. Наслаждение от своего существования и сила – нечто новое для меня.»

«Я часто  живу как стыдливый червяк – я то прячусь, то стесняюсь, то ещё что-то – я стыжусь себя и поэтому подавляю. А тут есть восприятие себя, как будто свободно раскинувшейся во все стороны. Кажется, я как угодно могу проявлять себя, никогда ничего не стыдиться – и свободно наслаждаться при этом каждым своим действием. Наслаждаться каждой мыслью, каждым желанием, каждым преддверием действия. Я и сейчас испытываю отголоски этого. Стоит вспомнить ту гору – и это немного возникает.

Восприятие силы перекликается с таким наслаждением. Я становлюсь сильна потому, что перестаю бояться и начинаю получать удовольствие. Возникла ясность, что гора не стыдится себя – она свободно и широко раскинулась и получает удовольствие. И что это можно перенимать.

То, что я испытываю – это только слабые всплески, и понятно, что можно сделать ещё намного больше открытий и испытать намного более яркие восприятия. Я чувствую себя только немного подобравшейся к каком-то огромному таинственному миру, который прямо сейчас закрыт для меня, несмотря на эти всплески.»

«Тебя нет уже пять месяцев. Никогда бы не поверила, что такое возможно – так долго тебя не видеть, и жить так насыщенно. Я иногда говорю об этом с Машей, у неё примерно так же, но о себе она тебе сама расскажет. Мне хочется испытывать глубину. Хочется, чтобы от всех действий возникал подшерсток чего-то глубоко-настоящего. Вчера стало понятно, что от самого испытывания желания глубины глубина возникает. Удивительно – стоит просто вспомнить про это желание, поддержать его, как впечатление от себя сразу начинает меняться. Разные действия – разговоры и активности – начинают восприниматься как инструмент для насыщенности, а не неотъемлемая часть жизни, вне зависимости от того, хочу я её или нет. Кажется, непонятно написала, ну и ладно.»

«Иногда, когда возникает желание глубины, и я не понимаю сразу, как её добиться, то испытываю страх поражения и грусть, чем убиваю само это желание. И это тоже кастрация себя. Если убрать негативные эмоции из-за того, что я сейчас не понимаю, как её добиться, то можно испытать удовольствие и от самого этого желания. И, в конечном счете, не только удовольствие, а именно то, чего я хочу – глубину. Сегодня мы с Мигелом боксировали и я рассказала ему о своей находке, и он называет это «держать удар». Мне кажется, очень подходящая аналогия.»

«Это удивительно, блин – это оказывается так просто. Я столько мучилась от того, что не понимаю, как испытывать часто глубину существования, ведь она автоматически не появляется от деятельности, от интересов – а оказывается, просто достаточно ее хотеть, имея, конечно, достаточно энергии:) После этой ясности захотелось просто продолжать её хотеть. Стала возникать мягкая отрешенность, ровная сконцентрированность на себе. Без отчуждения, без уверенности, что  я лучше или хуже остальных – просто возникла уверенность, что у меня теперь есть некая своя сфера жизни, отделенная от жизней других чем-то мягким, приятным, прозрачным. И это можно испытывать независимо от того, делаю я что-то или не делаю.»

«Сегодня возник такой образ: я сижу в какой-то серой и скучной хижине и знаю, что за ней скрывается яркий мир. И вот я подошла к двери, дверь уже приоткрыта, я уже чувствую запахи и немного вижу краски того мира, но чтобы открыть её полностью и выйти, нужно сделать какой-то шаг, совершить какое-то действие - не знаю какое. Мне нужно только понять, что это за действие, и я окажусь снаружи - легко и просто. И вот я сижу и пытаюсь понять, а что тут понимать? Нужно просто двигаться дальше. Интересно, что это состояние возникло не после упражнений с интегрированием восприятий, а после активного изучения немецкого. Всё очень тесно переплетено в живом человеке, одно отзывается на другое.»

« Я узнала, что ты скоро прилетишь. Прошло полгода, Макс, полгода!! Прошла целая жизнь! И я сегодня сделала открытие, от которого ты будешь, наверное, удивлен. До меня дошло, что ты любишь именно меня, а не ту, какой я стану в каком-то будущем, не какую-то розовую дорисовку (я думаю, что ты можешь дорисовывать меня по мелочам, но в том, что для тебя самое привлекательное и важное, ты не смог бы дорисовывать вот уже столько времени). И эта ясность вызвала кучу облегчения и спокойствия. Ведь когда я думаю, что ты любишь только то, что из меня может получиться когда-то, а не меня сегодняшнюю, у меня возникает много натужности, я пытаюсь как-то соответствовать нужному образу и в то же время понимаю, что не соответствую, злюсь на себя, испытываю никчемность и так далее. Но это всё не нужно, и мне вовсе не надо соответствовать образу несуществующего человека. И ещё когда я осознала, что ты МЕНЯ любишь, это было как небольшое потрясение - как будто со мной только что случилось всё самое охуенское, что только могло произойти. Вот я дура, да? Я до сих пор не понимала так ясно, что ты любишь именно меня-какая-я-есть:)»

«Перечитала некоторые свои записи. Мои любимые слова - это «испытала», «возникло», «что-то», «какой-то», «кажется» и «было впечатление». Унылые - захотелось пытаться заменять их на что-то более живое. Вот например так: «вздыбнулось чувство красоты, растеребенилась нежность глюкаво, и я встрепендюбнулась». Так намного круче, несомненно:)»

«Ты прилетаешь сегодня. Фриц очень доволен этим, ходит такой, всех теребит, поросенков заказывает особенно вкусных – хочет тебя поразить своей древнегерманской кухней. Он тебя точно любит:) Интересно, у него на тебя встаёт?:)

Вдруг очень захотелось чувство тайны. Захотелось перестать довольствоваться тем, что есть, а испытывать её ярко, жадно – как будто это единственное, что мне по-настоящему нужно. Нет, просто иногда испытывать его недостаточно. Надоело прикасаться к необычному лишь по чуть-чуть. Захотелось стать самой тем местом, где чувство тайны рождается, растёт, взрывается, превращаясь в изумление – тем местом, где находится его ядро. Где оно самое густое и насыщенное, переполняющее. Хочу замирать перед неведомым и испытывать потрясение, изумление. Хочу стать самой тайной. Звучит не очень самонадеянно? Не очень даже понятно, что это значит, но это так резонирует с чем-то ужасно приятным, с силой этого желания, что от этой фразы возникает радостное волнение, как перед первой встречей с любимым мальчиком. Хочу стать тайной, источником её. Неожиданно это желание так захватило, заполнило, что показалось, что это мой единственный, главный смысл в жизни – стать тайной. Я хочу быть тайной, и уже сейчас иногда бываю - в те моменты, когда я открыта удивительным восприятиям. Я не воспринимаю себя как источник этих восприятий – нет, они как будто существуют сами по себе, и я только иногда прикасаюсь к ним, особо не проникая туда, но сам тот факт, что я могла бы проникнуть глубже, испытывать интенсивнее, разве не удивителен? Разве не удивительна сама эта возможность? Возможность, принадлежащая мне, которую можно использовать прямо сейчас? Я воспринимаю как тайну и её, и себя, ведь я с ней связана неразрывно.»


Глава 16.


- Я вот что хочу сказать…

Закинув лапу на лапу, я сидел в небольшом конгресс-зале, в котором все полсотни человек, оставшихся на Службе, вмещались хоть и не впритык, но все-таки довольно тесно. Зато каждый был виден и слышен, и в отношении каждого я был уверен, что ему или ей интересно лезть с головой в эту новую область.

- Я верю в зеленых человечков, - закончил я к вящему удивлению всех присутствующих.

- С антеннами на голове или без? - подхихикнула Алиси.

- Без разницы, - я инстинктивно потёр свою шею, чем вызвал новое подхихикивание с её стороны.

Бразильянка Алиси была одна из первых сотрудниц-девушек, с которой я встретился ещё в первый год своей работы. Она тоже была подопечной Алекса, и возможно поэтому нам с первого же взгляда было легко друг с другом. Я относился к ней как к «старшему товарищу», поскольку на Службе она отработала уже два года, а я был еще зеленым новичком, но с её стороны я никогда не видел ни единого проявления чувства превосходства или назидательности. Конечно, другой ученицы у Алекса не могло бы и быть – ничто, наверное, так не противопоказано работе на Службе, как высокомерие. И когда мы снова встретились на процедуре отбора кандидатов, я обрадовался, что компьютер отобрал её среди прочих, подходящих к работе. По-английски она говорила заметно медленнее, чем по-португальски, хотя владела им совершенно приемлемо, певучим, немного растянутым голосом, и сама она была, скажем так, немного растянута в вертикальном направлении:) – высокая, очень стройная, с длинными стройными ножками и круглой попкой, похожая на девочку-подростка-акселератку. При всей своей внешней стройности и, я бы сказал, хрупкости, её ножки превращались в грозное оружие, если она этого хотела –захваты ногами, типа «треугольника», были безупречны в её исполнении, что я успел почувствовать на своей шкуре, а точнее, на своей шее. Любой мужчина, если он только не профессионал до мозга костей, с некоторой снисходительностью вступит в физический контакт с такой деликатной, изящной, даже немного неуверенной в себе девушкой – так поступил и я, что уже спустя пару секунд привело к тому, что сначала она просто уронила меня на саму себя – кто же в общем откажется оказаться сверху такой девчонки, да ещё с раздвинутыми ногами, но затем её тело слегка изогнулось, и длинные, изящные ноги, которые только что так беспомощно были под мною раздвинуты, сомкнулись беспощадной хваткой на моей шее, сжимая её с поразительной и непреодолимой силой. Будучи полным идиотом, я решил потерпеть и подождать, когда её силы иссякнут, и пару минут я в самом деле терпел, изо всех сил напрягая мышцы, но итогом стала лишь неизбежная потеря сознания и растянутые мышцы шеи, которые еще три месяца потом болели – видимо, дело там было посерьезнее, чем растянутые мышцы. Но и сухожилия в конце концов зарастают у здорового животного, а я получил важный опыт, так что на нашей второй встрече, когда она предложила мне еще побороться, я уже был полностью включен и не позволял себе расслабиться – переходить в партер я не хотел ни при каких обстоятельствах, и был вполне удовлетворен своей неуязвимой позицией вплоть до тех пор, пока она попросту не прыгнула на меня как-то боком, чуть ли не в горизонтальном положении подлетев ко мне, после чего моя шея снова оказалась в тисках её лап – паук оказался ещё и прыгучим. Ну, по крайней мере на этот раз я не стал выпендриваться и сразу похлопал ладонью…

- Понимаешь, я исхожу из того, что высокоразвитый мозг не может формироваться без материальной культуры, а материальная культура может быть создана только тем, что имеет тело, руки, хвост, антенны, рога – что угодно, но это должно быть именно функциональное тело, твёрдое, способное строить, колоть, нажимать кнопки, управлять рычагами. Так что будь эта жизнь белковая, или кристаллическая, углеродная или фосфорная или какая угодно, но в конечном счете это должно быть что-то твердое, материальное, телесное.

- Крис… это, мягко говоря… не очень обосновано, - возразил, беспокойно заерзав на стуле, высокий парень, который был настолько точной копией Гейдриха, что в прежние времена он вполне мог бы работать его двойником. Ну разве что бедра у него были не настолько широкие, а в остальном – просто вылитый. И немец к тому же.

- Отто, я понимаю, что всегда можно найти возражения к любой точке зрения, но мне требуется действовать. Мне нужна некая модель, некая, если хочешь, парадигма, от которой я буду отталкиваться. Если опыт покажет, что она несовершенна, я её сменю, но просто хочется иметь в руках какую-то модель, которая выглядит достоверной.

- Возьми дельфинов, Крис, - не унимался он. – Кто-то будет утверждать, что у них неразвитый мозг? А никакой материальной культуры у них нет.

- Хорошо, я могу скорректировать свое утверждение, если хочешь. Собаки могут испытывать озаренные восприятия? Я уверен, что могут. И дельфины могут. Значит ли это, что их мозг высокоразвит? Смотря что мы понимаем под этим. То есть чисто эмоционально они очень даже высокоразвитые существа, но что касается интеллекта, то их путь в этом направлении ещё и не начинался. У них нет материальной культуры, а значит нет никаких, даже элементарных основ мышления, поскольку любое мышление всегда будет отчасти, а скорее всего в первую очередь, направлено на то, чтобы получать больше удовольствия от жизни, а это неизбежно влечет за собой работу, созидание, конструирование.

- Я не согласен, Крис, не согласен. Это верно в отношении обезьян – изначально довольно тупой животины, но если дельфины смогли пройти довольно далеко в своей эмоциональной эволюции прежде, чем их интеллект стал развиваться, то они могли просто быть вполне удовлетворены теми возможностями, которые у них есть… да ну, всё это какие-то совершенно безосновательные утверждения.

- Пример с дельфинами вообще ничего не доказывает, Отто. Я говорю о том, что для того, чтобы быть сознающим существом, надо быть телесным, материальным, твердым, иметь структуру, а ты говоришь, что не все обладатели мозга построили цивилизацию. Я не хочу держать в своей голове теорию о каких-то бесплотных духах и подобное этому.

- И к чему мы приходим?

- Приходим мы к тому, что никаких Странников нет.

- А что есть?

- Земля.

- Не понял… - Отто снова заёрзал. – Дурацкая идея сидеть на стульях… не люблю я их…

- Идея в том, что мы входим в контакт не с какими-то там инопланетными космическими Странниками, а с Землёй. Представлять некие бесплотные сущности, прилетевшие из космоса и обладающие бестелесным сознанием… это претит моему здравому смыслу, но я могу при этом представить себе, что Земля, как планета в целом, обладает сознанием, которое, впрочем, настолько отличается от нашего, что вступить с ним в контакт можно только при особых обстоятельствах.

- По-моему, хрен редьки не слаще, Крис, - скучающим голосом вставил Раул.

Его я знал плохо. Ему около сорока, плотный такой, с незапоминающейся внешностью, но с пронзительными глазами. Он был близок к Вайсу и его команде, и с момента их гибели несколько раз порывался уйти из Службы, но то одно, то другое… и в конечном счете так и досидел до момента, когда Службу настигло стихийное бедствие в виде меня, ну или эволюционный виток, это уж кто как думает… Я сохранил его в команде, поскольку он, на мой взгляд, обладал и чрезвычайно развитым интеллектом, и его «точка» горела довольно ярким светом, и при этом вообще не отреагировала на его «запрограммированный стресс». Чрезвычайно психически устойчивый человек, и похоже, что его скорее позабавило то, что произошло, и если старое ему уже несколько наскучило, то тут ему наверное стало любопытно, что же будет дальше, ну а любопытный умный человек, который понимает направление движения и не против сам приложить усилия, вполне может быть полезен. Кроме того, насколько я понимал, Раул обладал определенными горизонтальными связями с некоторыми из оставшихся сотрудников, и, будучи достаточно харизматичным человеком, несмотря на свою заурядную внешность, мог сыграть какую-то роль в работе коллектива в целом. Конечно, эта роль могла бы быть сыграна и в мою пользу и против меня, но если в целом человек настроен не негативно к моим задачам, я всё же предпочитаю иметь дело с сильными и яркими людьми, нежели отодвигать их в сторону, руководствуясь принципом «как бы чего не вышло». На собеседовании мне постоянно казалось, что Раул в любой момент может встать, пожать мне руку и попрощаться, пожелав успехов, но этот момент так и не настал, что меня, в общем, порадовало, так как послужило косвенной позитивной оценкой с его стороны.

- Я бы так не сказал, Раул, - возразил я. – Если мы примем мою гипотезу, отсюда мы можем вытащить нечто… некие ориентиры, некие гипотезы насчет того, где лучше копать.

- Каким образом?

- Посмотри, фактически речь идет о… ну назовем их «стихиями» пока лучшего слова в голову не приходит. Известные порталы проникновения к странникам – это вулкан и ручей, которые мы находим в осознанных сновидениях или в глубоких воспоминаниях. Некие природные объекты. Если мы принимаем мою гипотезу, то можно задать вопрос – не является ли это своего рода намеком?

- Намеком?

- Представь себе, что ты каким-то образом связываешься с существом, которое способно выходить на контакт с тобою при исключительных обстоятельствах, но при этом не замечает чего-то простого, какого-то очевидного для тебя пути, следуя которому он мог бы выйти на более прямой, непосредственный, удобный контакт. Конечно тебе захочется его подтолкнуть к этой идее.

- Земля подталкивает тебя к тому, что через… «стихии» каким-то образом ты можешь выйти с ней на более прямой контакт?

Выражение лица Раула снова приобрело такой же оттенок, как на собеседовании, когда я опасался, что он просто встанет и уйдет.

- Да, допустим что это так… Раул, ну что у тебя такое лицо?:)

- Да ничего, просто лицо. Я просто не вижу конкретики.

- Давай опираться на то, что у нас есть наверняка. На «твёрдость», например. У всех нас, а нас десятки человек, есть определенный опыт, который состоит в том, что при выполнении определенной процедуры возникают определенные восприятия, которые мы называем «твердость». Если я смотрю на гору и порождаю уверенность, что она испытывает ко мне симпатию, в животе на пару сантиметров выше пупка возникает специфическое ощущение – либо это твердый стержень, либо твердый шар, либо твердость в некоторой неопределенной форме, но это, так или иначе, твердость. Она может перемещаться по телу – в грудь, голову, даже в руки, меняя свои качества и свойства, тут у всех есть свой опыт, детали неважны. Важно еще и то, что чем более прочная твоя уверенность в том, что гора испытывает к тебе симпатию, тем более быстро, отчетливо и интенсивно возникает твердость. В рамках моей гипотезы я интерпретирую это следующим образом: мы живем, как дикари, которые машут дубинками, почитают своих Вицлипуцли и искренне убеждены, что весь мир крутится вокруг них. Проходят тысячелетия, и наконец к концу двадцатого века дикари обнаруживают, что у китов есть клитор, женщины имеют мозг и способны испытывать оргазм и им можно даже позволить голосовать на выборах, растения лучше плодоносят, если им играть приятную музыку. Короче говоря, мы обнаруживаем, что природа вокруг нас гораздо более жива, чем мы думали, и что границу между живой и неживой материей никак не удается нащупать. Гора, разумеется, представляет собою кучу камней, грубо говоря. Но только ли этим ограничивается её сущность? Если человека вскрыть и растащить на части, то с такой же очевидностью мы убедимся, что состоит он из мяса и костей. Но только ли мясо и кости составляют сущность под названием «человек»? Состоять из мяса и костей – не значит «быть мясом и костями». Состоять из камней – значит ли это «быть» камнями? Вот в чем вопрос, на который можно ответить тремя способами. Первый – антропоцентрический – всё, что непохоже на нас, не является сознающим и точка. Стоять на этой точке зрения тем труднее, чем дальше развивается наука. Второй – противоположный – всё есть сознающее. Пока нет оснований судить об этом, мы не можем ничего об этом и сказать, и оставляем это фантастам и философам. Третий способ – экспериментальный: давайте что-то сделаем и посмотрим. И вот мы делаем. Если мы перестаем смотреть на гору как просто на кучу камней – так же, как мы не смотрим на человека как на кусок мяса, если мы искусственно, по своей воле порождаем уверенность, что гора – сознающее существо, что она испытывает к нам симпатию, и особенно если мы начинаем испытывать «встречную» симпатию, чувство красоты, открытость к ней, если, тем более, мы испытываем «проникновение» - то мы начинаем испытывать совершенно специфическое восприятие твердости, хорошо резонирующее с озаренными восприятиями и, таким образом, по определению являющееся «озаренным ощущением». В рамках моих представлений, озаренное восприятие «проникновения»… позволяет нам либо интегрировать восприятия, свойственные горе, либо возбуждать в себе новые для нас восприятия, которые каким-то образом откликаются на восприятия, свойственные горе. Разве отсюда не следует нечто конкретное?

- Порождать открытость, проникновение к другим стихиям и смотреть, что мы получаем и получаем ли что-то вообще, - почти меланхолично отметила Алиси.

- Совершенно верно.

- Дичь. – Отто вздохнул и откинулся на спинку стула. – До сих пор в наших руках было что-то конкретное. Мы обнаруживали странные события, мы выявляли в них закономерности, мы отделяли зерна от плевел и в конечном счете мы получили результат.

- Что ты называешь результатом? – перебила его сидящая рядом Майла – еще одна бразильянка - невысокая, крепкая и весьма энергичная пупсовая девушка с довольно необычной историей. – Смерть Вайса и его команды?

- Совершенно верно, - невозмутимо продолжал он. - В каком-то смысле их смерть явилась наиболее прочным доказательством того, что вся наша работа представляет из себя некую… реальность. Что мы не просто протираем стулья, не высчитываем на современный манер количество ангелов на кончике иглы, а имеем дело с чем-то, что является вполне определенным, способным драматическим образом оказывать влияние на нашу жизнь. У нас были определенные критерии, понятные каждому. У нас были определенные алгоритмы обработки данных. У нас было нечто, что мы могли показать людям. А сейчас ты предлагаешь нам полностью перейти на уровень интроспективной психологии, где каждый может говорить, что угодно, и все равно хрен кто проверит? Не превратится ли это в болтологию, а мы – в адвентистов или кришнаитов? Мне это совершенно не улыбается, совершенно. Я хочу что-то делать… своими руками, понимаешь?

- Руками? Отто… - я замолчал, подбирая слова, поскольку возмущение несколько сбило меня с мысли. – О каких руках ты говоришь? Если ты хочешь работать руками, иди копай огород. Квантовый компьютер – это ты называешь «руками» что ли? Для аборигенов Австралии твой компьютер это и есть мистический куб, выдающий какие-то циферки и картинки. Ты даже кофе варишь в кофеварке, а пол подметаешь пылесосом. Какие еще на хуй «руки»? До сих пор наша цивилизация двигалась путем развития механизации, а мы сами оставались в стороне от прогресса. Специалист в квантовой физике в настоящее время даже более болезнен и беспомощен, подвержен психическим и прочим расстройствам в гораздо большей степени, чем здоровая такая дылда в каменном веке. Техника вокруг нас прогрессирует, а мы? Когда-то идея получения образования тоже воспринималась как блажь. Какое нахуй образование еще? Руками работать надо! Но прошли века, и развитие интеллекта дало такие плоды, что теперь интеллектуально развитые люди вполне понимают и ум под термином «руки». Ты разве будешь возмущаться, увидев физика-теоретика за его работой? Будешь наскакивать на него с криками «надо руками работать»? Нет, потому что плоды научно-технической революции повсюду. Но как только мы делаем еще шаг дальше, тут же ты превращаешься в гиббона, который смеется над ученым и назидательно увещевает его сажать капузду, а не портить бумагу закорючками.

Отто переглянулся с Раулом, сделал какой-то неопределенный жест, но ничего не сказал.

- Переживание «твердости» - настолько же объективная вещь для всех нас, как и переживание симпатии, чувства тайны, - продолжал я - Разве нет? Да. И для любого человека, который вообще способен понять и поставить эту задачу, создав нужные условия – тоже. В этом смысле твёрдость доступна каждому человеку в том же самом смысле, что квантовая механика доступна, чисто теоретически, каждому человеку. Поэтому я не понимаю, почему я должен относиться к этому свысока. Я уважаю пылесос, Отто. Знаешь за что?

- Он хорошо сосёт! – Вставила Алиси с совершенно серьезным лицом. Вокруг заржали.

- Совершенно верно. Он хорошо сосёт, - с не менее серьезным лицом подтвердил я. – И что, какое мне дело до этого? Да самое прямое. Когда он сосет, он делает мне приятно…

- О…, - громко прошептала Майла, - я больше люблю джакузи…

- … он делает мне приятно, - повторил я, - потому что пол становится чистым. Пылесос работает, понимаете? Под словом «работает» я и имею в виду то, что результатом его деятельности становится чистый пол, который приносит мне удовольствие. Моё удовольствие – вот то, для чего существует и наука, и научно-технический прогресс. Вот то, что имеет для меня значение. И прямое порождение озаренных восприятия, озаренных ощущений, озаренных уверенностей, значит для меня уж никак не меньше пылесоса, потому что это самым прямым, самым непосредственным образом меняет мою жизнь в желаемом мною направлении. Можно иметь чистый пол и быть несчастным. Можно переживать озаренные восприятия и быть счастливым, даже если пол грязный. В этом разница. Поэтому мне нет никакого дела до тех, кто тыкает в нас пальцем и называет фантастами и философами – пусть потыкает в свою бабушку и подумает о том, что вскоре он станет дряхлым и тупым, если немедленно не вмешается в свои восприятия. Переживание твёрдости – нечто удивительное, нечто такое, что вызывает к жизни целое семейство других озаренных восприятий, и что я теперь должен делать в угоду тем, кто называет меня фантастом?

- Кто будет это финансировать, Крис?

- Да мне плевать. Тебе что, Отто, не хватает на еду? У тебя какой бизнес? Мясокомбинаты? Люди перестали покупать колбасу, что ли?

- С колбасой всё хорошо. Да нет, я не к тому, что нам не хватит на что-то денег. Я просто думаю, что нам надо распустить Службу и перестать делать вид, что мы являемся какой-то официальной службой, перестать оглядываться. Зачем вообще это? Ну мы… вот такая компания людей, клуб по интересам и не более того. Если ты хочешь, мы можем формально учредить институт и так далее, но я думаю, нам надо прекращать нашу аффилированность с каким-либо государственными органами. Это будет честно и… и как-то спокойнее. Я думаю, все с этим согласны?.. Думаю, что все. Крис, поскольку тут завязано всё на тебя, то тебе и придется формально утрясти всё это.

- Компьютер хотелось бы оставить, - откуда-то из угла вякнул Олаф. – Он нам пригодится ещё.

- Хорошо. Насчет компьютера я поговорю. Думаю, с остальным всё ясно, и тут в самом деле возражений нет. Надо уходить в самостоятельное плавание, поскольку никакой связи с прошлым ни наши методы, ни наши цели больше не имеют. Мы, разумеется, сохраним все наши связи, которые могут очень серьезно помочь в реализации каких-то странных экспериментов, если они нам потребуются… в общем, учредим некую общественную организацию… институт. Я поработаю над тем, чтобы подработать нормативные документы… оформить структуру и так далее… в общем, прощай, Служба…, здравствуй НИИЧАВО… узок их круг, страшно далеки они от народа… а что касается «проникновения», то насколько я понял, возражений нет? Тогда и делать нам тут больше нечего, пора жить дальше. Когда будут новости, сообщайте…

Я выполз на улицу. Светило яркое солнце, было приятно смотреть на сочно-зеленую траву, но состояние было каким-то сумбурным и неуютным, и лень было думать – почему именно. Мое ироничное сравнение с НИИЧАВО, которое, несомненно, все поняли, так как Стругацких читали (по моей наводке, конечно), так же как и неуютность моего состояния, являлись отражениями некоторого конфликта, который происходил во мне самом. Суть его сводилась, в общем, именно к тому, о чем говорил Отто: неприятно находиться в ситуации, когда не существует никаких объективных способов подтвердить или опровергнуть опыт. Неприятно вставать на одну доску с пиздоболами и эзотериками, ведь именно так это и будет выглядеть со стороны. Всякие заверения о «твёрдости» и прочем – как и кем они могут быть проверены, если под словом «проверка» понимать что-то научное? Да никак. Конечно, сами мы можем сравнивать собственные переживания, но даже и в этом случае нет способа сказать – придумал что-то человек на ходу или это у него такой специфический опыт. Фактически, мы сваливаемся в чисто интроспективную психологию, и это мне, конечно, не могло не нравиться.

- Грустишь?

Я обернулся и увидел подошедшую Каталину. С ней мы пересекались несколько раз, но близко как-то не сходились. Просто потому, что ситуация как-то не складывалась благоприятно к нашему общению. Она принадлежала, так сказать, к старшему поколению, ей было под пятьдесят, и, проводя с ней собеседование, я был несколько напряжен, как и с другими «возрастными» сотрудниками, ожидая от них наибольшего сопротивления, непонимания и даже недоверия, и если мои ожидания в целом на этот счет скорее можно считать оправданными и оправдавшимися, то Каталина явилась одним из счастливых исключений, так легко и, я бы сказал, чересчур охотно идя навстречу моим идеям и предложениям, довольно-таки сырым, что надо признать, что поначалу это заставило меня даже усомниться в её искренности, так что первые минут пять-десять я потратил именно на то, чтобы, переведя разговор с переформирования Службы на что-то лёгкое и незамысловатое, просто прощупать её отношение ко мне, попробовать почувствовать – что же за человек передо мной, как она относится ко мне лично, что она думает о жизни вообще и о Службе в частности, чего бы она хотела от себя и от меня, как она реагирует на то или иное, потому что в конечном счете - что я старался твердо помнить и к чему себя возвращать в процессе собеседований – мне с ней работать, обсуждать вопросы и эксперименты, в которых я сам пока что понимал очень мало, и тут очень важна… сонастройка, что ли, способность слушать, способность в случае необходимости подсказать партнеру то, что он сам увидеть не может или даже не хочет в силу тех или иных особенностей личности, ведь в планируемой мною деятельности именно личность экспериментатора будет задета и, возможно, даже трансформирована в непредсказуемой степени.

- Да, черт знает… какое-то странное состояние… словно сам вытащил из под себя сук, на котором сидел, и теперь надо умудриться продолжать не только висеть на прежнем месте, но и карабкаться дальше.

- Я бы привела другое сравнение…

- ?

- Ну… это как… с траймиксом погружался?

- Ого! Ну погружался.

- Ну вот это как пойти на погружение с транзитной смесью с парциальным давлением кислорода одна десятая или меньше. На глубине до десяти метров ты можешь, конечно, этой газовой смесью дышать, но только для того, чтобы было комфортно – в реальности это дыхание ничего тебе не дает, потому что при таком давлении кислород не впитывается в кровь и не питает ни тело, ни мозг, и пока ты не погрузишься ниже десяти метров, ты – в опасной зоне, задержавшись в которой ты рискуешь потерять сознание. Так и тут – нам надо преодолеть зону, где мы вроде бы и проводим эксперименты и получаем какие-то результаты, но их невозможно пришить к делу, что ли, и добраться туда, где получаемые нами результаты снова вернутся в область чего-то осязаемого, зримого, впечатляющего.

- Да, в этом что-то есть… побыстрее добраться туда… и чтобы хватило упорства и веры в свои силы, чтобы не бросить на пол пути.

- Разве ты бросишь на пол пути только потому, что нет зримых результатов, которые могут оценить посторонние наблюдатели? – С сомнением переспросила она. – Да вряд ли, Крис, да наверняка не бросишь, так что не всё так плохо. Ведь если в конце концов для тебя лично эксперименты будут иметь значение, ну… в худшем случае ты станешь информатором…

- Что?? – Я остановился и взял ее за рукав. – Что ты сказала?

И только тут до меня дошло, что она имела в виду именно то, что сказала, и не более того.

- Что я сказала?

- Нет, это я… ничего, не важно. Информатором, я понял.

- Да, для других ты станешь просто информатором, который сообщает какие-то странные, может даже невероятные вещи, но для проверки которых требуется совершить собственное путешествие, но в общем-то в любом случае его пришлось бы совершить тому, кто что-то хочет сделать со своей жизнью, так что… что мы теряем, Крис? В худшем случае мы будем эдакими цеховиками, ведущими замкнутый образ жизни среди своих призраков.

- Цех, впрочем, будет немаленьким, - пробурчал я, вспомнив о Школе и о том, что с их-то стороны мы точно найдем поддержку.

- Как-то надо перестраивать свое отношение к работе.

- Да, теперь все иначе. Теперь, в общем-то, каждый сам по себе, просто в силу специфики этой работы. Я пока даже с трудом представляю, как все это будет организовано…

- Ну, было бы что организовывать, - оптимистично заметил я. – Главное, чтобы люди начали ставить опыты и получать результаты, а уж о том, как это потом привести к общему знаменателю… в общем, Каталина, - я остановился и взял её за плечо, почувствовав при этом неожиданный всплеск сексуального возбуждения, - главное, это просто начать.

- Я согласна, Крис, согласна, - она улыбнулась и, как мне показалось, очень даже была довольна тем, что я вот так придерживаю её, касаясь рукой обнаженного плеча, и я вдруг понял, что страшно давно ни кем не трахался, и что мне этого сильно не хватает сейчас – секса с кем-то, кто способен просто отдаваться своим чувствам.


Мне было проще совмещать новые опыты с чем-то понятным и простым, поэтому я ускакал в Гонконг. Разумеется, я рассказал о своих планах Эмили, Ло и Гансу, которых застал там, и насколько я понял, хоть они и отнеслись к моим идеям со сдержанным интересом, но все-таки с интересом, что меня вполне и устроило.

Пару часов в день я продолжал заниматься управлением постройкой вилл – дела шли неплохо, и месяца через два можно было бы уже запускать цепочку в целом. Час-два в день я проводил свои эксперименты, а остальное время просто занимался всем, чем угодно – смотрел фильмы, читал книги, играл в шахматы и теннис, ходил на тренировки по боксу и BJJ, и постепенно пришел к выводу, что неплохо было бы ознакомить «школяров» с нашими планами и идеями, и может быть организовать какой-то простой способ удаленно обмениваться результатами по этой теме, тем более что первые результаты уже стали появляться. Связавшись с Машей, я быстро договорился с ней о создании такого «буфера обмена информацией». Доступ к этому буферу имели бы все сотрудники Института и все участники Школы, кто, получив какие-то результаты, выдал хотя бы один стоящий внимания отчет по интересующей меня теме. При этом надо было как-то урегулировать вопрос о том, что сотрудники Института не имели ни малейшего представления о Школе. В конце концов мы решили, что удобнее всего мне быть редактором некоего сетевого внутреннего издания «Интеграция восприятий», к которому бы сливалась вся информация, так что в итоге каждый, имеющий сюда доступ, видел бы появляющиеся статьи, подписанные именами, которые ему либо были бы знакомы, либо нет. На первое время мне это решение показалось удовлетворительным, а там видно будет. Если получится удобно, то по образцу и подобию можно будет сделать журналы и по другим направлениям.

В качестве затравки я сунул свой собственный отчет, в котором сначала описал суть своей идеи, а затем перечислил первые результаты.


«1. Термин «проникновение» обозначает озаренное восприятие из кластера «близости» и является «всеохватным качеством близости интенсивности 5 по 10-бальной шкале». Говоря иначе, если я испытываю проникновение к человеку, то я переживаю это как особенно всеобъемлющую, всепронизывающую близость к нему. Описать проникновение к чему-либо, не являющемуся человеком, довольно сложно, но в любом случае мы можем говорить об этом только тогда, когда порождена и длится уверенность, согласно которой это «что-то» является существом сознающим.

2. Проникновение к горе порождается легко, когда я представляю себе, что она – вот такая красивая и огромная, пялится на меня и испытывает ко мне симпатию. Результатом того, что существует такая уверенность, и при этом возникает ответная симпатия (зачастую в сопровождении других озаренных восприятий (ОзВ)), является возникновение уникального восприятия – озаренного ощущения «твердость».

3. В отличие от горы, испытать уверенность, что лес испытывает ко мне симпатию, мне не удается – возможно просто потому, что лес не является чем-то огромным, столь зримо выделяющимся из остальных объектов. Я использовал следующий подход: летая на спортивном самолете над широким лесным массивом на высоте около 700-1000 метров я порождал уверенность в том, что лес – это шкурка огромного нежного игривого животного, валяющегося на земле. Я представлял себе, как глажу его по шкуре и как ему приятно, добивался испытывания нежности к нему. Мне удалось добиться переживания «проникновения», и сразу вслед за этим возникло совершенно новое озаренное физическое ощущение, которому я дал рабочее название «распахнутость». Восприятие длилось всего несколько секунд, поэтому мне не удалось его запомнить слишком отчетливо, но всё же этого было достаточно, чтобы:

а) точно быть уверенным, что это совершенно новое восприятие, которое не сводится ни к какому другому

б) дать ему наименование, исходя из его наиболее ярко выраженного проявления.

Резонирующее описание: как будто что-то прямо внутри моего тела широко распахнулось и охватило собою пространство, которое я мог охватить взглядом из самолета.

4. Кажется, есть простой способ испытать проникновение к ручью: необходимо испытывать средней интенсивности жажду, и тогда легко и приятно представлять, как он протекает сквозь тебя, пропитывает, приносит наслаждение.

5. Пока что моя гипотеза о том, что проникновение, испытываемое к той или иной стихии, может позволить интегрировать новые восприятия, показывает себя рабочей. Даже если впоследствии окажется, что сама по себе интерпретация неверна, тем не менее сама идея уже в любом случае показалась себя плодотворной, так как, руководствуясь ею, мне удалось открыть в себе новое озаренное физическое ощущение (ОФО).»


Этот краткий отчет я разослал всем сотрудникам Института, и Маша сказала, что сделает то же самое в Школе – просто чтобы люди понимали, что существует некая группа которая занимается вот такая вот работой, и что работа уже началась, и к ней можно присоединиться, но сам я пока не был уверен, что работа именно началась, поскольку под «работой» я все-таки понимаю достаточно структурированную деятельность, которой пока что не пахло даже в моем собственном огороде.

Поселившись в комнате в апартаментах Эмили, я практически не пересекался ни с ней, ни с Гансом и Ло, хотя они тоже жили тут же. Согласно некоему негласному соглашению, мы попросту не замечали друг друга, если кто-то не оказывался внутри «социального квадрата», как мы назвали группу диванов, стоящих по периметру прямоугольника в общей гостиной у огромного окна, между которыми был постелен пушистый ковер. Оказаться внутри этого пространства означало сообщить остальным, что ты открыт для обращений. Сегодня на ковре валялась сама Эмили – довольно редкий случай, причем валялась с голой попкой, что было еще более редким. Несмотря на свой далеко не девушковый возраст, её тело было упругим и загорелым, так что со стороны можно было бы предположить, что это сорокалетняя женщина в отличной спортивной форме. Подойдя к ней, я завалился рядом и положил руку на её попку. Ощущения были очень приятными, и я потерся о попку мордой, покусал её, лизнул и почувствовал, что меня очень возбуждает фантазия вот так потрахать её сзади, пока она валяется и что-то читает.

- Хочешь мой хуй в письку или в попку?

- В письку, - кивнула она.

- Ок, тогда ты просто валяйся, на меня не обращай внимания.

Стащив плавки, я уселся на неё сверху, немного раздвинул попку и прикоснулся хуем к письке. Я поигрался чуть-чуть, немного раздвигая её губки головкой и отстраняясь обратно.

- Давай я сверху? – Эмили стала дышать поглубже, и губки её письки стали заметно влажными.

- Давай.

Я прислонился к дивану, она стащила с себя топик и села на меня сверху так, что мой хуй прикасался к её письке, клитору, но не входил внутрь. Теперь уже она игралась с моим хуем, то похлопывая ладошкой по головке, то как бы упираясь писькой в мой хуй, но под таким углом, что он в итоге не входил внутрь, а соскальзывал в сторону.

Немного наклонившись, она схватила меня за плечи и, пристально глядя в мои глаза, очень медленно стала садиться на мой хуй, с каждым движением опускаясь все ниже и ниже. Взяв её за попку, я придвинул её к себе так, чтобы хуй в письке был под боковым напряжением, что придавало ощущениям дополнительную пронзительность.

Мне нравилось лапать её довольно большие грудки, иногда таская за набухшие плотные сосочки, и смотреть ей в глаза. Несколько раз она подошла к оргазму и остановилась – это легко чувствовалось по тому, как вдруг её писька становилась очень горячей и немного более влажной и плотно охватывала хуй. Немного склонившись на бок, я рассматривал её тело чуть сбоку, испытывая чувство красоты от её попки, лапок, грудок, как вдруг чувство красоты неожиданно стало необычно пронзительным и в сердце возникло яркое наслаждение. Снова возник уже знакомый образ накладывающихся на кристалл слоев-лепестков, и вдруг произошло нечто такое, что я не забуду никогда в жизни. Кристалл вспыхнул. Я словно видел, как он засветился изнутри. Конечно, это нельзя называть «видением», потому что своими физическими глазами я не видел ничего такого, чего бы не видел кто-то другой, и тем не менее этот… образ был настолько ярким и отчетливым, что никакое другое слово, кроме как «вижу», не казалось уместным. Это было какое-то переливающееся сияние, сопровождаемое особенно пронзительным, особенно невыносимо приятным блаженством, которому вскоре стало словно тесно в кристалле, и оно стало выбираться наружу в виде тончайших золотистых нитей, которые тончайшей паутиной пронзили мое тело и вырвались наружу, вплетаясь в тело Эмили. Опасаясь спугнуть всё это, я просто продолжал неподвижно сидеть. Затем, повинуясь некоему наитию, я взял её за голову и притянул к себе. Её глаза были полузакрыты от наслаждения, но мне отчетливо хотелось смотреть на них.

- Открой глаза! – Приказал ей я.

Спустя пару секунд она приоткрыла глаза и я стал смотреть прямо в них, удерживая руками её голову, и тут мне снова отчетливо захотелось как-то встряхнуть её, и я дал ей несильную пощечину, потом еще раз. Её глаза широко открылись, но я, схватив её за попку, стал с силой притягивать её к себе и отпускать обратно, чтобы хуй с силой упирался в стенки её письки. Её дыхание снова стало глубоким, и мне показалось, что мои золотистые нити на этот раз проникли в неё, и я снова «видел», как они, вспыхивая и затухая в её теле, словно оживляли его, привносили в него наслаждение, свежесть, и у меня было очень четкое чувство, что я чувствую всё это – чувствую прямо в её теле.

Я настолько увлекся своими переживаниями, что только сейчас заметил, что её взгляд изменился. Это слишком слабо сказано – её глаза стали словно невидящими, они смотрели куда-то сквозь меня, не видя меня, широко открытые и выражающие то ли изумление, то ли восхищение.

Так продолжалось около минуты, после чего возбуждение в моем хуе уменьшилось и захотелось немного отдохнуть. Взгляд Эмили приобрел снова осмысленность и она, продолжая сидеть на хуе, расслабилась и прильнула ко мне, положив голову на плечо. Я гладил её по попке и спине, и её тело немного вздрагивало. Спустя пару минут она соскользнула с моего хуя и легла рядом, прижавшись мордой к моей ляжке.

- Это был не трах… - медленно произнесла она наконец. – Это язык не поворачивается назвать «трахом»:)

- Было что-то необычное? У меня было.

Я рассказал ей о своих переживаниях, и она слушала очень внимательно, словно это значило для неё даже больше, чем для меня.

- У меня было совсем другое… - наконец начала она. – Сначала это было просто приятно, потом стало очень приятно, и наслаждение стало… плотным, что ли. И когда ты приказал мне смотреть тебе в глаза, оно стало еще более плотным, и потом ты дал мне пощечину, и в этот момент… всё изменилось, разом, одним прыжком. Твои глаза стали черными, без зрачков, абсолютно черными, понимаешь? Как будто я смотрю в бездну, в черную дыру. Ещё возникло отчетливое чувство, что внутри этой черной дыры есть мощный магнит, который непреодолимо притягивал мой взгляд. Сначала мне стало немного страшно, а затем – спокойно и насыщенно, и я отдалась этому притяжению, и в какой-то момент часть меня была утянута в тебя, и я была в тебе, и мне стало очень радостно. Ты держал меня за голову, потом одну руку положил на горло, потом другую – на шею, потом снова на голову, потом на бедро, как-то так, кажется, но в моем сознании это неожиданно слилось в одномоментное, и возникла устойчивая уверенность, что у тебя четыре руки, и что эти руки меня тискают со всех сторон. Мне не стало страшно, и я просто отдавалась тому, что со мной происходит. Потом я продолжала ерзать на твоем хуе и по-прежнему смотрела в твои глаза и по-прежнему была в тебе, ты немного придушивал меня, так, что я могла дышать, и при этом у меня резко подскакивало возбуждение и я начинала более активно ерзать на хуе, и потом ты еще раз сильно шлепнул меня по щеке, ну, мне показалось что сильно... В этот момент я совершенно выскочила из обычного состояния, и пересекла за долю секунды «черную полосу». Я не могу объяснить, что означают эти слова – просто я это переживала – черную, тонкую, яркую полосу справа от меня, и потом я перепрыгнула через нее. Это был… именно прыжок, хотя я понимала, что продолжаю сидеть на твоем хуе. Я чувствовала себя совершенно по-другому, как никогда раньше. Это была я, у меня не было деперсонализации или потери самоидентификации, но это была не та я, какой я была когда-либо. Это было сильно измененное сознание, очень сильно. Я всё отлично видела, как обычно… ну почти, как обычно – было такое впечатление, что всё, что я вижу, немного сузилось, как будто я смотрю в туннель, и что вне этого туннеля ничего нет, пустота. Словно я существую в мире, относительно которого двигаюсь со скоростью, близкой к скорости света, и всё сжалось, сузилось. Всё вокруг сильно вибрировало, это я тоже отчетливо помню. Я видела вибрирующие молекулы, атомы. Я понимаю, как дико это звучит, но я просто описываю то, что «видела». Я смотрела на твоё лицо, и мне оно казалось незнакомым, при этом я понимала, что это ты, и что это именно твоё обычное лицо. Потом что-то стало совсем… трудноописуемым, и сейчас то, что я скажу, будет, скорее всего, слабоадекватным… Я себя ощущала совсем не такой, как обычно…. как будто я растянулась в пространстве, и вот еще что - я была сильной, как будто я, это и есть сила, и когда я смотрела в твои глаза, это состояние усиливалось.

Она перевела дыхание и помолчала с минуту.

- Мне кажется, ты далеко продвинулся, Макс. Хорошо бы, чтобы ты на этом не остановился.

- Честно говоря, я совсем не чувствую себя далеко продвинувшимся, - возразил я, - хотя, конечно, те редкие моменты, когда я испытываю что-то вот такое новое, необычное, они, конечно, очень для меня ценны и они внушают мне уверенность в том, что впереди что-то настоящее, в самом деле поразительное, ошеломляющее.

Я хотел еще что-то добавить, но на моем компе вякнул скайп, и это могла бы быть только Маша или Клэр. На меня неожиданно напала игривость и я, схватив за плечи Эмили и потрепав её, как собаку, помчался к компу.

Да, это было сообщение от Маши!

- Наверное, Маша уже прочла мой отчет и уже потискала шёрстку леса, сидя на Скале, и теперь пытается меня обскакать в своих открытиях:), - проорал я Эмили, нацеливаясь мышкой на сообщение Маши. После такого секса руки у меня немного дрожали, и только третьим кликом я попал в нужную точку.

Предчувствуя что-то интересное, я наклонился и впился глазами в монитор. Чёрт! Неловким движением большого пальца, задевшего в тачпэд, я переключился на книжку Пауля Хауссера – после общения с Фрицем я решил узнать побольше на тему, которая так тесно связана с его прошлым, и чем больше читал, тем больше хотелось более и более плотно влезать в детали всей этой удивительной страницы в жизни нашей цивилизации, кончившейся такой катастрофой и обросшей таким нереальным количеством лжи и замалчиваний. Я успел лишь заметить, что сообщение от Маши было кратким.

- Что пишет? – Донесся голос Эмили.

- Сейчас… сейчас… наверное пишет что [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], или что соскучилась, о чем еще может написать такому парню как я такая пупса? Кстати, когда я её видел в последний приезд в Школу… она стала такой длинноногой!

Я, наконец, окончательно убрал нервное возбуждение, которое незаметно для меня возникло и тихой сапой осталось после всего только что пережитого. Оно в целом было даже приятно, но не настолько, чтобы сохранять его ещё дольше. Убрав Хауссера, я снова открыл скайп и, теперь уже в полностью спокойном состоянии, прочёл: «SOS».


Глава 17.


У некоторых гималайских деревьев удивительная шкура. Я так и не спросил, как называется эта порода с толстенными стволами и шкурой, похожей на шкуру какого-то огромного динозавра или на известняковую скалу. Или даже нет – это скорее похоже на каньон, когда смотришь на него с высоты птичьего полета – ущелья, скалы. Такая шкура – целый мир. Ее можно рассматривать, проводить по ней пальцами, прижиматься щекой, обхватывать ладонью крупные выросты. Она не просто «шероховатая». Она глубоко рельефная, и этот рельеф почему-то вызывает очень теплые, близкие чувства. Может быть даже… да, это как будто лицо дерева, его морда, и у каждого своя, особенная. Какая необычная идея – запоминать деревья по их «мордам»! Сейчас это совсем не кажется странным. Сейчас я совершенно без труда отличу другое дерево той же породы от этого, просто прижавшись к стволу, проведя по шкуре рукой.

Я стоял как раз рядом с таким деревом и пялился на него. Его шкуру я уже хорошо помню, я рассматривал и трогал её десятки раз – каждый раз, когда я сюда прихожу, я подхожу к этому дереву и смотрю на него, трогаю его, и каждый раз в груди начинает разливаться мягкое, словно вылизывающее наслаждение, так что хочется замереть. И я замираю и отдаюсь этому переживанию. К этому невозможно привыкнуть, кажется. Нет, не к дереву, хотя к дереву тоже:) Невозможно привыкнуть к тому, что может ничего не происходить, а при этом жизнь наполнена до краев. В обычном мире человеческих примитивных восприятий такое невозможно, исключено, и даже вообразить не получится. «Ничего не делать» - это вызывает страх, даже ужас перед лицом той невыносимой пустоты и скуки, которую каждый предчувствует, которая неминуемо навалится и раздавит, принесет с собой и отчаяние, и депрессию и прочую мерзость. А когда испытываешь наслаждение, или нежность или любое другое озаренное восприятие, когда испытываешь его глубоко, устойчиво, то происходит удивительное – ведь ничего не меняется, совершенно ничего. Я стою и смотрю на шкуру дерева. Я не двигаюсь, не разговариваю. Всё совершенно статично, и даже само переживание статично, ну, если точнее, плавно текуче, очень плавно – на протяжении нескольких минут в нем может не появляются совсем никаких новых оттенков, и в то же самое время насыщенность – через край. Для рассудка это кажется невозможным, поразительным. Но когда привыкаешь к этому, когда уже знаешь, что оно бывает вот так, то все равно не возникает такого привыкания, которое заключается в потере чувства новизны и восхищения, и это в свою очередь восхищает.

Рядом с деревом высокой горкой набросаны крупные камни. Выбрав удобное местечко, на них сидит, ловко примостившись, паренек. Его я уже хорошо знаю. Знаю, что [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], что он мечтает переехать в столицу, когда вырастет. Камни прохладные, и под ветками дерева не так жарко, так что сидеть тут приятно, это я уже тоже пробовал. И еще я знаю, что у этого паренька красивые и нежные задние лапки. Я их уже и тискал и целовал, но он этого сейчас не знает. Трудно удержаться… да и зачем? И в этот раз я, как обычно, подошел и, задав незначащий вопрос, словно случайно прикоснулся рукой к его голой ножке, стиснул его пальчики и провел пальцами по ладошке. Он ответил, я еще что-то спросил, продолжая уже более откровенно трогать и ласкать его ножки. Он замолчал и сидел, замерев, я тоже перестал делать вид, что хочу у него что-то спросить и просто игрался с его пальчиками, потискивая их, аккуратно просовывал свой палец между ними, словно потрахивая его между пальчиков, и краем глаза наблюдая, как медленно, но неотвратимо набухает бугорок в его просторных шортах. Еще несколько минут, и можно будет уже погладить этот бугорок, прямо через шортики, и тогда я почувствую под своей ладонью упругость и тепло, и взгляд его станет одновременно призывающим и неуверенным. Я думаю, что именно эта неуверенность и является причиной того, что я могу сейчас к нему подойти и поласкать его ножки, погладить спинку и животик, положить руку на шорты и почувствовать его возбуждение. Неуверенность, готовая перерасти в любой момент в настороженность – это значит, что ничего большего с ним сделать не получится. Если предложить ему что-то большее, он попросту испугается и убежит. Я как-то пробовал продвинуться немного дальше, чем просто положить руку на его шорты и почувствовать ладонью его стоящий упругий хуй – как-то я немножко обхватил его хуй пальцами и слегка подрочил его, и, как я и предполагал, его смятение усилилось и показалось, что он готов был даже убежать. Так что я не смогу повлиять на его жизнь, не смогу его соблазнить, не смогу оставить в его жизни настолько значимый след, чтобы он не затерялся среди других мелких событий его жизни. Поэтому этот мальчик тут, по эту сторону, и я могу ласкать и целовать его ножки, ну и отлично.

Когда я подношу его лапку к губам и начинаю целовать сверху его пальчики, проводить по ним языком, он непроизвольно закрывает глаза и начинает глубоко дышать. Я поднимаю лапку повыше и провожу языком под пальчиками, вдыхая офигенский пацанский запах. Надо быть совершеннейшим трупом или совершеннейшей ханжой, чтобы не испытывать от всего этого наслаждение.

А вдруг он все-таки не убежит? Что, собственно, я теряю? Ведь завтра все равно я снова буду целовать ему ножки. Держа одной рукой его лапку на весу, чтобы он не мог быстро соскочить с камня, другую я, как бы невзначай, положил у его бедра, незаметно взявшись двумя пальцами за край шорт. Затем резко оттянул их и проскользнул прямо к его хую. Он резко выдохнул, выпрямился и… и остался неподвижен. Мои пальцы уже обхватили его хуй, и он уже попросту не смог противостоять нахлынувшим ощущениям. Было удивительно, что все это время я точно знал – что он испытывает, и сейчас я точно знал, будто бы чувствовал сам, что по его телу разливается тягучее, интенсивное, но не острое наслаждение. Его голубые глазки смотрели в упор на меня, и я спокойно смотрел в ответ, словно пытаясь успокоить его. Я начал поддрачивать ладошкой его хуй, и словно чувствовал, как в его животе возникают спазмы излучающего наслаждения. Потом его губы приоткрылись и, не отрывая от меня своего взгляда, он стал кончать, и я почувствовал это за пару секунд до того, как его хуй запульсировал в моей руке. Я прикрыл его хуй ладонью, продолжая поддрачивать пальцами, и горячие фонтанчики один за другим выплескивались прямо в мою руку. Три, четыре… пять… всё.

Сзади послышались голоса. Я вытащил руку из его шорт, подмигнул, улыбнувшись, и пошел дальше. Ну значит в его жизни будет вот такой вот эпизод. Раз он по эту сторону, то это означает, что ни на его судьбу, ни тем более на судьбы окружающего мира эта история значимо не повлияет. Да и с чего бы…

Впереди открылся угол грязно-желтого здания, за который мне надо будет завернуть, и то, что меня там ожидало, навевало отнюдь не приятные мысли и чувства. Я лизнул свою ладонь. Очень возбуждающий вкус спермы мальчика. У подавляющего большинства людей это вызвало бы отвращение, брезгливую гримасу, но какое мне дело до их извращенной, больной психики? У мелких пацанов очень приятный, возбуждающий, я бы даже сказал – будоражащий вкус спермы, который как-то особенно отзывается во мне на чисто телесном уровне, даже безотносительно к сексуальным восприятиям. Завтра я снова буду держать его кончающий хуй в своей руке, снова буду видеть этот невыразимо восхитительный взгляд кончающего нежного мальчика, и снова мои губы и язык будут в его сперме.

Вспомнился сегодняшний разговор с Кауа, когда я вдруг почувствовал неопределенное и сильное влечение куда-то… куда? Это было даже не «куда», а «откуда» - что-то притягивало меня с томительной, надрывной силой, и я чисто инстинктивно схватил её за руку и почувствовал, как её тело отозвалось во мне. Раньше не было такого, это что-то новое, когда тело человека отражается в моих чувствах и ощущениях, как будто тело стало обладать собственным… умом, что ли, собственным сознанием, которое воспринимает мир независимо от интеллекта, независимо от глаз, и ушей, независимо от кожи, что кажется особенно странным когда думаешь об этом, но совершенно естественно, когда это переживаешь.

То ли из-за этого странного прилива, то ли из-за того, что вдруг стало ясным, что ни Кауа, ни Тэу и никто другой не смогут мне помочь и надо рассчитывать только на себя, возникло чувство холодной отрешенности. Я помню это чувство с тех пор, когда впервые испытал его, мучаясь от осознания того, что сколько я ни корячусь, я по сути остаюсь топтаться на месте. Тогда до меня дошло с пронзительной ясностью, что человек может по-настоящему начать изменяться лишь тогда, когда он принимает на себя ответственность за свои восприятия, а я этого делать как раз и не хотел, постоянно находя себе оправдания, спихивая ответственность на соседей, родителей, окружение. Не испытывать чувство вины, а именно принять на себя всю полноту ответственности, то есть просто отдать себе отчет, просто ясно и холодно понять - это мои восприятия, и только я могу изменить что-то в этом. Когда-то я принял их, это был мой выбор. Не кто-то там виноват, а это мой выбор. Я мог принять, я мог и отвергнуть, что я и делал на самом деле с кучей вещей, которые в меня пытались впихивать. Это мой выбор, и никто кроме меня не сможет этот выбор изменить, и бессмысленно уподобляться страусу – герою легенды о «упрятывании головы в песок», и перекладывать ответственность на других: «это не я, это они, они меня сделали, они меня то, они меня это…». И что стало мне ясным – вдруг и бесповоротно – что чтобы принять на себя ответственность, надо стать сильным человеком, а став сильным, я и получу возможность менять себя необратимо. Бесконечно бессмысленно себя осуждать. Это не суд, тут нет приговоров. Это инженерия. Можно рыдать, что живешь в говне, а можно встать, навести порядок, построить что-то и снести что-то. Для этого нужна энергия, сила, и чтобы в среднем энергии становилось больше, необходимо начать внедрять в свою жизнь одну за другой мелкие привычки. Привычки, которые позволяют экономить энергию, вызывать её прилив. Привычка хотя бы по десять минут в день читать интересную книгу. Привычка подрочить хотя бы пять минут и получит немного удовольствия. Привычка говорить «не хочу» когда не хочешь и так далее. Множество мелких привычек, которые постепенно превращаются в армию, которая завоевывает для тебя силу.

Мне стало это ясным, и тогда я и испытал вот эту холодную отрешенность, которая и сама была силой.

Я смотрел на Кауа и переживал это, и она, видимо, почувствовала что-то, замолчала и стала рассматривать меня своими вдумчивыми глазками.

Захотелось отложить все дела и сосредоточиться на вопросе: что мне нужно? Чего  хочется? Не прямо сейчас, а вообще, больше всего в жизни. Казалось, что неуместно и даже постыдно задаваться таким вопросом именно сейчас, когда нужно любой ценой найти решение задачи, занявшей сейчас всю мою жизнь. Но не связанные ли это вопросы?..

Было такое впечатление, что мне давно уже чего-то хочется, а я в упор этого не вижу и не понимаю. И ещё и бегаю от этого вопроса. Где-то есть гнойник неискренности, и мне нужно его найти, обязательно нужно. Вот оно что.

Я остановился, не дойдя нескольких метров до угла здания. Кажется тут что-то есть. Здесь есть что-то… Я обнаружил, что мучительно тискаю себя рукой за подбородок, словно стараясь этим жестом собрать мысли в кучу. Тут что-то есть. Есть связь между зовом, стоящей передо мной мучительной задачей, холодной отрешенностью и гнойником неискренности.

Есть связь.

Я не мог сейчас вытащить из этого что-то большее, но по крайней мере появилось направление, куда я мог бы сунуться. В моем положении любой шанс – это подарок.

Что, что мне хочется? Что так настоятельно требует моего внимания во мне самом? Когда я спрашиваю себя об этом, возникает впечатление, как будто что-то глубокое, сильное вдруг толкает меня в грудь и размывает серость, мелкость моей жизни. В присутствии этого серость существовать не может. Блин, я не знаю что это, но это так приятно. И мне кажется, что в этот момент я делаю что-то настоящее, то, что мне необходимо, хотя вроде ничего конкретного и не делаю. Когда я позволяю этому проявиться полнее, то кажется, что оно меня сейчас переполнит, перетрясет всего, и я стану кем-то совершенно другим. От этого даже немного страшно становится. Ну так, приятно страшно… и возникает восприятие этого как чего-то живого, как существа какого-то... захотелось с ним разговаривать, просить его остаться подольше. Существо во мне? Я в самом себе? Другой я? Звучит совершенно по-кретински, но ведь откликается, резонирует…

Нужна энергия, чтобы понять это, чтобы стать этим, чтобы новая жизнь развернулась во мне, чтобы проснуться к ясности и к новому. Нужна энергия, чтобы эволюция шла дальше. Я ведь часто чувствую эти мелкие изменения, знаю, что я меняюсь, но при этом часто кажется, что всё слишком медленно, что энергия почти не накапливается… Нет, конечно это не так. Энергия обязательно накапливается, я это знаю. Просто её нужно накопить побольше, и тогда количества переходит в качество, я ведь это отлично знаю, сколько раз уже все это было пережито… так что надо успокоиться и работать дальше…

Ладно… Я встряхнулся и пошел дальше. Собственно говоря, «пошел дальше» - это громко сказано: я завернул за угол и уперся в своё проклятье – в мощную, плотную, полностью перегораживающую весь переулок серую стену.


Прилетев на остров, я не заметил особенных перемен. Да в общем… никаких перемен я не заметил. Жизнь шла своим чередом, и я даже почувствовал… обиду что ли, или осуждение. Как они могут по-прежнему спокойно жрать в своем ресторане, гулять по дорожкам, валяться в траве? Типа ничего не случилось что ли? Все нормально??

- Ну что тебе сказать…, - развел руками Фриц, когда я выразил ему свое удивление, - мы привыкли терять… Это было с самого начала, с этого ведь и началась история Школы – с потери, с огромной потери, которую надо как-то пережить, а как?

Мы шли с ним по узкой, густо усыпанной сухими рыжими сосновыми иголками тропе. С ним и с Тэу, который шел чуть сзади, слушая наш разговор, но не вставляя ни слова. И хотя я и считал Тэу главным виновником случившегося, к нему у меня как раз и не возникало отторжения или осуждения, наверное именно потому, что по нему было слишком отчетливо видно, насколько тяжело ему всё это дается.

- Ты представляешь себе, сколького и скольких мы лишились? – Интонация Фрица приобрела некоторую болезненность, и я почувствовал, что задел болезненную тему. – Я не имею в виду чисто материальный или чисто научный аспект. Деньги, оборудование… война есть война, понятно, что многое разрушено, многое придется восстанавливать. Но люди! За нами охотились, как за бешеными собаками, как за ядовитыми крысами, не разбирая ничего. Служил в СС – всё, никаких разборок, ты преступник и садист. Если бы знал, что нам пришлось увидеть своими глазами… своими собственными глазами, Макс…

Он взглянул на меня, и меня поразил этот взгляд. Никогда я еще не видел его таким. Добродушный бюргер, умный ученый-экспериментатор, энергичный и пробивной администратор и руководитель ушел в тень, и передо мной был просто человек, которому просто было очень больно.

- Мы уходили крысиными тропами. Мы… мы не понимали еще, что СС – это приговор, причем это не всегда означало смерть, ты понимаешь?..

- Нет… не понимаю вообще-то. Что ты имеешь в виду?

Он покачал головой, вздохнул и пнул попавшую под ноги шишку.

- Я никогда не стал бы говорить тебе об этом… но сейчас… когда и ты теперь…

- Когда я тоже потерял? Ты это имеешь в виду? Я пока ничего не потерял, Фриц. Я приехал сюда не оплакивать потерю.

- Я понимаю, я понимаю… но в любом случае…

Он снова замолчал.

- Крысиные тропы, они это так называют, - с каким-то ожесточением наконец продолжил он. – Крысиные. Но по этим тропам убегали и люди. Люди вообще убегали, потому что на их землю спустился ад. Война… это страшное дело, и я ненавижу этот так называемый «прусский военный дух» или «русский военный дух», вся эта так называемая «культура», вся эта героизация убийств… но есть разница всё-таки, есть разница, понимаешь? Когда на тебя бросают бомбы, потому что люди твоей национальности бросали бомбы на них… ну что тут скажешь… это не от меня зависит, и на самом деле не от того, кто в самолете. Это некий маховик истории, безликая, жестокая, бесчеловечная машина, запущенная психопатами или садистами или идиотами. Правда, я даже не злился на тех, кто бросал на нас бомбы, причем тут они? Причем тут я? Но вот когда… когда русские солдаты… вошли в Германию… ты знаешь, что они делали? Макс… ты знаешь – ЧТО они делали… У немцев культ чувства вины, поэтому они до сих пор молчат в тряпочку. Ну кое-кто говорит вслух, но рот-то ему свои же быстро затыкают. Говорят, немцы тоже зверствовали… ну может быть, конечно, садисты есть везде. Но когда пришли русские, это было не просто «садисты есть везде», это… - он беспомощно развел руками. – Ведь не осталось ни одной, я думаю, не изнасилованной немецкой женщины в возрасте от десяти до шестидесяти. И если бы просто «изнасилованной»… ведь насиловали вдесятером, зверски, пытая, убивая, вспарывая животы… насиловали и мальчиков, и перерезали горла… тысячи, десятки тысяч свидетелей ведь… когда же Германия встряхнется от своего позора молчания и заговорит правду?.. Я видел это своими глазами, Макс. Мы нарвались на засаду и разбежались, а она не успела. Девушка из нашей группы. И я, безоружный, ведь попасться с оружием, это сразу расстрел… и я просто сидел в кустах и смотрел. Зря я смотрел… Или не зря?.. На моих глазах эти… звери…, они ее раздели и изнасиловали, они избивали её, резали, чтобы текла кровь, и насиловали. Мне было очень страшно… это даже не то слово, это был какой-то животный ужас, и казалось, что я уже умер, что этого ведь не может быть, ну не могут люди делать это, я не мог поверить, что люди могут это делать, и я слышал её крики, когда ей отрезали груди… они ведь даже не знали, что она из СС, они просто поймали мирную немку… ей отрезали груди, Макс, одну, потом вторую, и когда она кричала… это были не крики, это… я не могу это описать. А потом этот, один русский… он засунул в неё гранату… они раздвинули ей ноги и он изо всех сил засунул в неё гранату, и они с хохотом и гиканьем разбежались и попрятались, а я совсем перестал понимать, что такое смерть, что такое «человек», что такое я сам… и когда граната взорвалась, я понял, что теперь никогда не остановлюсь, что я теперь должен выжить и я должен не просто «выжить», а должен прожить каждую минуту своей жизни, делая что-то, чтобы этого больше никогда не было, потому что… потому что как теперь мне было жить иначе?

Он снова замолчал, и мне сказать было тоже нечего.

- Я и ещё несколько сотрудников - мы сначала получили фальшивые документы от Ватиканской организации помощи беженцам, затем на их основании Международный Красный Крест выдал нам так называемые «паспорта перемещенных лиц». С таким паспортом уже можно было получить визы, мы перебрались в Италию и укрылись во францисканском монастыре. Потом мы перебрались в Ватикан, а потом тропу прикрыли, и мы снова вернулись в Германию. Я столько раз хотел убивать, Макс… я столько строил планов, как я останусь тут, я не побегу дальше и буду убивать этих…, одного за другим, я буду умным и ловким, и я смогу убить сотню или даже тысячу, и в этот момент я казнил себя за то, что не был на фронте, что не помогал нашим задушить этого зверя в его берлоге. Но потом до меня дошло, что это не выход. Ну просто не выход, и всё. Меня не волновали моральные соображения по отношению к таким, как те, но просто это был не выход. Выход – это создать новую жизнь, новую цивилизацию, новую культуру, нового человека. Это и есть решение, хотя конечно, завершена эта работа будет уже явно не при моей жизни, это я и тогда понимал, и когда сейчас я оглядываюсь на то, что сделал, что мы сделали… я имею в виду Школу, людей, которые здесь растут и выросли и вырастут, то я спокоен. Я сделал всё, что мог, и я сделал очень многое. И очень многое надо сделать тебе.

- И ты побежал дальше?

- Да, побежал. Снова прячась по кустам и подвалам, снова видя вокруг себя дикое насилие, смерть, кровь. Мы перебрались в Голландию и думали, что теперь станет легче. Ну… легче стало в том смысле, что я больше не видел вокруг себя нелюдей, но голландцы по какой-то причине ебанулись на эсэсовской теме, и выслеживали и преследовали и своих, и наших, а поймав, могли запросто выдать советским. Поэтому я почувствовал, что жив, только тогда, когда с аргентинской туристической визой в своем фальшивом паспорте отплыл в Южную Америку. Конечно, мы все очень были благодарны Перону, он стал нашим кумиром не только потому, что спас нас, но и потому, что он первым громко и честно сказал правду о Нюрнбергских процессах.

- Перон…? Кто это?

Я был рад, что разговор свернул к политике. Да хоть к библии. Главное, чего я не хотел, так это того, чтобы ему снова пришлось вспоминать о девушках, разрываемых гранатами, взрывающимися у них в животе, и о мальчиках, которым после изнасилования перерезали горло.

- Президент Аргентины. Тогдашний президент. Я помню наизусть эту фразу, которую он бросил им в лицо: «В Нюрнберге произошло нечто, что лично я считаю бесчестием и неудачным уроком для будущего человечности. Я уверен, что аргентинский народ тоже признал Нюрнбергский процесс бесчестием, недостойным победителей, которые вели себя так, будто они не победили. Мы поняли теперь, что они заслужили проигрыша в войне.» Вот так… Перон многое сделал для всех нас. Иммиграционным комиссаром стал Сантьяго Перальто, а руководителем спецслужбы División Informaciones, потом переименованной в CIDE, Секретариат разведки - стал Родольфо Фрейде, оба в прошлом – люди Риббентропа и тесно связанные в прошлом с немецкими спецслужбами. Вместе они создали команду, которая стала для многих из нас ноевым ковчегом. Я не мог отойти в сторону, конечно, и как только мы прибыли в Буэнос-Айрес, я сразу же поступил на работу в CIDE… кстати, до сих пор храню свой жетон сотрудника… Меня взяли в Управление внешних районов, и конечно я вступил в ODESSA. Сейчас говорят, что мы скрывали военных преступников. Да, было и такое, я не спорю. Мы помогали Эйхманну, помогали Менгеле и кое-кому еще, кому бы я, трезво подумав, впоследствии не стал бы помогать, но тогда мы были, я думаю, в принципе неспособны критически оценивать ситуацию после того, как видели то, что видели у себя на родине, и главное – мы спасали тысячи простых солдат и офицеров, чья вина была только в том, что они носили форму СС. И конечно, гауптштурмфюрер Фульднер был нашим героем и вдохновителем, и поэтому, когда я почувствовал, что устал, и что сделано немало, я пошел работать в его компанию CAPRI. Фульднер хорошо знал меня по прежним временам, когда мы с ним встречались в кабинетах Шелленберга и Гиммлера, и, зная как они доверяли мне, он и сам доверял мне, и в конце концов я стал причастен к важным секретам, и, что важнее, в моих руках оказались капиталы, которые мне предстояло вложить с умом. Мне требовалось время, чтобы прийти в себя, так что года три я просто проработал как инженер, занимаясь монтажом гидроэлектростанций и тому подобными делами. А потом мы поговорили с Хорстом, я ему рассказал о своих планах и идеях, и он вручил мне ключи, условно говоря. Так что если бы не он, то вот этого всего, - Фриц сделал жест рукой, - не было бы. Ничего бы не было.

Тэу по-прежнему шел сзади, не проронив ни звука, и мы слышали только звук его шагов, вплетающийся в шум веток и шелест листьев и иголок под нашими ногами.

- Я все это к чему говорю, Макс, - Фриц остановился и посмотрел мне в глаза. – Я знаю, каково это, терять близких, и не хочу показаться тебе бесчувственным и тупо-прагматичным, когда говорю, что мы должны продолжать свою работу, несмотря на потери. Потому что кроме нас эту работу сейчас делать некому, и если мы в отчаянии опустим руки, лучше от этого не станет никому. Ты понимаешь меня?

- Я понимаю.

- Мы не можем, не имеем право не воспользоваться нашими шансами. Мы можем создать зародыш нового человечества – без садизма и ревности, без жестокости и подлости. Впервые в истории у нас есть и возможности, и знания. Мы знаем, куда двигаться. Мы знаем, как. Надо просто это сделать. И будут потери. Они всегда были и всегда будут. Здесь все знают о том, что случилось с Клэр. Все. И никому не похуй, можешь мне поверить. Но мы с самого раннего детства воспитываем наших детей так, чтобы они не закрывали глаза на то, что есть смерть, есть страдания, есть несправедливость. Мы не ограждаем их от информации обо всем этом и приучаем их относиться к этому конструктивно, насколько это возможно.

- Я понимаю.

- Поэтому, Макс, борись за Клэр, но будь готов принять неудачу и продолжить свою работу, потому что за тебя ее пока что не сделает никто.

Он резко остановился, развернулся и молча ушел по боковой тропинке, а мы с Тэу пошли дальше, и спустя пять минут подошли к коттеджу, в котором была Клэр.


Совершенно дурацкая нерешительность. Я понимал это и чувствовал себя идиотом, но почему-то не мог заставить себя войти в её комнату. Сначала мы посидели с Тэу и Машей в зале, и я не знал, что сказать и что сделать, и вышел на балкон, чтобы посмотреть на океан, на скалы и как-то взять себя в руки.

- Её тетрадь. – Маша вышла вслед за мной и протянула мне знакомую тетрадь. – Она продолжала писать в ней после твоего отъезда.

- Да, я знаю, она писала мне, что так прикольно – что-то писать в почту, а что-то – в тетрадь, что я смогу прочесть только когда приеду. Я завидовал тебе, что ты можешь это читать сразу:)

Маша усмехнулась и немного поджала губы. В прошлый раз мне было немного трудно привыкнуть к тому, как сильно она изменилась за полгода – и внешне, и внутренне, и уже много раз я с удивлением и благодарностью вспоминал о Фрице, который сумел с такой проницательностью увидеть в этой девчонке человека, который может быть и страстным ученым, и умным лидером, и нежной и чувствующей девочкой, и иногда я задавался вопросом – не увидел ли Фриц в итоге в ней даже больше того, что видел в ней я? Вполне вероятно, что так оно и было. Да, так и было, наверняка.

Захотелось ее обнять и прижать к себе, и возникла автоматически мысль, что нехорошо это делать прямо тут, рядом с Клэр. Вот хуета… Я привлек ее к себе, и она прижалась ко мне, уткнувшись вытянутой мордочкой в щеку, и я чувствовал её грудки, которые все еще были не такими большими, как у Клэр, конечно, но это были уже всё-таки настоящие девчачьи грудки. Я притиснул к ним ладонь, и это было охуительно.

- Почитай, что она написала? А потом пойдем, и ты обнимешь и её тоже. Я не знаю, может она что-то чувствовать или нет… но я ласкаю и целую её, и… я хочу верить, что это как-то может ей помочь. Мне кажется, что как-то может.

Маша мягко отстранилась, и было приятно видеть, что на ее лице нет следов ни траура, ни жалости. Это было лицо человека, который понимает серьезность ситуации, и при этом остается самим собой, и снова вспыхнула благодарность и Фрицу, и Тэу, и Сабрине, и Эмили… – всем тем, кого я тут знал, и кто, вольно или невольно, помогал Маше становиться личностью, становиться человеком и перерастать человека в самой себе.


«Вдруг сама собой появилась необычная уверенность, что я могу быть очень счастливой и без большого количества интересов. Просто от того, что испытываю насыщенность, от всяких мелочей. А потом начинаются скептики - нет, так не бывает, должно быть много интересов… Началось все с того, что я заметила в себе лихорадочность при изучении чего-то. Тут так много людей, которые так многим и столь разным увлечены, что не хватит и десяти жизней, наверное, чтобы все охватить, отсюда и спазматичность. Я приказала себе успокоиться, и вот возникла такая уверенность, от которой приятно и спокойно. Когда я много что-то активно тут изучала (например, микробиологию или химию, или узнавала какие-то факты из истории), мне было интересно, часто сильно интересно, и при этом полноты жизни всё равно не хватало, как как будто не хватало чего-то существенного. Почему-то полнота жизни в основном возникает, когда я не делаю вообще ничего после «запоя» в каких-то науках. Возникла аналогия: мышцы в основном растут не в процессе упражнений, а в моменты отдыха, так же получается и тут. Когда сильно влюбленность испытываю, когда по уши в наших экспериментах, то насыщенность тоже максимальна. Еще иногда когда на морд земли смотрю. Может, причина в том, что я тороплюсь слишком, спазматично глотаю инфо, не растягиваю удовольствие? Проверю.»

«Иногда возникает страх - а вдруг ты меня уже забываешь постепенно? Мой образ уже наверное смазался, стал более размытым? Но тогда я вспоминаю нашу переписку и понимаю, что ничего там у тебя не замылилось:)»

«Я начала писать рассказ! Бля, оказывается, это очень сложно - писать простым языком. Из меня все время лезет что-то наукообразное, официальное - сейчас, когда пытаюсь исправить некоторые фразы, появляется скованность, зашоренность. Иногда, когда я думаю о том, как можно было бы изменить это сухое и профессорское предложение, то и приблизительно не понимаю, как это сделать, и возникает ступор. Нравятся некоторые описания природы у Бунина. Они простые, но образные, и иногда кажется, что я практически могу почувствовать запахи, увидеть краски, которые он описывает. Например, как тут: «На закате шел дождь, полно и однообразно шумя по саду вокруг дома, и в незакрытое окно в зале тянуло сладкой свежестью мокрой майской зелени». «Мелкий, сонный лепет осин» - сразу представляются еле колышущиеся от ветра осины, и кажется, что им приятно-сонливо так стоять, и мне тоже становится сонливо-приятно. Я тут с деревом подружилась, кстати:) Охуенное дерево, а под ним сидит охуенный мальчик, тебе бы такой точно понравился. Приходи, совратишь его, клево, что он по эту сторону. Хотя и не очень-то клево… Тэу считает, что если человек в глубоком воспоминании находится по эту сторону стены, и можно с ним как-то общаться, то вероятность того, что он рано умрет, намного выше, так как именно поэтому он и по эту сторону стены: он просто не успеет измениться в результате твоего возможного влияния, не успеет изменить мир вокруг себя. Но я думаю, что все-таки это не так. Просто жизнь людей слишком механична, слишком однообразна и пуста, и их слишком много, так что попросту нереально, крайне маловероятно, влияя на случайного мальчика, сделать так, чтобы история пошла как-то по-другому. Так что приходи, я думаю, что ты влюбишься в этого пацана, такие в твоем вкусе:)».

«Ты мальчик моей мечты, я всегда такого хотела. Только мне не нравится, что я часто не воспринимаю тебя как равного (я понимаю, что ты мне не равен в смысле сравнения по тем или иным критериям, но я не об этом – я о том равенстве, которое испытывает один человек, живущий насыщенной жизнью, к другому такому же). Кажется, это сильно изменилось за год в лучшую сторону, но этого недостаточно. Нет, это неточно, что я хотела такого, как ты. Я хотела кого-то похожего на тебя, но вот в точности настолько клевого как ты я и представить не могла даже в самых смелых фантазиях. И очень приятно, что ты не воспринимаешь меня как примитивную, несмотря на то, что во мне много недоразвитости. У меня от этого возникает доверие к себе. И любовь, как к кому-то очень клевому.»

«Когда читаю научные книги, иногда испытываю недовольство собой. В основном это недовольство тем, что я что-то не понимаю, и тем, что я так мало знаю, и мне потребуется много времени, чтобы стать эрудированным человеком. Один такой всплеск недовольства может убить желание читать такие книги на целый час. Решила нарочито медленно читать, обдумывать отдельные предложения хоть по десять минут. Например, если описывается макрофаг, пожирающий бактерию, то мне прикольно представлять, смотря на фотки, как он это делает, как он ее хватает, переваривает. Не пытаться помчаться дальше по тексту. Так и понимать легче, и я не поддерживаю недовольство тем, что мало знаю, потому что я поддерживаю его в основном тогда, когда спазматично хватаю инфо.»

«Я кое-что нашла. Кое-что… кажется очень важное. Если я напишу тебе, то уверена, что ты найдешь аргументы, почему мне не стоит ставить сейчас такой эксперимент. Я и сама их знаю, но ты напишешь убедительно и я могу передумать:) Нет, если серьезно, я все очень хорошо обдумала и хочу сделать самостоятельно этот шаг. Я хочу сама провести исследование. Завтра. Я понимаю риск, но хочу сделать всё сама. Это не от собственной важности. Просто я хочу почувствовать себя пионером в лесах дикой Амазонки. Я хочу получить этот опыт – один на один с неизвестностью. Завтра. Я очень надеюсь, что завтра я опишу свой опыт. Есть тревожность, конечно, вряд ли ее может не быть. Я сто раз обо всем подумала, правда, и это мое решение – окончательное и радостное. Тэу ничего не знает, так что если что, не вини его.»

«Валялась в полусне. Возник образ того, как ты мне что-то приказываешь - какую-то мелочь, не уверена, что она была связана с сексом, хотя сексуальный подтекст в самом факте приказа точно был - и возникло резкое возбуждение от этого, и сильное, острое желание тебя, и как будто какая-то дыра образовалась с пониманием, что тебя рядом нет.»


Я вошел в зал и положил тетрадь на журнальный столик.

- Читал? – Обратился я к Тэу, как-то скованно сидящему на ковре.

- Нет, но насчет эксперимента мне Маша сказала.

- Ты знаешь, что она могла иметь в виду?

- Нет, Макс… - Он обреченно показал головой и еще больше как-то стух.

- И никаких идей нет?

- Нет. Никаких идей. Я еще за день до этого почувствовал, что она что-то ухватила, что какая-то идея у нее… какой-то план.

- Ты не спрашивал?

- Нет. Если бы она хотела сказать, она бы и так сказала, а если не хотела, так и не сказала бы. Ты считаешь, что…

- Я ничего не считаю, Тэу, - отрезал я. – Нет, правда, ничего я не считаю. Иногда мне кажется, что ты во всем виноват, но на самом деле я понимаю, что ты тут не при чем. Просто…

Я махнул рукой. Лень было ввязываться в обсуждение этого.

- Что конкретно было?

- Мне и описать нечего, Макс. Ничего не было. Мы пришли на место, мы были там уже несколько раз, и Клэр любила рассматривать огромное дерево, растущее немного в стороне от улицы, и гладить ножки пацану, который там сидит. Она попросила меня еще раз привести ее в это место, так как это мое воспоминание, и я хорошо ориентировался. Мы прошли по дороге вперед, справа переулок, но там стена, и она задержалась перед этой стеной и словно что-то увидела или что-то поняла, я не знаю. Потом мы пошли дальше, вот и все.

- И потом она пришла туда без тебя?

- Не совсем. Просто она сказала, что сейчас вернется и отошла, и я только увидел, что она свернула в тот переулок, но там и даже идти некуда, стена начинается буквально в нескольких футах от дороги. Она зашла за угол… и всё.

- Ты там хорошо…

- Я там хорошо, Макс, - перебил он меня. – Там ничего. Стена. Она как-то прошла туда, я не знаю как. Никто не знает как. Ты знаешь это лучше меня, что мы не умеем пересекать стены, и ты знаешь, какая на этом выстроена теория.

- Она знала, что мы не позволим ей пересечь стену, - проговорила Маша. – Если за стеной лежит область, где мы можем менять историю… ну то есть конечно мы ни черта не знаем этого, но мы так думаем, и если это хотя бы отчасти так, то это риск, и вряд ли для истории… уж за что-что, а за историю я спокойна. Но это риск для нее, ведь если все так, как мы думаем, то, проникнув сквозь стену, именно она в таком случае становится той силой, которая может сделать что-то... что мы пока и представить не можем, и какие законы природы существуют, чтобы воспрепятствовать этому?

- Законы природы… - пробормотал я. – Законы, штука сложная…

- Теперь ты пойдешь туда?

- А какие варианты?

- А если ты будешь лежать на соседней кровати, это будет вариант, Макс? – встрял Тэу.

Я покачал головой.

- Тэу, тут не о чем говорить. Конечно, я не рвану как псих биться головой о стену, да это ничего и не даст, ты прекрасно это знаешь. Я не знаю, как проходить сквозь стены, и никто не знает, и даже идей ни у кого никаких нет. Я знаю, что вы открыли упругость стен, и я покопаюсь в этих данных, но я пока не понимаю, что это даст. Я буду искать зацепки, я буду изучать, думать, смотреть, что тут сказать… Я просто так не сдамся.

- Макс…

Маша подошла к двери комнаты и приоткрыла её.

- Пошли. – Она вошла в комнату, и в открывшуюся дверь я увидел какие-то приборы вдоль стены, мигающие лампочками, и женщину, сидящую на стуле рядом с кроватью с книгой в руках.

Увидев нас, женщина встала и, поняв Машу без слов, положила книгу на стул и вышла из комнаты.

Я снова почувствовал глубокое волнение, которое поднялось до предела, когда я вошел, и мне оставалось только повернуть голову, чтобы посмотреть на Клэр. Даже перехватило дыхание, и в голове зазвучали слова Фрица: «мы привыкли терять». Какое-то холодное бешенство вспыхнуло и моментально ушло, но после него уже не осталось волнения. Мне уже некогда было волноваться и колебаться. Я хотел только одного – любой ценой, что угодно сделать, но только не оказаться на месте Фрица, и спустя пятьдесят лет не быть вынужденным рассказывать кому-то с болью в глазах о своих потерях. У меня была теперь работа, и мне надо было ее сделать, только и всего.

- Ты уже читал отчеты врачей? – Маша подошла и села на кровать, погладив обнаженные плечи Клэр.

- Читал. Я уже читал их отчеты, я уже прочитал все, что только можно на тему летаргического сна, и толку от этого никакого.

- Толку от это никакого, - тихо отозвалась, как эхо, Маша. – Откуда тут может быть толк… что они знают о глубоких воспоминаниях. Интересно… не может ли такое быть, что каждый человек, который впал в летаргический сон, на самом деле спонтанно осознал себя в спонтанном глубоком воспоминании и каким-то образом, в результате какой-то случайности пересек стену? И потом, когда спонтанно их оттуда выкидывает через двадцать лет, они ничего не помнят? Спонтанно может случаться все что угодно ведь…

- Может, может. Нам это ни хрена не даст.

Я сел на кровать рядом с Клэр и спустил с нее простыню. Это было пиздец как странно, неописуемо странно, видеть перед собой такую близкую, любимую девочку, которая просто тихо спала, и которая, возможно, больше никогда не проснется.

- Макс… - Маша на мгновение замялась, - было бы клево, если бы ты потрахал её.

От неожиданности я чуть не подавился. Почему-то эта идея показалась мне сначала глупой, потом кощунственной, а потом вполне естественной.

- Я уверена, что ей… ну в смысле её телу, как минимум, было бы приятно, и я исхожу просто из самых общих соображений, что когда человеку… или когда телу приятно, то это по умолчанию лучше, чем ничего. Я целую ее, глажу, целую и вылизываю ее ножки и письку, и мне нравится это, хотя иногда и накатывает… ну вот… и я думаю, что если именно ты, понимаешь, именно ты…

- Сказка про спящую красавицу…

- Ну да, да… я понимаю, но все равно, Макс.

- Я с тобой согласен, я не спорю. Я хочу. Мне будет… трудно, но я хочу. Попозже, не сейчас…

Сидя тут и гладя ее щеки, губы, плечи, грудки, я понял, что раньше я и понятия не имел, что такое «цель». А вот теперь я начал это немного понимать. Цель, которую не обойти, не забыть, которая не надумана. Теперь мне надо собрать в кучу все свои навыки, все свои знания, всю свою энергию и приступить к планомерному штурму. И для этого мне нужны будут все, кто может мне дать новое знание. И Странники, и информатор, и Тэу, и возможно Фриц.

Я не чувствовал ни паники, ни даже неуверенности в себе. Когда есть твердая и ясная цель, неуверенность и не возникает даже в такой ситуации, когда нет ни малейшего проблеска в том, куда двигаться. Ну, во всяком случае то, что я могу сделать прямо сейчас, это заставить Эмили обратиться за помощью к информатору, это продолжать активно влезать в общение со Странниками и это хорошо изучить то место, где все это произошло. Я хочу побывать там десять раз, двадцать, сколько надо. Сначала мне поможет Тэу, а потом я уже сам. Что-то такое знакомое… да, это как когда идешь на погружение на сжатом воздухе на сто двадцать, без страховки, один на один с бездной.


Она снова передо мной. Все такая же - бесформенная, бесструктурная, серая, мощная и непроходимая. Я рассматривал её уже в который раз, я её пинал, я порождал рядом с ней озаренные восприятия, я рядом с ней думал и даже дремал, кидался в нее камнями и пытался обходить со стороны. Я советовался со всеми, кто имеет хотя бы небольшой опыт. Я узнал всё, что мы знаем вообще о стенах. Я побывал в глубоких воспоминаниях полутора десятков людей, и там я тоже изучал стены, и всё это мне ничего не дало. Ровным счетом ничего. И сейчас, вновь уткнувшись носом в эту тварь, я понимал, что все так же бесконечно далек от решения проблемы, как и в самый первый день, и я испытал ненависть к этой хрени, и впервые за много лет мне подумалось, что эта ненависть справедлива, что я имею право ее, блять, испытывать, потому что это ведь полное говно какое-то, потому что моя любимая девочка может попросту никогда не вернуться из этой западни, и всё, что от нее останется, это вегетативные функции… Появилось головокружение, тошнота, всё передо мной стало расплываться, и я стал вываливаться. Ненависть лишает энергии, конечно, и это было глупо… куда же в глубокое сновидение без энергии… Надо думать. Надо искать.


Глава 18.


- Что-то меня как-то передергивает немного… от слова «школа» в том его смысле, которое обозначает то место, где дети «учатся», ну точнее – где их насилуют и оболванивают. Я понимаю, что у вас все должно быть не так, но всё-таки…

Я стоял на полянке, окруженной разноуровневыми зданиями высотой в два-четыре этажа, и как-то не решался пройти дальше. Возникал навязчивый образ пизданутых учителей, расписания занятий, промывания мозгов, отвращения к урокам, страха наказания и прочей нечисти, которой в самом нежном возрасте переполняется каждый цивилизованный человек. И хотя дети, тусующиеся и играющие на поляне, совсем не производили грустного впечатления, мне было все равно трудно оторвать себя от привычных ассоциаций.

- Макс… ну какое еще «оболванивание»:), - Наоки посматривала на меня взглядом, в котором смешивалась смешливость и дружеское сочувствие. – Это же наша школа. Это место, откуда мы все вышли и в которое приходим, когда этого нам хочется, а нам часто хочется. Ты же приходишь ко мне в логово, когда хочется поиграть со мной в шахматы, поцеловать мои грудки?

- Это не одно и то же…

- Да нет, - она нетерпеливо перебила меня и пихнула в спину, - пошли, пошли. Это именно одно и то же. У нас нет учителей, у нас есть обитатели острова, которые приходят в школу как в место для тусовки, место, в котором можно удобно собраться большой группой. Просто когда разговариваешь с одним или двумя детьми, тебя слышат только они и больше никто. И это неэффективно. Гораздо эффективней и интересней, когда сразу десять, двадцать, пятьдесят человек могут собраться вокруг тебя и слушать, спорить, задавать вопросы тебе и друг другу. Собственно, школа, как отдельный комплекс, только для этого и нужна – для того, чтобы облегчить коммуникации групп людей. Это, по сути, большой и хорошо оборудованный конференц-зал, игровая площадка, вот и все. Ты что, совсем-совсем не понимаешь, как у нас все это работает??

- Нет… не понимаю. Как-то не доходили руки, постоянно было что-то более важное, более срочное, ну или просто… да, может быть я неосознанно избегал возможности попасть сюда, ну… всё те же ассоциации…

- Фриц не говорил мне, что всё так запущено, когда попросил сводить тебя в школу:) – Она рассмеялась и покачала головой.

- Перемена? – Я кивнул в сторону группы пацанов и девчонок, которые развалились на траве, болтая ножками, и во что-то играли.

- Э… в смысле?

Она подняла одну бровь, другую, нахмурилась, а потом до нее дошло.

- А… ты имеешь в виду «перемена», которая между занятиями?

- Ну… конечно.

- Господи, Макс… ты же совсем дремучий. Как в тебе может совмещаться такая дремучесть с такой прогрессивностью?:) Какая нахуй перемена… У нас нет перемен, и нет уроков, и нет учителей, нет экзаменов, нет оценок, нет школьной программы, нет…

- Стой, стой… - я усмехнулся и рукой прикрыл ей рот, коснувшись её пухлых губ, потом скользнул по губам кончиками пальцев… а потом убрал руку, непроизвольно бросив взгляд на детей.

Этот взгляд не остался незамеченным ею.

- Я понимаю, на самом деле, Макс. Одно дело – принципы и теория, и другое – реальность, которая немного пугает, потому что не знаешь, что от нее ожидать. У нас тут теория и практика далеко друг от друга не отходят. Наша сексуальная свобода не кончается там, где начинаются дети.

- То есть…

[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

- У меня такое чувство, что я разговариваю с питекантропом, - не выдержала и рассмеялась она. – Или с психушником. Конечно, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Ты конечно не можешь принуждать их, хотя детей, выросших на свободе и в атмосфере крайнего культивирования, если не сказать «обожествления» личных свобод, в атмосфере, крайне благоприятной для личностного роста человека… таких детей изнасиловать практически невозможно.

- И я столько времени…

- Упускал эту возможность? – Снова рассмеялась она. – Теперь ты и вылезать отсюда не будешь, я думаю. И хорошо – тем большему они смогут у тебя поучиться.

- И они… [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

- Ты выросла тут, на острове?

- Да. Я попала сюда в два года. Первый год ушел на то, чтобы как-то оттаять и привыкнуть к тому, что здесь совсем другая жизнь, другой мир, другие законы, бесконечно отличающиеся от всего того, что я видела там, откуда меня взяли. Я дичилась, обижалась и была очень настороженной. А потом это прошло само собой. И в пять лет я [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. И это было а-ху-енно… Это было такое… яркое, пронзительное предвосхищение, такой восторг от того, что здесь так много парней, мальчиков, мужчин, девочек, девушек, женщин, и что я могу перепробовать бесчисленное множество всего-всего [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]… это было настолько ярко, настолько мощно… это делало меня открытой, искренней, счастливой, энергичной, это стало для меня мощным источником энергии и насыщенности на многие годы вперед, пока постепенно не возникли еще и другие. Лишить человека секса в детстве – это все равно, что… все равно, что ввести его в кому, а потом много лет поддерживать в нем искру жизни с помощью искусственного кровообращения, искусственного дыхания, искусственных почек и сердца и надеяться, что рано или поздно он придет в себя. Ну, некоторые приходят в себя, вот как ты например, а подавляющее большинство, конечно, нет.

- В пять лет твое тело было готово к сексу? – Почти непроизвольно вырвался у меня вопрос, и я снова почувствовал себя идиотом.

- А судьи кто, Макс?:) Готово ли тело к тому, чтобы побежать, пожрать яблоко, поднять гантели? Кто это будет решать, как не наше тело? Если человек дозрел до того, чтобы хотеть секса, то он дозрел и до того, чтобы заниматься им. Вокруг много людей, которые покажут, подскажут, проинформируют, объяснят все, что связано с вопросами безопасности. Наши дети в два года о сексе знают больше, чем среднестатистический взрослый в обычной стране – ну просто потому, что секс тут везде и повсюду, это естественная и неотъемлемая часть нашей жизни, и когда ребенок варится в некой языковой среде, он быстро научается говорить, это никого не удивляет же. И точно так же он быстро перенимает не только язык, но и «язык культуры». Обычный ребенок в три года уже изо всех сил прикрывает свою пипиську и вспыхивает от нестерпимого стыда, если его кто-то увидел голого – он уже перенял «культурный код». С нашими происходит то же самое. Они к двум-трем годам отлично знают, как играть в шахматы или кататься на велике, как приготовить себе еду и как не ебнуться в пропасть, как поступать, если у него болит живот и что делать, если порезался. И точно так же он знает, что нельзя кончать в письку девушке, если трахаешься с ней без презика, да и трахаться без презика можно только в том случае, если ты не пропустил ежегодный медосмотр. Он знает, что [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Наши дети все это знают еще до того, как начинают на своем опыте в точности понимать, что все это значит! И не потому, что в них это вдолбили, а потому, что это окружает их со всех сторон, они варятся в нашей культуре и впитывают её. Моему первому парню, который потрахал меня, было лет сорок или сорок пять! И хуй у него был такой же, как у тебя примерно. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] это было охуенно, охуенно, и [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]! Любая обычная девушка имеет дикий недотрах в части такого траха, когда парень кончает в нее, и она, конечно, при любой возможности хочет это компенсировать, а как? Как это ей сделать, когда у тому моменту, когда ее мораль и обстоятельства позволяют ей трахаться, у нее уже начинаются месячные? Отсюда и бесчисленные «залёты» и все вытекающие отсюда прелести…

- Он кончал в тебя?

- Он? Почему именно он:) Много кто кончал в меня. И это пиздец как классно – смотреть в глаза, на морду кончающего в тебя парня, чувствовать всем своим телом, как он подходит к оргазму, как начинает кончать, как кончает… и когда потом носишься, сперма вытекает из письки и стекает по ляжкам, по попе… и ты чувствуешь себя мелкой живой бестией, в которой только что пульсировал хуй, и в которой непрерывно пульсирует жизнь. Для меня сперма вообще была фетишем, да это и для многих так… я вообще, как сейчас кажется, постоянно была в сперме:) Если какой-то парень тут, на острове, хочет кончить, за ним будет охотиться целая стая любого [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] пола:), потому что это все-таки не такая уж частая возможность. Ну как часто парни у нас кончают… ну раз в месяц, раз в два-три месяца, раз в две недели… а сколько девчонок и парней, которых сильно возбуждает, когда в них или на них кончают? Дофига и больше, вот…

- Данте был прав… - пробормотал я, с некоторой грустью понимая что мои исследования уж точно отложатся на неделю, потому что ничто на свете не заставит меня добровольно вылезти из этого места, где я могу натискаться, налапаться, нализаться и натрахаться с такими разными, открытыми и незабитыми [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

- Что?..

- Данте был прав. Рай есть. Но совсем не такой, каким он его себе представлял… у вас нет преподавателей… а кто же преподает??

- Я, ты, все кто хочет, они сами друг другу.

- Но…

- Но это не все. У нас есть учебники. Это наша великая ценность и гордость. Ну-ка пошли…

Она втащила меня внутрь здания. Тут было приятно прохладно. Со стены задумчиво каскадами стекал водопад и разбивался на брызги среди больших диких кристаллов кварца. Поднявшись по лестнице на второй этаж мы попали сразу в библиотеку.

- Вот. – Она обвела рукой большой зал, по стенам и по всей площади которого стояли стеллажи с книгами. – Это основной зал. Дальше – другие. Здесь книги, которые можно читать только тут и нельзя таскать с собой в ванну, в лес, в трек, для этого есть другие в другом месте – их можно брать оттуда и хоть класть на них бутерброды, хоть гулять под дождем, если тебе нравится читать под дождем… фанатично-бережное отношение к книгам, это патология, паранойя. Книгу надо читать, а не беречь! Тем более сейчас, при современных технологиях.

- Это клево, что есть именно бумажные книги… Мне нравится.

- Большинство книг у нас только в электронном варианте, но самые клевые, самые интересные – их тысяч двадцать-тридцать – есть и на бумаге. Вот смотри…

Она подвела меня к стеллажу, на котором под табличкой «физика» расположились однообразные томики, отличающиеся только порядковым номером.

- Здесь около семисот томов. Они написаны нами, нашими людьми, и не только ими. На нас постоянно удаленно работают по контракту сотни людей в разных странах, которые продолжают дописывать все эти серии – по математике, по физике, химии, истории, микробиологии, генетике… всё-всё, я даже не знаю точно, сколько тут наук. И если ты ни хрена не понимаешь в физике, ты просто открываешь первый том и начинаешь читать. Главный принцип при создании таких учебников – они должны читаться почти так же легко, как Агата Кристи, как Майн Рид или Жюль Верн…

- Но семьсот томов, Наоки! Кто их прочтет, как…

- Макс, тебе следовало бы послушать, что я говорю и что только что сказала. Как Агата Кристи, я сказала. Как Жюль Верн, внятно артикулирую я специально для тебя:) Ты в детстве читал Жюль Верна? Джека Лондона?

- Еще как.

- Сколько книг ты обычно прочитывал за неделю?

- Иногда и по книге в день, когда было очень интересно.

- Значит семьсот томов, это два года.

- Но в реальности-то…

- В реальности конечно невозможно их читать с такой скоростью, да и незачем, но одна книга в неделю прочитывается элементарно, и так как вопросы там излагаются предельно понятно и интересно, то все откладывается в голове очень легко. Кроме того, если в первой сотне томов всё разжевано до предела, ну натурально чтобы читалось как Жюль Верн, то потом, конечно, все уплотняется, а потом сильно уплотняется, а потом очень сильно уплотняется, но так как ты уже очень глубоко все понимаешь, то легко читаешь тексты, которые с трудом с наскока поймет и профессионал. И если на каком-то этапе тебе понадобится математика, тебя отошлют к такому же курсу математики и укажут… ну на самом деле физику и математику целесообразно изучать параллельно, поэтому и учебник по физике строится с самого начала так, чтобы пробуждать интерес и к математике и стимулировать читателя таким образом, чтобы он пошел к соседнему стеллажу и положил рядом с собой еще и книжку по математике. Главное – все очень медленно, никуда не торопясь и ничего не впихивая. Главное – чтобы было интересно, чтобы читать хотелось взахлеб. Так что вот… учебники плюс люди, которые могут что-то дополнительно рассказать, которые могут просто выразить какой-то свой индивидуальный взгляд – вот и всё, что нам надо.

- И нет учебных планов и уроков??

- А кому они нахуй нужны?? – в свою очередь удивилась она. – Какие могут быть «планы», когда речь идет об интересах?

- Я с этим согласен, я-то понимаю… просто никогда не видел такого в реальности.

- В реальности этого нигде и нет. Саммерхилл есть, конечно, но разве они там могут позволить себе то, что можем позволить себе мы… во всех смыслах этого слова – в финансовом, в кадровом, в смысле свободы от ханжества и прочее и прочее. Тут целый мир, и школа органично вписывается в него, а Саммерхилл – в вечной войне с окружающими его тупицами, как берег, подмываемый прибоем… стой, иди сюда! Ксана!

Наоки поманила [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], которая высунулась в окно в противоположном конце зала и обменивалась какими-то знаками с кем-то, кто был, видимо, на поляне. Та обернулась и вприпрыжку понеслась к Наоми. Подбежав, она уткнулась в нее и обхватила своими руками, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] игриво-влюбленно пялясь в глаза Наоки.

- Ксана, это Макс. Он друг Маши… и Клэр…

- Ты будешь у нас жить? – Ксана тут же отцепилась от Наоки и так же обхватила меня.

Я обнял ее за обнаженные плечи, едва прикасаясь к ним, но потом, чувствуя, что она не отстраняется, обнял посильнее. Взгляд Ксаны немного изменился, и из игриво щенячьей области немного переехал в задумчиво-чувственную…

- Сейчас… погоди, Макс, - Наоки отцепила меня от плеч Ксаны, улыбаясь. – Успеешь полапать девочку… Ксана… покажем?..

Ксана наклонила голову, потом в другую сторону, потом скользнула взглядом по моему телу…

- Покажем… - согласилась она, отступая на шаг.

Наоки подошла к ней и, приспустив молнию на ее ветровке, раздвинула края в стороны. Это были охуенные, припухшие девчачьи грудки. Они не торчали холмиками по центру, как это бывает, а были широкими, и это было… это было пиздец как красиво.

- А теперь давай посмотрим тут… - произнесли Наоки и расстегнула пуговицу на шортиках Ксаны. Затем она расстегнула молнию и так же неторопливо приспустила шортики – сначала немного спустив их с бедер, потом с попки, потом она немного придержала их, так что я мог видеть только верхний край розовых трусиков, а потом отпустила, и шортики упали к ногам Ксаны. Инстинктивно я проследил за ними своим взглядом, испытав всплеск нежности и возбуждения от того, как красиво смотрелись ее обнаженные лапки под валяющимися шортами, а потом снова поднял взгляд и… и охуел уже по-настоящему. Обалденно красивые, нежные и припухшие, но все-таки стройные ляжки. Розовые тончайшие трусики. И именно сюда был прикован мой взгляд и я почувствовал, что мне надо с собой что-то сделать, чтобы не кончить прямо сейчас. Это может показаться патетичным или надуманным, но это была правда – возбуждение неожиданной волной захватило меня, в животе стало очень горячо, и несмотря на то, что мой хуй был всего лишь наполовину тверд, я почувствовал, что могу сейчас кончить, если буду неосторожен. Я не замечал ни Наоки, посмеивавшуюся надо мной, я не обращал внимания на то, что Ксана высунула немного свой язычок, явно наслаждаясь произведенным эффектом – я смотрел на трусики. Точнее – на то, что было под ними, а под ними… а под ними, под тонкой нежной тканью, выпирал самый настоящий хуй - отчетливо и даже как-то дерзко:)

- Ксана – трансик. Несколько лет назад она совершенно твердо решила, что не хочет оставаться парнем, и начала пить гормоны. Она и так была больше похожа на девушку, так что это было вполне естественно. И вот теперь у нее есть клевые грудки, ее тело и мордочка абсолютно девочковые, и еще у нее есть хуй…

Наоки приспустила трусики, и хуй выскочил на свободу, оказавшись даже еще большим, чем мне это показалось сначала.

- Да он же… он же почти как мой, - вырвалось у меня непроизвольно, и девчонки рассмеялись.

- Думаю да…, - задумчиво проговорила Наоки, после чего подошла ко мне и достала уже мой хуй, по прежнему наполовину стоящий, что не мешало мне по прежнему балансировать где-то рядом с гранью оргазма. – Да, почти одинаковые, ты прав.

Она подвела меня ближе к Ксане и взяла двумя руками наши хуи так, что головки соприкасались друг с другом.

- [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] с большим хуем, Макс.

Я просто не мог ничего выговорить. Я никогда ничего подобного не видел и, по сути, даже и не мечтал увидеть, а тут я не просто «видел» - тут эта девочка, этот трансик был прямо передо мной, мой хуй касался его хуя, его нежные грудки были в полуметре от меня, и я мог её везде потрогать и… кто знает, на что еще она может согласиться. И оказалось, что преодолеть себя было не так-то просто. Откуда-то взялась неуверенность, неловкость, в голову полезли мысли типа «я же слишком старый для нее», и мне пришлось взять себя в руки и вынырнуть из этого засасывающего болота.

- Я очень хочу… всё, - проговорил я, и Ксана захихикала, и снова болото надвинулось на меня, и я снова его отодвинул. – Нет, серьезно:), я всего хочу, бессмысленно даже описывать и перечислять. Ты придешь ко мне в гости? Я живу внизу, у ручья…

- Да знаю я, где ты живешь, - улыбаясь, перебила меня Ксана, и обхватила ладошкой мой хуй. – Мне Маша о тебе рассказывала, что ты думаешь… думаешь, кто-то не знает о том, что ты – любимый её парень?

- Да, понятно… ты придешь ко мне?

- Ну, - она нарочито хитро прищурилась и осмотрела меня словно бы оценивающим взглядом. – Ладно уж… приду… ладно…

Придирчиво и деловито осмотрев мой хуй и проведя ладошкой по моему лицу, она подошла ко мне вплотную, так что я почувствовал прикосновение ее груди. Её лицо стало серьезным, и взгляд уже не был похож [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

- Я приду, конечно. Я тоже хочу с тобой… разного…

Несколько секунд она молчала, продолжая смотреть в мои глаза, а потом отошла, натянула шортики и быстро смылась, шлепая босыми лапками по полу.


В библиотеке я завис. Я ходил от стеллажа к стеллажу, брал в руки книги и охуевал от того, какие они классные. Читая их, складывалось впечатление, что кто-то спокойно, не спеша рассказывает тебе что-то – очень подробно, с рисунками, с примерами, с интересными отступлениями. Тут было, кажется, всё, что может вообще заинтересовать человека, и если бы в детстве мне было доступно всё это… я был бы не таким глупым, как сейчас, но это даже не самое главное. Я получил бы огромное количество наслаждения от познания мира, я был бы попросту другим ребенком – более счастливым, переполненным идеями, знаниями, фантазиями и планами.

Наоки примостилась на диване у входа и ждала меня, читая что-то.

Наконец, спустя полчаса я приложил усилие и оторвал себя от книг. Захлопнув томик по мирмекологии, я подошел к Наоки и уселся рядом с ней. Интересно, что мой первоначальный ажиотаж по поводу того, что тут можно реализовать огромное количество самых возбуждающих сексуальных фантазий, немного поубавился. Нет, хотеться не стало меньше - просто лихорадочный ажиотаж улёгся утихомирился. Наверное это от того, что стало ясно, что и Ксана придет ко мне, и другие пацаны и девочки никуда не денутся, они тут, они в самом деле раскованы, они существуют, я смогу испытывать огромное количество всего приятного столько, сколько смогу переварить. И от этой мысли стало спокойно и приятно.

- Здесь клево… В детстве мне не хватало этого, пиздец как не хватало…

- [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] трансиков?:) – поддела Наоки.

- Их тоже, кстати:), хотя в моем детстве трансики не существовали даже в моем воображении… Книги. Книг таких не хватало. Только мудацкие, мертвые, тупые учебники, это же какой-то пиздец… и каждая книга, написанная живым человеком, а не трупом, была на вес золота. Эбботт «Флатландия»… Трехтомник физики Роджерса… потом этот… ты все равно не знаешь… Данин «Неизбежность странного мира», ну можно наверное перечислить десять, двадцать книг, и это все. А все остальное – мертвечина…

- У нас есть огромная коллекция и научно-популярных книг, в зале напротив. Это очень клево, совмещать наши учебники с чтением клевых научно-популярных книг, и еще живое общение. Это наши «три кита». Но еще есть четвертый кит – игры.

- Игры… в смысле…

- В смысле не только футбол, хотя и футбол тоже:) Игра – основной метод преподавания, который у нас принят. Конечно, есть и лекции… ну например если ты сейчас возьмешь компьютер и вставишь в учебный план на завтра свою лекцию по исследованию чувства тайны, то человек пятьдесят, я думаю, соберется, а может и сто, так как люди тебя еще тут плохо знают, но неплохо наслышаны… и они посидят, послушают тебя, поговорят с тобой, и это будет и взрослые, и дети, и во это и есть наш способ составления «учебного плана» - во-первых ты сам читаешь, что хочешь и когда хочешь, и во-вторых ты посещаешь любые лекции.

- То есть со стороны вы не приглашаете преподавателей?

- Конечно приглашаем, а как же. Тут на острове их обычно живет человек двадцать-тридцать единовременно – смотря сколько из наших чего хотят именно сейчас… ну например если окажется, что несколько человек хотят пройти углубленный курс по какой-то дисциплине, то мы приглашаем специалиста, и платим хорошо, так что желающих сколько угодно.

- А как же…, - я сделал руками неопределенный жест, но она поняла.

- Нет, сюда они не допускаются, конечно. На противоположной стороне острова есть специальный мелкий поселок, там они и живут, а наши туда приезжают или тоже на время переселяются, обычно переселяются, чтобы интенсивно окучивать преподавателей…

- А игры?

- А игры, это игры. В них мы играем:) И их много. Игры развивают человека сами по себе. Например, у нас есть паззлы – не только электронные на большом мониторе, но и самые обычные, вещественные – берешь, рассыпаешь их на столе и сидишь себе. Это развивает. У нас есть шахматы. У нас есть футбол. Есть игра в карточки… ну знаешь, когда выкладываешь на столе пятьдесят карточек рисунками вниз, двадцать пять пар разных рисунков, открываешь одну карточку, потом твой соперник одну, потом ты вторую, потом он, а потом ты открываешь карточку и вспоминаешь, что где-то уже такая была, и если тебе удается открыть подряд две одинаковые карточки, то они снимаются со стола, и кто первый уберет все карточки…

- Да, играл. Прикольная игра.

- Игры приятно совмещать с обучением. Например, те же карточки. Можно на них нарисовать арбузы и яблоки, а можно добавить несколько аминокислот. Пока играешь, незаметно сам для себя запоминаешь и их. Это у нас целая индустрия, я бы сказала. Совмещение игрового элемента и образовательного. Или вот «словодел» - из одного слова составляешь другие слова, используя имеющиеся в исходном слове буквы. Тот, кто зачитывает свои слова, обязан хотя бы в общих чертах объяснить значение каждого, если спросят, и это не просто тренирует эрудицию, это тренирует способность к анализу и синтезу.

- Э… это каким образом?:)

- Каким? Хорошо… объясни, что такое «кровать».

- Место, на котором люди спят.

- Я вчера спала на огромной ветке дерева. Это кровать?

- А, ну…

- Теперь ты должен рассмотреть всю совокупность объектов, которые ты называешь «кроватью», выделить их общие свойства и отделить от свойств других объектов, правильно? А это и есть работа и по анализу, и по синтезу – и выявление общего, и выявление отличий.

- Да, согласен.

- Так что с кроватью? – Хитро улыбнулась она.

В целом ее мордочка была чуть широковатая, что ли, а глазки – немного раскосые, поэтому когда её рот расплывался в улыбке, получался настоящий Чеширский Кот. Сильно захотелось её обнять – просто обнять и прижать к себе, что я и сделал. Она сначала замерла, замолчала и затихла, а потом положила руки мне на плечи, и этот бесхитростный, простой и по-детски наивный жест неожиданно вызвал во мне сильное сексуальное возбуждение. Такие странные, необычные ощущения возникали от ее тела… я попробовал описать их самому себе, и столкнулся с полной невозможностью это сделать. Мой язык, мое мышление были в принципе не готовы к тому, чтобы описывать это. Ведь язык приспосабливается постепенно. Покажи австралийскому аборигену реактивный самолет в небе, и у него просто отнимется язык – его коммуникативных навыков попросту не хватит, чтобы подобрать адекватное описание увиденному и услышанному в рамках своего языка, и даже в рамках своего синтаксиса. Ему потребуется развить свой язык не только в словарном смысле, но и в более глубоком. Придумать слово, обозначающее нечто невероятное, не так сложно, но в его жизни никогда не было ничего столь стремительного и столь оглушающего. Чтобы подобрать термин для обозначения стремительности, ему сначала придется впустить в себя сам факт существования таких скоростей у таких огромных тел, да еще в воздухе! Ему придется осознать стремительность как явление, ему надо суметь пережить это, принять это в свою систему представлений о мире, которую попутно придется сломать и как-то выстроить заново, ведь в мире, каким его видят аборигены, ничего столь стремительного попросту не может существовать, и на этом могут покоиться какие-то мифы и даже какая-то мораль, какие-то стереотипы поведения, стереотипы социальной жизни!

И сейчас мое тело было для меня таким аборигеном. Раньше оно было… сырым, что ли, инертным и почти бесчувственным. Когда ты вылез из кресла зубного врача, идешь по улице, и в этот момент твоя морда начинает оттаивать, заморозка отходит, и вдруг там, где только что ничего не было, вдруг появляются ощущения… тогда и можно испытать отголосок того, что я испытывал сейчас. Словно я отхожу от векового, изначального, неотъемлемо присущего самому роду человеческому анабиоза, и во мне самом открывается новый мир, полный глубины и оттенков. Мое тело начинает жить, и этот процесс начался… когда он начался? Когда во мне стали раскрываться веретена? Когда начал наслаиваться кристалл? Когда я стал исследовать чувство тайны и обнаруживать там новые оттенки? Наверное, верен отчасти каждый ответ.

Обнимая Наоки, я был захвачен тем, чему пока в моем языке нет названия. И это было совсем другое, чем когда я чувствовал своей грудью сосочки Ксаны, и чем когда я гладил плечи Клэр…

Клэр.

Нет, я не воспринимал все происходящее так, словно я забыл о ней, забыл о том, что сейчас, по сути, только от меня, наверное, и зависит – вернется она к нам, к себе, ко мне, или нет. Я не забыл и не мог забыть об этом, но я не хотел, чтобы это превратилось в мой «крест». Я не хотел видеть себя иисусом, выполняющим благородную миссию. Это была моя любимая девочка, и она попала в беду, и я просто хочу сделать все, что могу, и даже больше, чтобы вытащить ее оттуда, но это не значит, что я теперь должен был перед кем-то вставать в позу, делать траурное лицо и отказывать себе в удовольствиях, в радостях, во влюбленностях. Хотел ли бы я, чтобы она, будучи на моем месте, превратилась бы в мрачную монашку, скорбно лишающую себя радостей жизни? Да ни за что на свете. Это же садизм какой-то, как я могу такого для нее хотеть, для любимой-то девочки! И она не могла бы такого хотеть для меня. Ну и уж если говорить конструктивно, то нет никакого другого пути к увеличению насыщенности своей жизни, к накоплению энергии и силы, кроме как путем реализации радостных желаний. Стать мрачным – значит отрезать последний шанс на ее спасение. Это факт, независимо от того, как кто-то к этому относится.

Подержав так Наоки, прижимая её к себе, пару минут, пытаясь вслушаться в свои переживания, впитать их в себя, я затем мягко её отпустил, скользнув руками по спине, предплечьям, и во всем теле осталось гудящее, вибрирующее наслаждение, и снова до писка захотелось ласкать и трахать эту охуенную мальчико-девочку, которая сегодня будет меня совращать. И любить её. У меня почему-то не было сомнений, что именно Ксана будет проявлять себя активно в сексе, совращая меня, играясь со мной и, возможно, «насилуя» меня. Ну по крайней мере поначалу… И это так странно, любить. Я уже привык любить одну девочку. Я привык любить двух – Клэр и Машу. Привык не в том смысле, что это стало обыденностью, а в том, что это больше не вызывало ни сомнений в настоящести, подлинности такой любви, ни опасений ревности, ни прочих побочных турбулентных состояний. А вот к тому, что я могу любить еще и Наоки, и Ксану, и, видимо, еще много кого, предстояло еще привыкнуть, как и к тому, что происходило с моим пробуждающимся телом.

Мысленно я сделал запись на своих листочках:

1) любить многих

2) пробуждение тела – постижение телом мира

Подумав еще немного, я мысленно дописал еще один пункт:

3) Во мне обнаружилось немножко гнили – неловкость с Ксаной – пример того, как она вылезла наружу. Если во мне есть гниль, я хочу ее достать и вырезать, так как это и препятствие к наслоению кристалла, и препятствие к накоплению энергии, что может быть ключевым в вопросе спасения Клэр.

Вернувшись в бренный мир, я обнаружил, что стою перед Наоки, как столб, и она внимательно смотрит на меня.

- Задумался… - пояснил я, и понял, что и это ведь тоже гниль.

На хрена это было говорить? Она и так понимала, что я задумался и переживаю что-то. Значит это было оправдание. Мелочь, конечно, но опыт уже приучил меня, начиная со времен Службы, что нет ничего важнее мелочей. Не все мелочи одинаково важны, разумеется, но некоторые из них могут быть чудовищно важны. Мне нравилось вспоминать, как кто-то говорил, описывая ситуацию, сложившуюся в физике к началу двадцатого века, что в физике тех лет почти все считалось известным и понятным. Маститые ученые советовали своим ученикам переходить в химию, математику, астрономию и даже юриспруденцию – куда угодно, потому что физика была почти закончена. Было только два небольших облачка неясности на безупречно чистом голубом небосклоне. Первое облачко – вопрос о том, как совместить ньютоновскую физику с уравнениями Максвелла, грубо говоря, или как совместить закон сложения скоростей с опытом Майкельсона-Морли. Второе облачко состояло в том, что несмотря на все свои глубокие познания, ученым никак не удавалось извернуться и объяснить – почему хреновина, нагретая до тысячи градусов, светится красным светом, а при нагреве до 10 тысяч - голубым. Из первой проблемки выросла теория относительности, из второй – квантовая физика. И мир физики закрутился со страшной скоростью, не прекращая с тех пор фонтанировать самыми невероятными открытиями и технологическими прорывами.

В моих исследованиях и в моей практике мелочи тоже могли иметь, и иногда имели гигантское значение. Вскрытие какого-то гнойника, будь то остатки ревности или остатки догматизма, может совершенно неожиданно выпустить на свободу целый рой поразительных идей и новых состояний. Просто хотя бы потому, что уровень энергии повысился настолько, что этого хватило для осуществления нового прорыва. Это как в ситуации, когда повышения уровня воды в луже даже на несколько миллиметров может оказаться достаточным, чтобы вода выбралась за границы лужи, и стремительный ручеек потек бы к новым просторам…

Я снова выдернул себя из задумчивости, и Наоки рассмеялась.

- Я всё, додумал что хотел, всё:)

- Еще хочешь про кровать?

- Кровать! Конечно.

Я потянул её за собой – мне хотелось вернуться на поляну, хотелось завалиться в траве где-нибудь рядом с этими пацанами и девочками, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

- Кровать… это место, предназначенное для сна, представляющее собой платформу, водруженную на ножки…

- Кроватей без ножек не бывает? – Перебила она.

- Бывает… значит это… ну ладно, сдаюсь, - рассмеялся я, - сейчас лень. Понятно, что всякое определение вынуждено проводить где-то границы, и за этими границами останется некоторое количество предметов, которые на самом деле мы все равно называем кроватями, это ведь неизбежно. В целом я понял твою мысль. Это в самом деле развивает ум человека.

- Причем это происходит именно в игре, ты получаешь удовольствие, ты живешь, тебе даже в голову может не прийти сказать, что у тебя «был урок»! И у нас просто сотни разных вариантов игр такого рода, и ты можешь тоже зайти в сетку расписания и присоединиться к какой-то игре, или создать свою. Мы любим и соревновательность, у нас есть свои высшие лиги, и рейтинги и все такое, хотя это и чревато понятно чем – честолюбием, ажиотажем, болезненным азартом, паразитическими негативными эмоциями, и вытекающей из всего этого опасностью возникновения отчуждения, ревности, враждебности… Поэтому каждый, кто хочет участвовать в какой-то лиге, сначала проходит специальный курс по технике безопасности – так же, как тебе необходимо пройти спецкурс обучения, если ты хочешь заниматься дайвингом.

Я слушал её, вставлял какие-то вопросы и комментарии, но мысленно постепенно и неотвратимо утекал – даже не к ножкам и попкам [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], а к тому, с чего все началось. К проклятой серой стене, отнявшей у меня любимую девочку. Сейчас у меня появился мелкий фронт работ – я обнаружил в себе стеснительность и ханжество. Много его там было или мало, трудно сказать. Но оно было. Зная о том, что могу сейчас подойти [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] зная, что это здесь всеми воспринимается как нечто естественное, я тем не менее не делал этого, и именно из-за неловкости. Устранить эту неловкость – значило бы получить небольшое пополнение фоновой энергии. Вдруг это приведет меня к чему-то новому? Вдруг ручеек осознания прорвется к новой идее, которая натолкнет меня на что-то дальше? Откладывать это было никак невозможно, так что я в конце концов снова положил пальцы на губы Наоки, остановив её, потом снова привлек к себе, и поцеловал её пухлые губки.

- Я сейчас занят, Наоки. Я кое-что нашел, и мне надо туда сунуться. Мелочь, но… сейчас для меня важны и мелочи. Ты мне очень помогла, ну и вообще, мне с тобой очень приятно. Ты ужасно клевая девчонка.

Пока я говорил ей это, она смотрела на меня, взгляд её был серьезным, и это было приятно – прекрасный пример искренней и неиспорченной реакции человека. Ей важно, что я говорю, ей нравится слышать это от меня, и она просто стоит и просто меня слушает – без ужимок, без оправданий и вежливо-подбадривающих улыбок, без поддакиваний. И больше всего мне сейчас хотелось оказаться на её уровне и не свалиться в сентиментальную хуету, поэтому когда я сказал всё, что хотел, то просто развернулся и ушел.


Стать частью фольклора – штука обоюдоострая. Конечно, с одной стороны оно круто, а с другой всё-таки хочется быть для людей самим собой, живым человеком, со своими качествами, со своей личной историей, в то время как, будучи персонажем фольклора, ты вынужденно получаешь вторую жизнь, жизнь в представлениях людей именно как персонаж, и у этого персонажа начинается вторая жизнь, которая иногда частично, а иногда даже полностью вытесняет жизнь реальную. Примеров такого рода полно. Василий Иванович Чапаев – вполне себе историческое лицо, известное каждому русскоязычному человеку. Но попробуй найти хоть одного из них, кто знает о хотя бы одном реальном факте жизни этого человека? Не найдешь, можешь не пытаться. Настоящая его жизнь исчезла и осталась лишь в учебниках по истории. Фальшивый, фольклорный Чапаев занял место настоящего человека и полностью, фактически, уничтожил память о нем, может оно и к лучшему… Ну это крайний вариант, конечно, но возьмем например Эйнштейна, так ведь та же ситуация. Реального Эйнштейна – сложного, умнейшего человека, давно вытеснила какая-то комическая фигура, мульт, причем парадоксально, что такая судьба ожидает чаще всего именно тех, кто слишком сильно выделился из общей массы – своим талантом, или своим положением, и, выделившись, застыл в статичном виде. Чапаев застыл, потому что личности у него по сути не было. Эйнштейн застыл, потому что удалился в Принстон и сидел там двадцать или тридцать лет, как мышка, разрабатывая общую теорию относительности. А вот Черчилль не застыл, и после окончания второй мировой не только засел за свой великий шеститомник, но еще и возглавил, фактически, холодную войну против советского монстра, поэтому и в мульт он не выродился, а остался для нас человеком. Так что вывод прост – если хочешь оставаться в памяти людей реальным человеком, если хочешь, чтобы люди учились чему-то от тебя и после того, как ты сошел со сцены тем или иным образом, надо постараться не позволить мульту оттеснить тебя в сторону, надо не уступать ему дороги, садясь в кресло-качалку и начиная вышивать крестиком. Оставаться яркой личностью покуда это возможно, до последнего момента, до последнего напряжения сил – вот путь не только к тому, чтобы взять от жизни всё, что только возможно, но и чтобы дать как можно больше тем, кто будет жить и после тебя. И хотя «после меня» мне, вроде как, будет уже все равно, так как меня и не будет, но тем не менее сейчас мне приятно думать о том, что симпатичные люди смогут что-то почерпнуть у меня и тогда, когда меня уже не будет.

Смерть… смерть, это великая тайна жизни. К ней даже подступиться непонятно как, и вот сейчас меня это неожиданно коснулось самым прямым образом. Клэр не умерла, но… сильно ли ее состояние отличается от смерти? Я и не знаю. Лично для меня – не сильно, а для нее? Есть ли вообще сейчас что-то, что можно назвать «ею»?

Снова вспомнилось ужасно неприятное состояние деперсонализации, возникающее при сверхглубоких погружениях на сжатом воздухе. Что если сейчас она непрерывно находится в чем-то таком, не будучи в силах собрать себя, идентифицировать, вернуться? Это мучительное состояние… остается надеяться, что все не так хуево, и продолжать делать что-то.

Мои мысли носились туда, сюда, хаотически перебегая между вопросом о том, что такое смерть и какая она может быть для разных людей, и что есть после смерти и есть ли вообще, и как можно было бы подобраться к этой теме, а потом я возвращался мысленно к Ксане, к Наоки, и всё это происходило в то самое время, когда я, вовсе не желая того на самом деле, неотвратимо вползал в местный фольклор, расхаживая везде, куда заводили ноги, доставая свой хуй и спрашивая, нет ли желающих поиграться с ним или дать поиграться со своим, вызывая то смех, то интерес, то безразличие, и какой бы реакцией меня ни встречали, каждая вызывала во мне какие-то тягостные, болезненные позывы. Еще пару часов назад я говорил себе, что нашел «важную мелочь», но мелочь оказалась размером со слона… Просто прийти в библиотеку и продемонстрировать свой хуй… прийти в ресторан, подойти к столику, за которым жрет пара взрослых [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], узнавая, нет ли у них желания пососать его… сначала возникал самый обычный страх всеобщей ненависти, и это было понятно. Переломить то, с чем сжился за тридцать лет, совсем непросто. Но спустя час я уже довольно отчетливо понял не только рассудочно (рассудочно-то было понятно и раньше), но и на практическом опыте, что ни ненависти, ни осуждения, ни высокомерных взглядов или снисходительных улыбочек – ничего этого нет и не будет, а все равно каждый раз приходилось преодолевать себя, и каждый раз словно оставалась какая-то царапина в виде всплеска тревожности, всплеска ожидания чего-то агрессивного. Царапины эти возникали еще и потому, что их удивление я поначалу принимал за завуалированное негативное отношение, но потом, догадавшись поговорить об этом с несколькими людьми, я понял, что они именно удивлены, и не более того. Они-то живут тут, годами, десятилетиями, а некоторые и родились здесь или живут с младенческих лет, и для них норма – именно то, что они видят вокруг себя в этом уникальном социальном микроклимате, и, выезжая за пределы острова, они просто отдают себе отчет в том, что попали в своего рода зоопарк, психушку, в которой ради собственной безопасности необходимо соблюдать определенные правила – так им это должно казаться, скорее всего, так это кажется и мне, когда я оказываюсь в странах типа Пакистана или России. И у них попросту нет стимула ходить и болтать везде своим хуем, у них нет сексуальной озабоченности, для них хуй – это просто хуй. Если рядом с тобой поселится человек, которого тридцать лет заставляли жестоко голодать, то его повадки будут сильно удивлять, и даже порой вызывать смех. Да, смех, и в этом смехе нет ничего святотатственного и кощунственного. Нет никакого кощунства или жестокости или неуважения в том, что ты смеешься над смешным, даже если это смешное само по себе появилось на свет как последствие жестокого насилия. Нет ничего тупее пиетета к страданиям. Страдания необходимо устранять, вот и все. Устранять и в материальном смысле, то есть своими руками, своей головой меняя свою жизнь так, чтобы из нее исчезли источники страданий, и в смысле психическом, устраняя жалость к себе, ненависть, зависть, депрессию – все те уродливые наросты психики, которые формируются в слабом, насилуемом человеке, и которые он впоследствии идентифицирует с «собою» и начинает бережно охранять. И если я увижу, как человек тащит бутерброд в свою комнату, пряча его ото всех, и закапывает его под подушку, зыркая и оглядываясь, я не буду «беречь его чувства» - я буду смеяться, если это покажется смешным, и предложу ему прекратить эту хуету, переработать и выкинуть на помойку то, что заставляет его до сих пор вести себя как побитое и униженное животное. Вот и они смеются надо мной, который носится тут со своим хуем – даже не столько надо мной, сколько над ситуацией, и нет в этих улыбках ничего, кроме улыбок, никакого заднего обидного содержания, никаких завуалированных намеков.

В ресторане [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Были ли среди сидящих рядом взрослых ее родители? Хуй знает, может и были, может не были. Суть в том, что это никого не заинтересовало. Я стоял, как на электрическом стуле – вопреки здравому смыслу - просто потому, что во мне сформировался рефлекс, рефлекс самосохранения. В самом по себе этом рефлексе нет ничего плохого. Неудобно лишь то, что он работает помимо моей воли, а мне теперь было нужно сделать рефлекс умным – он должен пробуждаться, когда я покидаю остров, и он должен исчезать, когда я возвращаюсь сюда, и на самом деле, в этом нет ничего сложного – просто вопрос тренировки. Я стоял у всех на виду, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. И в моей памяти всплыл эпизод из моей юношеской ещё жизни, когда впервые в жизни я покинул ебаную родину и поехал в Германию, тогда еще социалистическую. Мы пришли на вокзал, чтобы сесть на поезд Берлин-Ляйпциг. Пришли, по советской привычке, заранее, ведь мало ли что… вдруг твои места будут кем-то заняты, а проводнику будет на это похуй… обычно преимущество тут имеет тот, кто сел первый. Заграница тогда пугала своей тотальной неизвестностью, своим глубинным отличием. И даже восхищая, она продолжала пугать меня, советского подростка с основательно промытыми мозгами. Мы пошли в зал ожидания, уселись на скамейке и принялись пялиться вокруг, как вдруг сидевшая рядом маленькая девочка вдруг сползла со своего стула и легла на пол! Она просто лежала на животе на полу вокзала, болтая ножками и что-то там про себя бормоча. Это был для меня шок. Но еще большим шоком было то, что ее родители, бросив на неё короткий взгляд, больше не обращали на нее никакого внимания! Можно только представить, какая паника, какие вопли начались бы, случись это с советским ребенком на советском вокзале! И я тогда смотрел на тех родителей примерно с теми же чувствами, с какими сейчас смотрю [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

А вот Эйнштейн бы не одобрил… Ну, Чапаев так вообще просто снес бы голову шашкой,… так что прогресс есть и во внешнем мире… Эйнштейн, значит. Альберт, твою мать, Эйнштейн…

Я [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] получил еще один повод восхититься психическому здоровью местных детей. Она просто посмотрела на меня, приподняв бровь, словно спрашивая, ухожу ли я или просто хочу чего-то другого, и на ее лице не было ни разочарования, ни обиды – просто вопрос. Просто она хотела понимать, что хочу я и сопоставить это с тем, чего хочет она. В свои семь лет она относилась к свободе других обитателей острова с неменьшим вниманием, чем к своей собственной, не пытаясь манипулировать мною ни с помощью обиды, ни стервозными проявлениями, ни как-то иначе. Для нее это наше равноправие желаний в совместной игре естественно в той же мере, в какой для людей с большой земли естественно не убивать, хватать и бежать, а заработать денег и купить… ну или попросить.

- Эйнштейн, понимаешь? – глядя на нее не с самым умным выражением лица, произнес я. – Мне нужен Эйнштейн…

- Тебе нравится, как сосет Эйнштейн? – Деловито поинтересовалась она. – Я его не знаю, а кто он?

- Он это… Альберт…

- А…, - девочка рассмеялась, и до меня дошло, что она прекрасно знает, кто такой Альберт Эйнштейн, и еще до меня дошло, что мне нужно вытравить из себя снобизм по отношению к этим малолеткам. Во-первых, совершенно не исключено, что теорию относительности она понимает не хуже меня, а почему нет? Учитывая, как много внимания здесь уделяется тому, чтобы человек именно глубоко разобрался в вопросе…

- Иди сюда… - [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Главное, чтобы эта привычка оставалась только здесь, на острове, и не полетела вместе со мной, когда я отсюда буду улетать:)

Мне надо было поговорить с кем-то, и почему тогда не с ней? [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

- Временные интервалы между событиями, которые происходят в одном месте движущегося объекта, - начал я, и девочка [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] изумленно воззрилась на меня. – [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] я просто так, вслух поговорю, ладно?

- Без вопросов, - отрезала она [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]

- … так вот эти интервалы времени с нашей точки зрения будут длиннее, чем с точки зрения тех, кто сидит там и движется. Это понятно. Если рассмотреть предельный случай, и объект разгонится почти до скорости света, то время в нем, с нашей точки зрения, почти совершенно остановится.

- Правильно, - неожиданно подтвердила она и снова занялась хуем.

- Но что будет, если скорость объекта будет превышать скорость света?

- Это невозможно, - авторитетно заявила девочка, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], видимо для того, чтобы я пришел в себя и перестал нести чушь.

- Это невозможно, конечно. Но если мы подставим в Лоренцевы уравнения скорость, большую скорости света, что будет?

Я, конечно, вполне доверял рассказам Наоки, но одно дело доверять, и совсем другое дело – увидеть самому, поэтому со стороны я, наверное, напоминал дикаря из племени Мумбо-Юмбо, увидевшему золотое ситечко, когда я увидел, как девочка задумалась, и губы ее стали немного шевелиться. Черт побери, она ведь в самом деле подставляла это в формулу!

- Получится ерунда! – снова заявила она спустя несколько секунд голосом Мюллера, выговаривающего своему адъютанту. – Время будет описываться комплексным числом, а этого быть не может.

Значит, что такое комплексные числа, она тоже знала… Похоже, мне надо почаще общаться с местными детьми…

- Да, ерунда, - согласился я. – Но вдруг у этой ерунды есть какое-то объяснение, применение? Ведь когда Лобачевский придумал свои пересекающиеся параллельные прямые, это тоже называли ерундой, а потом оказалось, что ерунда эта нашла себе отличное применение в физике. Может быть, нужно просто как-то по-особенному интерпретировать это комплексное число, имеющее отношение ко времени?

По лицу девочки было видно, что смысл моих слов был для нее вполне понятен. Хотя она и не могла предложить ничего на эту тему, но смысл произносимого мною понимала. Ну, тем приятнее будет поговорить с ней, пусть даже в виде монолога, потому что ее интерес к комплексным числам на данный момент был, видимо, исчерпан, [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…].

- Что представляет собою эта стена… в любом случае, ее природа тесным образом связана со временем, с какими-то эффектами, связанными со временем в том его понимании, которое от нас пока что сокрыто. Какая материальная, физическая подоплека лежит в путешествиях в глубоком воспоминании, это мне неизвестно, но какая-то лежит, и определенно мы тут имеем дело с каким-то феноменом, имеющим прямое отношение к природе времени, к тем его аспектам, о которых я сейчас ничего сказать не в состоянии. Какая-нибудь струна, представляющая собою складку в пространстве-времени? Неважно, я не физик. Важно, что время ко всему этому имеет самое непосредственное отношение… Дальше… Во сне я могу мгновенно переместиться с земли на солнце, на то он и сон. Двигаться я буду, таким образом, быстрее скорости света. Конечно, на самом деле тут нет никакого движения… ну… ну допустим, что нет тут никакого движения. Во всяком случае – никакого движения в том смысле, в каком мы понимаем движение… черт… но двигаться я, тем не менее, могу. В глубоком воспоминании, как и в осознанных сновидениях, мы… да, так очень приятно, очень клево… мы тренируемся фиксировать внимание, тренируемся воспринимать мир таким, каким мы его видим тут, и он таким и становится. Хорошо… мы создаем целостную картинку и при этом мир как бы воссоздается в своей полноте, на первый взгляд почти ничем не отличимый от мира в бодрствовании – те же эмоции, те же ощущения… поэтому мы и можем «вести себя» в глубоком воспоминании, что бы это ни означало на физическом плане. Но как и в обычном сне, как и в осознанном сновидении, в глубоком воспоминании я могу начать двигаться со скоростью, большей чем скорость света! Так это будет восприниматься в том мире, в котором собирается мое осознание. И в таком случае, время в серой стене, которая в силу принципа относительности станет объектом, который сам движется относительно меня со сверхсветовой скоростью, станет мнимой величиной! И, черт возьми, я понятия не имею, что мне это даст, но ведь есть шанс, что это что-то даст, что-то изменит, приведет к каким-то эффектам внутри глубокого воспоминания, внутри стены? К эффектам, которые могут хоть что-то изменить в этом унылом факте её принципиальной непроходимости?

[… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…], ускакала обратно, и сделала это очень вовремя, так как в противном случае ей пришлось бы выслушивать очередную порцию эмоциональной чепухи.

Чтобы набрать скорость выше скорости света в осознанном сновидении, нет никакой необходимости разгоняться или садиться в ракету – это же сновидение. Фактически, я могу прямо с места прыгнуть в стену с такой скоростью! Это… это могло бы объяснить, почему Клэр просто подошла к стене, завернув за угол, и исчезла. Она просто прыгнула в стену со «сверхсветовой» скоростью! Ебаный в рот, это же так очевидно! Ведь она с Тэу исследовала упругость серых стен!! И я же сам читал недавно их отчеты, как они прыгали в стену и изучали ее упругие свойства, так что идея, которая пришла в голову к Клэр, была чудовищно проста и естественна – не просто прыгнуть, как мы учились это делать в осознанных сновидениях – копируя поведение, свойственное реальному миру, а прыгнуть мгновенно, с предельной скоростью. Я не знаю, рассуждала ли она так же, как я, или эта идея возникла у нее спонтанно, да это и неважно, а важно то, что сейчас у меня не было никаких сомнений в том, что я знаю ответ на первый вопрос – как она прошла через стену. И глубоко наплевать мне сейчас и на физическую природу стены, и на то, насколько адекватны или неадекватны мои рассуждения про «сверхсветовую скорость» в глубоком воспоминании. Если даже это ничего не значащие и произвольные умопостроения, за которыми не скрывается ничего ценного, ничего, относящегося к реальной природе вещей, то и это пофиг. Главное, что я понял, что сделала Клэр! Я понял, как преодолевать ебаные стены!

Испытывая разрывающее волнение, я вскочил, засунул хуй в шорты и выбежал на улицу. Мне срочно был нужен хоть кто-нибудь – Тэу или Маша или кто угодно, кто занимается глубокими воспоминаниями. Мне хотелось рассказать им всё, поделиться охуенным открытием, и я, как гончая, помчался зачем-то в офис, потом остановился и понял, что выгляжу как полный псих. Надо успокоиться. Чуть ли не в буквальном смысле этого слова взяв себя в руки, я прикочевал к первому попавшемуся дереву и привалился к нему, удобно примостившись между вспученными, вылезшими из земли могучими, коричневыми бугристыми корнями, вспомнив, что вообще-то у меня есть такая штука, как телефон. Я, все ещё притормаживая и осаживая себя, протянул руку, расстегнул молнию на кармане и достал оттуда вожделенный продукт технической революции, двигаясь с каждой секундой всё медленнее и медленнее, так что к тому моменту, когда мой палец наконец встал на кнопку вызова Маши, я окончательно замер. В полной неподвижности я просидел так несколько минут. Время словно замерло в полном несоответствии с теорией относительности, как специальной, так и общей, и я так и сидел с пальцем, прикасающимся к кнопке, со взглядом, направленным в никуда, и с бессмысленно крутящейся в голове фразой «неинерциальные системы отсчета», которая затем превратилась в «неинтересные системы отчета», а потом и вовсе в «надо ли отчитываться». Наконец, медленно, как с чеки гранаты, я убрал с кнопки палец, закрыл телефон и сунул его обратно в карман, методично застегнув за ним молнию, словно подчеркивая кому-то окончательность решения. Всё так же медленно я встал, отряхнул от листьев и комочков земли попу, и зачем-то приложил ладонь к коре дерева, и вдруг легкое содрогание пробежало по телу, какое иногда случается при высокой температуре – тело неожиданно отозвалось на это прикосновение, и снова набежала, откуда-то из глубинных структур несформированных восприятий, приливная волна этих странных переживаний! Намного слабее, чем от людей, но тем не менее заметно, очень даже заметно, и ещё они чем-то отличались от тех, что возникали раньше. Вот это уже хорошо. Вот это уже просто замечательно… Ведь если состояния, возникающие как реакция на людей, и те, что появляются при соприкосновении с деревьями, отличаются, то это автоматически означает, что различение уже свершилось, иначе как бы я заметил разницу? А значит, это различение можно развивать, упрочнять, и можно выявлять различия уже в явном виде, описывать их, а различение состояний самым прямым путем ведёт к возможности их детального анализа, к выявлению в них элементарных составляющих, а это – к их усилению, освоению, овладению, управлению ими. К тому, что они начнут, в свою очередь, дальше влиять на мое тело, на другие мои переживания, и закрутится маховик… так что и тут появился просвет!

Я убрал ладонь и соединил руки за спиной, затем снова медленно подвел ладонь и положил её на ствол. Было немного страшно, как и всегда при обнаружении чего-то нового – вдруг ничего не будет? Вдруг этот опыт окажется единичным, неповторяемым, как бывало не раз? Бывало, да… но не в этот раз! Есть, есть снова то же самое. Неужели мое тело способно… способно на что?… как это назвать?… способно реагировать таким образом не только на людей, но и на деревья? Может и на животных? Может и на скалы и ручьи?? Охуенно, охуенно… это а-ху-енно… это необходимо исследовать, это ведь, черт возьми, новый этап в моей эволюции! Если все в самом деле так, как сейчас это представляется моему слегка окосевшему от неожиданно привалившего открытия уму, то это означает… да, именно это оно и означает - второй значительный этап в эволюции, так как первым, несомненно, было появление кристалла и связанных с этим переживаний. Тут ведь столько всего может открыться! Блять… блять-блять-блять… тут может СТОЛЬКО всего открыться… второй этап эволюции… второй.

Чем больше я произносил это, тем более четкой становилась уверенность, что так оно и есть – это второй этап эволюции. И тем интенсивнее и шире становились и восторг, и торжество, переливающиеся через край.

Снова возникло желание связаться с Эмили и напрыгнуть на неё, попросту потребовать, чтобы она притащила информатора, прямо взяла его за хуй и потребовала, чтобы он приперся сюда и помогал мне, это же будет так классно – и мне, имея такого консультанта, и ему – смотреть, как люди делают открытия, как движется эволюция человека.

- Я буду это исследовать, - вслух произнес я, и пошел медленным упругим шагом к велику, стоявшему у офиса, где я его оставил.

Здесь можно было пользоваться любым свободным общественным великом, а можно промаркировать свой специальной меткой, чтобы никто его не брал. Это удобно, если ты отрегулировал его под себя.

Пока я тихо так катился себе в сторону спуска в ущелье, в голове, практически сами собой, возникали разные идеи предстоящих экспериментов. Я совершенно хладнокровно (успевая попутно даже испытать восхищение от этого) наблюдал за их появлением и аккуратно «складировал», словно на полочку в голове, с тем, чтобы, приехав в логово, записать и еще раз не спеша обдумать, валяясь на веранде под нависающими ветками старого бука (я не компьютер имею в виду, если что…). Возможно, что такое тихое, уютное спокойствие, столь контрастирующее с первоначальным возбуждением, было во мне от того, что сейчас уже не стоял вопрос о том - чем я займусь в первую очередь в ближайшие дни – ещё до того, как приступлю ко всестороннему исследованию своего охуенного, будоражащего воображение второго эволюционного шага.


Глава 19.


- Мы найдем его, Макс! Если он еще жив, мы его найдем, это же… ну в этом нет ничего сложного! Это же не «сны», это именно воспоминания.

Тэу возбужденно ходил из угла в угол, то останавливаясь, чтобы заглянуть мне в глаза или сформулировать что-то, то снова продолжая тыкаться по углам.

Приехав в свое логово, я поставил велик с внешней стороны веранды, и в этот миг оттуда на меня прыгнуло что-то плотное, что в наступающих сумерках я не успел отчетливо рассмотреть. Инстинкты сработали, и спустя несколько секунд моя правая рука проскользнула под нащупанный мною подбородок, а левая легла на затылок нападавшего, так что игра была сыграна, и я почувствовал похлопывание по своему бедру. Выпустив его из захвата, я на всякий случай отошел на шаг в сторону, и только теперь разглядел, что это и был Тэу.

- Чингачгук? – Спросил я, посмеиваясь. – Привет тебе, большая нога, на тропе раскуривания бамбука.

- Ловкий ты, блин, - с сожалением пробормотал он, стискивая свою шею так, словно собираясь придушить самого себя.

- Все нормально?

- Нормально…

- Что привело Большую Ногу в мой фигвам?

- Скорее «Большую Голову», Макс. Точнее, «Большой Ум»!

- О!.., - уважительно простонал я и, войдя в комнату, пошел включать чайник. – Умище, значит…

- Есть идея, понял? – Заговорщицким тоном произнес Тэу, встав на моем пути к сыру Philadelphia, и это была вторая его тактическая ошибка за сегодняшний вечер, и я снова устроил ему мягкую посадку на пол.

Это возымело, наконец-то, должный эффект, и теперь он стал держаться на разумном расстоянии. Его голос вкрадчиво влез в моё ухо только тогда, когда я, с чашкой чая в одной руке и бутером с сыром в другой, примостился в кресле.

- Мы найдем мальчика под деревом, понял? – Сдерживая возбуждение проговорил он. – Мы найдем его и расспросим.

- Мальчик под деревом?? – Я посмотрел на него, изображая сочувствие. – Я слишком сильно передавил тебе сонную артерию? Ты обожрался котлетами?

- Я не ем котлеты, я их не люблю. Мы найдем его, ведь в этом нет ничего сложного. Мы не делали ничего подобного раньше просто потому, что это было незачем, в этом никто не видел никакого смысла, и потом мы больше занимаемся глубокими и очень глубокими воспоминаниями, а фридайвингом занимаются только ребята из группы Фрица, и насколько я понимаю, им это тоже незачем, потому что у них как раз все наоборот – если мы уходим слишком глубоко, чтобы искать кого-то в живых, то они ныряют совсем мелко, на несколько минут, на час, и соответственно перед ними тоже просто не могла возникнуть такая задача.

- Фридайвинг… это ты имеешь в виду эксперименты Фрица с изменением хода истории – истории, которая еще не успела по сути стать историей?

- Вот именно.

- Я никогда не расспрашивал их о том, что именно они делают, что получается, что нет, и как… и зря, ведь это интересно…

- Конечно это очень интересно, Макс. Это на самом деле пиздец как интересно. Фриц – тот еще фрукт, а вот Йост… он мог бы многое рассказать, он парень открытый.

- Голландец?

- Нидерландец. Может он и голландец, я не знаю, можешь спросить… но насколько я помню, его родители родом из Зеландии, а сам он родился тут, на острове.

- Ну… я это и имел в виду, Тэу… нидерландец значит. Островитянин-нидерландец Йост. Хорошо, я у него поспрашиваю. Надеюсь, он общается не в стиле machtspolitiek, как это любит Фриц.

- Фриц?? Ben je mal? Фриц – добродушнейший человек, просто у него есть свои особенности.

- Я это и имел в виду, Тэу, - с улыбкой повторил я, - in grove trekken, разумеется… и что там с фридайвингом?

- Да я не об этом, я о мальчике.

- Ну… я люблю симпатичных мальчиков, но ведь ты предлагаешь заняться фридайвингом? Разве это не значит, что мы должны взять за жабры Йоста и хорошенько его расспросить?

- Я не предлагаю заниматься фридайвингом, ты что, сыром отравился? Я предлагаю найти мальчика. Раньше этого никто не делал, а мы сделаем и поспрашиваем его.

- А в чем, собственно, такой большой интерес фридайвинга? Нет, я понимаю, что ты про мальчика, понимаю, не лезь в бутылку… но что про фридайвинг?

- Ну как что? Это же суперстраховка. Теоретически, конечно… Это же нечто такое, что может вообще перевернуть новую страницу в истории человечества. Представь себе, как обогатилась бы, к примеру, наука, если бы Тьюрингу в свое время помешали совершить самоубийство?

- Это утка, Тэу. Может и удобная с точки зрения борьбы за права сексуальных меньшинств, но утка. Тьюринг погиб случайно во время эксперимента, отравившись парами цианида.

- Да?... ну ладно. Хорошо. Представь себе тогда, как…

- …как обогатилась бы наука, если бы кто-то притормозил машину с Ландау тем скользким зимним вечером, - помог ему я.

- Вот именно. А ещё мы можем представить другое… - он замолчал и как-то странно на меня посмотрел.

- Ты о Клэр? Нет, я спрашивал Фрица про Клэр. Они могут вернуться в недавнее прошлое реальной истории и изменить его, но не могут вернуться в прошлое, чтобы изменить что-то в чьем-то глубоком воспоминании, ведь наше проникновение в глубокие воспоминания потому и возможны, что не меняют хода истории. Их как бы нет. Мы появляемся там, и наши следы стираются, их нет, они словно не запечатлеваются в исторической ткани, чем бы она ни была. Когда я прихожу в то место в то время, там ведь нет Клэр, и я не могу ее остановить.

- Это я понимаю, но я не об этом… ладно, это не так важно. Итак, ты согласен поискать мальчика?

Я сморщился, потому что совсем не этим мне хотелось заниматься в ближайшее время. Что это нам может дать? Ну, допустим, мы его найдем, и что? Я спрошу его, что он помнит из далекого детства. Сейчас ему около девяноста, если он вообще жив, ну и прошамкает он что-то про то, что жил когда-то там-то и там-то, да, сидел под деревом, ничего больше не помнит…, ерунду какую-нибудь начнет вешать на уши… и на хрена это все надо?

Я все это изложил Тэу без околичностей и предложил ему самому слушать старческие бредни, раз ему это надо. Но похоже, что и ему была ясна бесперспективность затеи, которая, выходит, имела скорее терапевтический эффект – когда не знаешь, что делать, то делая хоть что-то, немного успокаиваешься. Хреново, что Тэу перешел к психотерапии…

- Я в психотерапии не нуждаюсь, - продолжал я. - Либо я делаю что-то осмысленное, либо ничего. Так что к черту старика, тем более, что мне будет малоприятно увидеть, во что превратился пупсовый пацан, кончающий мне в руку и замирающий от взрыва наслаждения с затуманенными голубыми глазками. К сожалению, информатор, насколько я понял, появляться не намерен, поэтому…

- К сожалению? Может и не к сожалению?

Я задумался. Интерпретировать нежелание информатора влезать в эту историю я как-то не додумался, а между тем тут было о чем подумать.

- Если спасти Клэр было бы невозможно для меня, но доступно для него, - начал я спустя минуту раздумий, - то наверное, он бы появился. Если он уже продемонстрировал свой интерес к нашей компании, то значит заинтересован в результате хотя бы в небольшой мере. Если спасти Клэр невозможно никому, то… я думаю, что и тогда он бы дал это знать, ну просто чтобы не плодить ненужных надежд и не привязывать нас к бесперспективной задаче, если только…

- Если только не куча других вариантов, - уныло закончил Тэу. Если он не считает, что ты получишь полезный опыт, даже если конечный результат будет заведомо негативным. Если он вообще знает, что происходит. Если он сейчас вообще хочет воспринимать информацию от нашей группы, если, если…

Глядя на то, как Тэу становится все более мрачным, я начинал чувствовать себя все большей свиньей, умалчивая о своей идее. В конце концов человек, с которым у Клэр были… ну то есть «есть», а не «были»… близкие отношения, вообще-то заслуживает того, чтобы получить надежду. И потом, я ведь еще совершенно не обдумывал вопросы страховки. Просто так возлечь рядом с Клэр в таком же состоянии как она… это не выход, а полная жопа. Но с другой стороны, а как Тэу сможет мне хоть в чем-то помочь? А с третьей стороны, вдруг его голова что-то родит?

Меня бросало то в одну, то в другую крайность, и в подобных ситуациях у меня уже была выработана привычка не принимать никаких решений, если время позволяет. Вопросу надо дать отстояться. Время, в общем-то, позволяло, и несколько часов или даже несколько дней вряд ли что-то тут могли бы решить. Чисто физиологически состояние Клэр было идеальным.

Подняв взгляд на Тэу, я вдруг обнаружил, что он внимательно всматривается в мое лицо. Слишком внимательно, чтобы это был просто интерес к моим мыслям.

- Макс?

Я неопределенно развел руками, и напрасно – сейчас каждый мой жест выдавал фальшь.

- Макс, я… не дурак. Я умею делать выводы.

- Ну…

- Ты вряд ли принимаешь меня за пиздобола или неврастеника.

- Нет, не принимаю…

- Отсюда следует простой вывод: если тебя не увлекла идея найти мальчика, как она увлекла меня, то это произошло не потому, что ты человек действия, а я – пиздобол.

- Не потому.

- Это произошло потому, что есть что-то более серьезное, за что ты хочешь уцепиться. Точнее, за что ты можешь уцепиться, иначе ты не стал бы так категорически отметать призрачные шансы. Призрачное отметают, когда имеют в руках…

- Я понял ход твоей мысли.

- И всё?

- Что и всё?

Я тянул время, пытаясь завязать разговор из серии «я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду», но смысла в этом было немного.

- Понял и всё?

- Не совсем. Я думаю.

- Я вижу, что думаешь. Не мог бы ты подумать вслух? Это ведь меня… касается, Макс.

Я и сам понимал, что его это «касается», и в конце концов, какого черта…

Как и следовало ожидать, Тэу всё понял буквально с полуслова, но вопреки моим ожиданиям, помрачнел еще больше.

- Дерьмо… - наконец произнес он, и я не нашелся, чем ему возразить. – Первостатейное дерьмо, Макс. Ладно, я на тебя не обижаюсь… теперь… Я бы и сам сто раз подумал, прежде чем рассказать о своей идее. Это ведь… вот что теперь нам делать? Сунуться и стать овощем? Не сунуться и бросить её?

- Ну, во-первых, «не сунуться», это не означает «бросить», потому что может найдутся и другие подходы, может она и сама выберется, то есть нас никто не заставляет мчаться сломя голову.

- Клэр осталась на той стороне, - медленно произнес Тэу, сцепив пальцы рук, словно притормаживая, успокаивая свои мысли. - У этого есть причины. Причины могут быть двух типов… о! Об этом я раньше не думал!

Он замолчал, и я подавил в себе рефлекторный спазм желания подогнать его.

- Макс, причины могут быть двух типов. Первое – то, от чего мы всегда отталкивались – она не может вернуться. Но есть и второе – она не хочет. Понимаешь?

Он хмыкнул, встал и подошел к окну.

- Что, если она просто не хочет возвращаться?

- Это невозможно. Она не может не понимать, что мы тут окажемся в сложном положении и фактически сломаем ход текущей жизни. В таком случае ей целесообразно было вернуться, описать нам суть и, если есть желание, вернуться обратно.

- А если там возникло нечто, что требует экстраординарных мер? – Не сдавался он.

- Тэу, это несерьезно. Что может быть такого экстраординарного в Германии тридцатых годов прошлого века, чтобы…

Тэу как-то по-особенному медленно повернулся, и до меня дошло. Мы пялились друг на друга с минуту, и потом почти синхронно произнесли: «Фриц».

- Я кретин… - пробормотал Тэу. – Я всегда говорил о «девяносто лет назад», и никогда не формулировал конкретной даты. А ведь это сороковой год двадцатого века, Германия. Это Бавария, Макс. Бавария сорокового года двадцатого века. Окраина Мюнхена. Какой же я кретин…

- Фриц… - снова повторил я и сам отметил, что в моей интонации зазвучали угрожающие нотки. – Неужели это возможно? Тэу? Ты Фрица знаешь дольше и, видимо, лучше меня. Это возможно?

- Смотря что такое «это», - в раздражении бросил он и было хорошо заметно, что он с трудом сдерживает себя от какого-то эмоционального всплеска. – «Это», как ты выражаешься, может быть чем угодно. Это может быть совместным с Клэр экспериментом, это может быть невольным…

- Только не надо мне про «невольность», ладно? – Перебил я его. – Если Фриц что-то делает, он не делает это «невольно», незачем унижать его и выставлять дурачком несмышленым. И в любом случае он мог все рассказать нам. Почему не сказал?

- Макс, это всего лишь гипотеза…

- Согласен. Это гипотеза. И сейчас мы превратим ее в нечто большее.

Тэу с какой-то обреченностью наблюдал, как я подошел к интеркому и вызвал Фрица. Значит, понимал, что «гипотеза» уж слишком похожа на правду.


Я еще в прошлый приезд научил местных поваров готовить фаршированный перец, пельмени, борщ и голубцы. Почему-то ничего не вышло с сырниками, и я плюнул - вполне хватало блинчиков с грибами, яйцом и луком, так что сейчас я сначала сожрал один перец, а теперь пил чай с блинчиками. Тэу мрачно восседал в кресле и о чем-то напряженно раздумывал. Конечно, тут было о чем подумать, и не только ему, на самом деле, но я принципиально отказался плодить домыслы и просто ждал. Я мог бы пофантазировать насчет Фрица, но в отношении Маши я этого делать не хотел. Раз Фриц сказал, что он сейчас приедет вместе с Машей, значит я дождусь их сначала, потом я их выслушаю, и только потом буду думать. Именно в этой последовательности, а не в какой-то другой. Хотя, конечно, её участие во всем этом сразу вызвало какой-то неприятный… осадок, всплеск, но я отстранил это. Маше я доверяю, и не буду ничего обдумывать, пока не выслушаю ее – это вопрос принципа. Фрицу я тоже доверяю, но все-таки это не совсем то, что я испытываю к Маше. После того, как, выслушав мой прямой вопрос, если не сказать «прямые обвинения», Фриц коротко и обрывисто сказал, что сейчас приедет с Машей и повесил трубку, меня занимало только одно – почему она вводила меня в заблуждение? Мне не хотелось использовать слово «обманула», заведомо несущее в себе негативный оттенок, но и «введение в заблуждение» звучало ненамного лучше, так что я пошел пить чай с блинчиками. Блинчики были чертовски вкусными, но не настолько, чтобы воспрепятствовать моим мыслям кружиться вокруг этой темы. Наш разговор с Фрицем состоялся десять минут назад, значит приедет он еще минут через десять-двадцать, и Тэу может сидеть и пухнуть, конечно, если хочет, а я хочу себя чем-то занять.

Я включил монитор, подключился к школьной видео-библиотеке и выбрал первое попавшееся – лекцию по астрономии под названием «колонизация Вселенной». Так как мне хотелось на некоторое время заслать свои мозги подальше отсюда, то тема колонизации Вселенной отлично подходила. Судя по сопроводительному коду, лекция была для новичков. Сначала я автоматически «переводил» для себя это словосочетание как «лекция для детей», но после того, как поприсутствовал на нескольких занятиях, где девятилетние дети обращались с уравнениями Шрёдингера и n-бранами более ловко, чем я со своим блинчиком, я перестал это делать. Так что «для новичков» – это как раз то, что надо, потому что ничего серьезного сейчас мои мозги не смогут переварить.

На мониторе какая-то пупса лет четырнадцати сидела на коврике и рассказывала, а вокруг нее, насколько можно было увидеть, сидели, лежали, стояли на ушах, тискались и, кажется, даже трахались человек двадцать, а может и больше судя по звукам, иногда долетающим до микрофона откуда-то с периферии.


- Интересно, что колонизация Вселенной всё-таки возможна - это просто вопрос техники, и всё. Конечно, это бесконечно неразрешимый «вопрос техники» при современных технологиях, но все-же... еще сто лет назад никто бы не поверил в телевизоры и марсоходы. Как только люди создадут двигатель, который сможет постепенно разгонять корабль до скоростей, близких к скорости света, колонизация Вселенной, ну чисто теоретически, станет возможной, и я, вылетев с нашего космодрома, через пару лет приземлюсь в соседней галактике, или долечу хоть до центра Вселенной, найду там клевую планету и буду сидеть там, как дура, потому что мне тут клево, и переселяться на край Вселенной мне совершенно ни к чему, и не уговаривайте:)

Пупса остановилась, задумалась о чем-то на несколько секунд, и продолжила.

- Это объясняется очень просто: если я разгонюсь до почти-световой скорости, то в соответствии с теорией относительности пространство передо мной сожмется (только для меня, а не для зрителей с Земли) и станет очень коротким, и мне потребуется пара лет, чтобы преодолеть его (несмотря на то, что для наблюдателя с Земли даже свет будет лететь туда миллионы или миллиарды лет). Именно этим эффектом объясняется то, что в космических лучах, прилетающих на Землю, мы обнаруживаем пи-мезоны и мю-мезоны, время жизни которых в наших лабораториях исчисляется ничтожными долями секунды, а их источники лежат в миллионах световых лет от нас. Они летят почти со скоростью света, поэтому с их точки зрения они пересекли миллионы световых лет за долю мгновения».

- Получается, что фотоны, которые всегда несутся с нашей сточки зрения со скоростью света, достигают любой части Вселенной за… э… за ноль секунд? – Вставила другая девочка.

- Они как бы и не «достигают». Так как они всегда имеют скорость, равную скорости света, то в их системе отсчета ни времени, ни протяженности не существует вообще. Фактически получается, что любой фотон всегда присутствует везде… что бы это ни значило:)

- Хорошая добавка! – Выкрикнул кто-то посреди общего смеха.

- Добавка необходимая, - невозмутимо продолжала «докладчица». – Если вы возьмете двух физиков и покажете им уравнения из квантовой механики, они кивнут, пожмут друг другу руки и легко найдут общий язык, болтая о чем-то своем. Квантовая механика – одна из самых обильно подтвержденных экспериментально теорий, ну просто потому, что на нее завязаны все современные технологии. Так что справедливость уравнений для всех очевидна. Но если мы теперь попросим этих же физиков поделиться своими интерпретациями этой формулы, то скорее всего начнется длинная и эмоциональная дискуссия, итогом которой вполне может быть и метание друг в друга блокнотов и карандашей:) Интерпретации у всех разные, и все они выглядят абсурдно для нашего здравого смысла, так что ряд физиков вообще предпочитает не ломать себе мозг и перестать вообще пытаться интерпретировать эти бесконечно странные вещи, фактически отказываясь тем самым от того, чтобы называться физиком.

- Хочу привести в пример вероятностный характер квантовых явлений, - вставил паренек лет десяти. – Одни считают, что законы квантовой физики имеют принципиально вероятностный характер, а другие – что мы просто мало знаем, и когда узнаем побольше, сможем точно прогнозировать.

- Не сможем мы точно прогнозировать, это ясно, мир не может быть детерминированным!...

- Философия не может влиять на физику!...

- Это не философия, это здравый смысл!...

- Наш здравый смысл и не должен и не может включать в себя то, что в принципе лежит за пределами наших чувств!...

- Это что – здравый смысл что ли, когда Бор, объясняя, почему электрон не падает на ядро, просто постулирует, что он и не должен ни излучать, ни падать, потому что есть якобы стационарные орбиты? Сидя со своим здравым смыслом он никогда бы не открыл бы этого…

- Здравый смысл состоит в том числе и в том чтобы отказываться от него, когда переходишь границы его приемлемости…

- И кто определяет эти границы?...


На мониторе начался небольшой срач, и я порадовался тому, что вся эта неразбериха не была вырезана из записи. Было прикольно слушать и смотреть на них, что совершенно не мешало восприятию лекции. Даже наоборот. Сухое изложение скорее бы утомило, а так, вольно или невольно, зритель и сам вовлекается в процесс обсуждения, даже если… нет, почему «даже если» - именно потому как раз, что обсуждение сваливается в дружеский эмоциональный срач. Хочется сразу быть там, хочется тут возразить, тут поддержать… и тут потискать…:)


Наконец шум затих, и ведущая снова взяла ход процесса в свои руки.

- Конечно, тут есть несколько прикольных моментов. Ну, во-первых, ракетостроителям придется попутно решить вопросы защиты меня и моего корабля от сверх-жесткого излучения, ведь в соответствии с эффектом Допплера даже мягкое реликтовое излучение, пронизывающее Вселенную, превратится в жестчайшую, сжигающую всё радиацию, ведь если я очень быстро лечу навстречу мягкому длинноволновому излучению, то его частота для меня начнет увеличиваться, и оно будет постепенно превращаться в высокочастотное жесткое излучение, так что и я, и мой корабль просто поджарятся, если что-то не придумать. Во-вторых, надо будет как-то суметь избегать встречных объектов, ведь даже ничтожная, микроскопическая пылинка, которая встретится мне на пути, на таких скоростях превратится в бронебойный снаряд, пронизывающий всё на своем пути, а мне не хочется превращаться в сито...

- Это кажется невозможным…

- Двести лет назад доставка сообщения из Америки в Европу за одну секунду считалась бы не просто невозможной, но автора такой идеи сдали бы в психушку…, - отрезала девчонка и продолжала. – Есть еще кое-что прикольное. Я-то прилечу в Туманность Андромеды за пару лет, а на Земле пройдет четыре миллиона! Ваще-то это немного неуютно - пропустить все самое интересное:). И кроме того, не успею я, оторвавшись от Земли, хорошенько позавтракать, как ко мне в окно кто-то постучится. Это и не удивительно, ведь если по моим часам прошло полчаса, то на Земле пройдут десятки тысяч лет, и за это время создадут космические корабли, намного более скоростные, чем мой. Отсюда ещё один прикол: совершенно необязательно делать мой корабль приспособленным к жизни. Можно не брать ни еды, ни воды, ни даже много воздуха. Какой в этом смысл? Все равно через десять минут или через полчаса меня догонит корабль, который будет намного более совершенным, и я просто к ним переберусь и полечу на нём.

- На том корабле тоже нет смысла ничего оборудовать, потому что и его через полчаса снова догонят, и ты переползешь уже туда, - вставил кто-то.

- А с ускорением? Что с ускорением?..

- С ускорением мы можем подсчитать. – Девочка откинулась назад, облокотившись на руки, и стала считать вслух. – Возьмем, для комфорта, ускорение, равное 1g. Лично я предпочитаю именно такое:) Хотя нет, нет! Давайте сделаем полтора! Тогда, тусуясь при таком ускорении свободного падения, я быстро накачаю свои мышцы! Итак, полтора. Это значит ускорение, равное пятнадцати метрам в секунду за секунду. То есть каждую секунду работающие двигатели будут увеличивать мою скорость на пятнадцать метров в секунду.

- Получается, изобретать надо не так уж много? – вставил кто-то из-за кадра. – Создать ускорение в полтора g может и самый обычный двигатель.

- Авотхуй:) Масса-то будет расти по мере увеличения скорости, и начиная с какого-то момента почти вся энергия, передаваемая от двигателя ракете, будет перекачиваться в массу ракеты, а не разгонять её… ну вот, значит за минуту скорость вырастет до девятисот метров в секунду, через час – до пятидесяти четырех километров в секунду, через сутки – примерно до… умножим на сто и разделим на четыре для простоты, значит через сутки – до полутора тысяч километров в секунду, и через двадцать дней мы имеем скорость, близкую к скорости света. Теоретически:)

- Слушай, - какой-то паренек, сидящий рядом с ней, вцепился в её руку, - если фотон фактически всегда есть везде, то это нельзя использовать в качестве средств коммуникации? Или нет… нельзя ли…

Из монитора раздались звуки открывающихся дверей и шагов – кто-то вошел в комнату, и сразу общее внимание переключилось на него. Потом настала тишина, какие-то невнятные голоса и неразборчивые слова, потом донеслось «срочно»… «я потом в записи посмотрю», потом снова что-то неразборчивое, и все засмеялись. Я решил налить вторую чашку чая, и, поскольку у них там и так возник перерыв, не стал искать на интерфейсе кнопку паузы, и тут камера и вовсе оказалась загорожена чьей-то спиной, и я уже почти отвернулся, как вдруг до меня дошло! Я резко обернулся обратно к монитору и увидел, как изображение спины окончательно сфокусировалось, и меня словно огрели по голове – я, не отрываясь, смотрел, как спина отодвинулась от камеры дальше, еще дальше, пока человек пробирался между сидящими на полу, и в конце концов стало окончательно ясно, что это спина Маши, и только теперь до меня дошло, что и голос за кадром не случайно показался мне знакомым – это был голос Фрица.

- Блять, это же не запись! – Проговорил я растерянно, и Тэу что-то там буркнул в ответ. – Это трансляция в реальном режиме времени! И Фриц забирает Машу, чтобы ехать сюда. Вот я идиот-то:)

Рассмеявшись, я выключил экран и поперся наливать вторую чашку чая. У меня было еще минут десять-пятнадцать до их приезда, и этого вполне хватит, чтобы выкинуть из головы колонизацию Вселенной, сожрать еще один блинчик и собраться с мыслями.


- Я, разумеется, не стану тебе говорить, что это моя затея и Маша тут не при чем, - едва войдя в дверь заявил Фриц. – А, Тэу… ну и хорошо, что ты тут тоже. – Маша тут очень даже «при чем», и если ты обижен на меня, то тебе придется разобраться с своих отношениях и с ней тоже.

- Я не обижен. Я просто хочу разобраться. Мне не нравится, что меня отодвинули в сторону… - я бросил взгляд на Машу, которая залезла на спинку дивана и разлеглась на ней, как пантера, - не потому, что это ущемляет мое чувство собственной важности, а потому, что это, возможно, лишает меня возможности более адекватно участвовать в процессе спасения Клэр. Кроме того, если у вас есть какая-то информация, которая могла бы пусть мои мысли по определенному руслу, то это еще и вопрос моей безопасности, потому что на данный момент мои мысли потекли следующим образом…

Я все-таки налил себе вторую чашку чая и сожрал вожделенный блинчик, рассказав свою идею уже второй раз за вечер.

- А мне и нечего добавить к этому, - дослушав меня до конца, воскликнул Фриц. – Идея прикольная, конечно, почему бы ее не проверить, но если результатом будет сам знаешь что, то что будем делать?

- Этого я не знаю. Я пока хочу узнать другое. То, что Клэр пересекла стену… это было ее собственной инициативой, или ты ее подтолкнул каким-то образом?

- Сказать, что я ее подтолкнул, было бы неверно, но я с ней обсуждал один вопрос… и она знала, что для меня это очень важно, и вполне вероятно, что ей особенно сильно хотелось получить результат и как-то удивить меня.

- Какой же вопрос был у тебя в Мюнхене в сороковом году? Ты что, решил переписать историю?

- Переписать историю? Я думаю, что это невозможно, Макс. Да мне и не надо было ее переписывать. Все, чего я хотел, это узнать кое-что. Это личное, и я не думаю, что тебе что-то даст, если я расскажу…

- Но Клэр…

- Клэр сделала глупость! – Отрезал он, повысив тон. – Придя в горы не следует терять голову и носиться, не глядя под ноги, так можно и в пропасть ебнуться.

- Но разве тот, кто привел человека в горы, не должен был рассказать ему о правилах безопасности?

- Разве тот, кто идет в горы, не должен сам интересоваться своей безопасностью, Макс?

- Разве тот, кто привел в горы человека, который по какой-то причине не выясняет правила безопасности, не должен напомнить ему об этом, если испытывает к нему симпатию?

- В своих аналогиях мы ушли слишком далеко, - недовольно произнес Фриц и плюхнулся на диван. – О какой безопасности ты говоришь… Клэр придумала, видимо, ту же самую идею, которую рассказал ты, и решила устроить нам всем сюрприз, и совершила глупость. Я думаю, она предполагала, что мы не одобрим бездумные прыжки туда-сюда, и захотим продумать эксперимент, продумать вопросы безопасности, поэтому и решила ускорить ход событий, вот и ускорила. И насколько я понимаю, ты тоже первым делом не ко мне пошел, когда до тебя дошло, что сделала Клэр, а тоже занялся какой-то партизанщиной вместе с Тэу, разве нет? Так чем ты лучше? Такой же болван. И если бы ты прыгнул вслед за ней, мы с Машей тоже были бы виноваты?

- Нет, вы не виноваты. Но… вот еще что мне кажется странным. Маша, ты выглядишь довольно спокойной, я бы сказал. Глядя на тебя можно предположить, что есть что-то, что тревожит тебя в этой истории с Клэр, но в целом ты выглядишь спокойной, и не похоже, чтобы ты воспринимала эту ситуацию как очень серьезную. Что такого знаешь ты, чего не знаю я?

- Я знаю то, что ничего не знаю. Это и делает меня спокойной. А ты, ничего не зная, думаешь, что что-то знаешь, и это начинает тебя мучить. Это неврастения в чистом виде, Макс.

- Не понимаю, о чем ты.

- Мы не знаем ничего, - так же спокойно продолжила она. – Мы не знаем, пересекла ли она стену, кстати… почему ты уверен, что она ее пересекла? Ну допустим, она впрыгнула в неё, а почему ты уверен, что она ее именно пересекла? Почему ты вообще думаешь, что за стеной есть область чистого пространства, а не просто равномерная серость, равномерное «ничто»? Ведь эта область совершенно закрыта от нас, мы так думаем и говорим, потому что это удобно, но говоря «закрыто» мы невольно подразумеваем, что там есть что-то, что от нас закрыто, а почему ты уверен, что там что-то есть? Если эта область принципиально закрыта от нас по причинам чисто физическим, чисто материальным… ну примерно так же, как от нас закрыта возможность позвонить во вчера, то может быть этой области попросту и не существует? Не существует линии связи «сегодня-вчера», и мы можем говорить, что она от нас закрыта и начнем воображать, что она в принципе-то есть… понимаешь?

- Понимаю.

- Кроме того, мы знаем, что время в осознанных сновидениях и в глубоких воспоминаниях течет совершенно не так, как тут, в бодрствовании. Ты можешь провести неделю там, а тут пройдет пять минут. Что нам известно о том, как ведет себя время внутри серой стены? Вдруг оно там точно так же, но замедлено? Тут проходит неделя, а там до тебя только доходит, что ты вляпался во что-то и пора назад? Я ничего не знаю об этом.

- Есть основания предполагать такую временную… хрень?

- Есть. Если бы ты внимательно читал наши отчеты по исследованию упругости стен, ты бы это увидел. Попытка внедриться в стену приводит к отбрасыванию тебя в прошлое. В прошлое воспоминания, конечно. При особенно хорошем усилии ты можешь в итоге оказаться у стены еще до того, как начал ее пинать.

- Интересно… да, я это упустил.

- Если она влетела туда глубоко…

- То?

- То откуда я знаю… что, если ее откинуло очень глубоко во времени внутри глубокого воспоминания?

- Если ее отбросило назад, - встрял Тэу, - то мы могли бы поискать ее следы в более ранних событиях в этом же месте.

- В насколько более ранних? Как туда попасть? Уверен ли ты, что искать надо именно в этом месте? – Фриц стал перечислять и демонстративно загибать пальцы. - Это все гадание на кофейной гуще. Кроме того, ее могло не отбросить, а она могла там каким-то образом застрять. Мы ни хрена не знаем. Мы вообще ни хрена не знаем!

- Так ты предлагаешь что… просто ждать?

- А… Макс, я уже и не знаю, что теперь делать. До этой минуты я думал, что да, ждать. Состояние её организма отличное, она просто спит. Мы знаем, что время может образовывать немыслимые петли, уплотнения и разреженности, я имею в виду – психологическое время. - Фриц замолчал на минуту, внимательно рассматривая свои ногти, потом продолжил. – Но теперь я боюсь, что ждать мы не сможем.

- Что изменилось, Фриц? – Подала голос Маша.

- Изменилось то, что я не могу поручиться, что этот субъект, - он ткнул пальцем в моем направлении, - не отправится пробивать головой стену прямо сейчас, после нашего ухода. Когда было непонятно, что делать, мы могли ждать. Теперь…

- Макс… - Маша сползла вниз и села рядом с Фрицем, потом сползла еще ниже, на пол, и уселась так, прислонившись к дивану. – Мы можем договориться, что мы просто подождем еще пару дней? Тэу, мы можем договориться?

- И что будет через пару дней?

- Ты сам говорил, что некоторым вопросам лучше дать отлежаться, и может быть получится так, что решать ничего и не надо будет.

- Говорил. Но Клэр, это не «некоторые вопросы». Фриц ссылается на чудесное состояние ее тела, но обрати внимание, что мы теперь уже говорим о ее «теле», а не о ней. И мне не нравится то, что у нас есть её «тело». И мне не нравится еще и то, что я понятия не имею, что происходит не с ее «телом», а с ней самой, понимаешь?

Я старался говорить так, чтобы убрать из своего голоса металлические интонации, которые так и пытались туда прорваться. Боюсь, мне это не вполне удавалось…

- Маша, если ты висишь над пропастью, изо всех сил цепляясь за ветку, то пока ты цепляешься, пока есть силы, состояние твоего тела великолепно. Прекрасно работают бицепсы, отлично функционирует сердце и почки… ты понимаешь, о чем я?

- Я об этом не подумала…

- Ну вот, я подумал. И…

Я замялся, потому что до последнего момента так и не решил для себя, стоит это говорить, или нет.

- Ну?

- И мне неприятно то, что ты приняла решение отстранить меня. Что ты не пришла, не поговорила со мной о том, что ты думаешь о Клэр, что ты знаешь о том, какое именно отношение имеет ко всей этой истории Фриц с его какими-то счетами к прошлому.

Во мне конечно оставалось сомнение, и я был далеко не уверен в том, что прав, но, начав говорить, я уже не смог остановиться.

- Мне не нравится, что ты и Фриц создали маленький закрытый клуб, в котором мне не нашлось места. Я понимаю, что Фриц выращивает тебя себе на смену. Я понимаю, что он не просто руководствуется чисто прагматической целью осуществления преемственности, но заодно и содействует тебе, помогает стать умнее, самостоятельнее, сильнее, решительнее, способной принимать решения и так далее. Но я считаю, что умный и решительный человек – это не тот, кто отодвигает в сторону возможность посоветоваться с близким и неглупым человеком. У каждого свои методы, но и у меня есть своя позиция. В ситуации, когда жизнь… жизнь, понимаешь? Не какая-то ерунда, а жизнь Клэр находится под угрозой, мне кажется, стоит отставить в сторону вопросы тренировки будущего руководителя и воспользоваться любой возможностью найти решение проблемы.

- Так всегда, Макс, – меланхолично вставил Фриц. – Каждый раз, когда приходит время принимать решения, находится тот, кто считает, что сейчас как раз не время. И быть лидером - это означает, среди прочего, принимать решения тогда, когда ты сам решил это, а не тогда, когда существует широкий консенсус.

- Да, возможно, возможно. Я понимаю ход твоей мысли, Фриц, и я даже согласен с ним. В целом согласен. А в частности я хочу сказать, что мне очень жаль, что Маша отстранила меня, отодвинула в сторону, вот и все. Я понимаю, что человеку надо расти, становиться сильным и независимым в своих поступках и решениях и мыслях – это все чудесно и я с этим согласен. Но то, что я оказался тут посторонним, вот на счет этого я могу сказать только одно – мне жаль.

Маша попыталась что-то вставить, но я не дал ей этого сделать, повысив голос и твердо намереваясь закончить.

- И если, Фриц, ты воспитываешь в ней лидера, и если ты, Маша, решила воспользоваться этой ситуацией для личностного роста, то я не осуждаю тебя, я не пытаюсь отнять у тебя права решать, отстранять или привлекать. Но пожинай уж тогда плоды лидерства сполна. Раз хотела расти – вот и расти, и принимай последствия своих действий. Мне жаль, что ты меня отодвинула в сторону и обошлась со мной как с предметом. Я не делаю далеко идущих выводов, я не демонизирую Фрица и не хочу вызвать в тебе чувство вины, но что есть, то есть – мне очень жаль, и теперь я совсем не чувствую тебя таким близким человеком, каким ты была для меня до этого момента. Это цена, которую и мне и тебе придется заплатить.

Я замолчал, и в комнате повисло молчание. Маша иногда смотрела на меня, иногда отводила взгляд – не опускала его, а именно отводила, что, конечно, давало возможность сделать вывод о том, что она уверена в правильности своего решения, и о том, что в ней тоже сейчас выросла отстраненность ко мне.

- Слушай, Макс… - начала она таким голосом, словно хотела примирения или чего-то в этом роде.

- Нет, Маша, нет, - перебил я её. - Бывает так, что ты сломала что-то. По глупости, или по незнанию, или по неосторожности, или из злости, инфантильности, ревности и прочее и прочее. Конечно, потом хочется исправить. Так вот. Кое-что иногда лучше так и оставить сломанным.

Я встал, и мне показалось, что во взгляде Тэу, который он бросил в мою сторону, мелькнуло то ли торжество, то ли благодарность, и я понял, что он на моей стороне.

- Фриц прав, мы не сможем ни о чем договориться. Мы не сможем прийти ни к какому соглашению, Маша. Мы с Тэу поступим так, как сочтем нужным, сами. Я не могу в столь ответственном деле полагаться на людей, которые не считают меня частью своей команды. Это не игры в крестики-нолики, это не колонизация Вселенной. Не подумайте, что во мне говорит обида. Это просто трезвый расчет, трезвая констатация фактов. Маша… мне важно, чтобы ты поняла, что это не мстительность и не обида с моей стороны. В сложном деле, когда от твоих действий зависит твоя жизнь, жизнь любимого человека, требуется полная мобилизация всех твоих сил и способностей. Буду я прыгать в стену или не буду и придумаю что-то другое – так или иначе, я должен действовать с полной самоотдачей, я не должен оставлять в себе, за собой какие-то недомолвки и неуверенности. Я должен твердо полагаться на кого-то, если этот «кто-то» в игре со мной. И если в критический момент я испытаю недоверие или сомнение в партнере, это может привести к фатальному результату. Поэтому я должен брать с собой только того, на кого могу положиться полностью, всецело, без оглядки. К сожалению, ты таким человеком теперь для меня не являешься. В будущем, я надеюсь, что-то в этом изменится, но сейчас это так, и это не зависит уже ни от тебя, ни от меня. Это просто констатация фактов. Это та цена, которую и тебе и мне придется теперь заплатить. Это то, чем мы оплачиваем твое взросление, твой рост как личности и как будущего лидера. Надеюсь, что тебе и Фрицу удастся сделать что-то полезное для Клэр, даже если это будет просто ожиданием.

Я встал и пошел снова к кухонному столу, ебнув по кнопке чайника и включив его, давая понять, что говорить больше не о чем.

Боковым зрением я видел, что Фриц поднялся и пошел к двери. Видел я и Машу, которая тоже встала и пошла следом, но не своей обычной пружинистой походкой, а скорее как побитая собака. И чертовски сложно было остановить себя, чтобы не сказать ей что-то утешающее. Но исправить мы уже ничего не могли, так что по крайней мере надо было дать ей возможность пережить всё это, как взрослому человеку, что-то осмыслить, чем-то переболеть и что-то вырастить в себе, и я лишь мысленно повторил сам себе: «кое-что иногда лучше так и оставить сломанным».


Глава 20.


Вещи, которые тревожат нас, которые не дают нам покоя, слишком часто не значат ровным счетом ничего ни для нас, ни для кого бы то ни было еще, и лишь жемчужный кружащий обманный блеск – это и есть то, что мы в своем ослеплении, в своей навязчивой мании придавать смысл бессмысленному, принимали за конкретное, за значимое, весомое и серьезное, и ничто не учит – опыт не учит, страдания не учат, радость, преданность и предательство – не учат, не возвращают к нашей врожденной, присущей от природы способности видеть вещи такими, какие они есть, понимать без размышлений, чувствовать без аберраций, любить без оглядки – любить даже не столько кого-то конкретно, сколько саму жизнь, само наше существование, которое может или воплощаться в образ или идею, или поступок, или переживание, а может вдруг нахлынуть волной, расколоться зарницей, объять целиком и сдавить так, что, кажется, теряешь больше, чем дыхание, чем кровь и плоть – теряешь саму способность быть отдельным, быть изолированной единицей, собою, и оказывается, что это нахуй не нужно, что это просто до смешного нахуй не нужно, ни мне, ни кому-то еще, с кем я ещё минуту назад находился в каком-то отношении, во взаимозависимом параллелизме наших вращающихся в безумном ритме вселенных, и все эти связи и взгляды и неестественные позы - всё вдруг схлопывается, и нападает восторг полного освобождения, в котором уживаются и трепетный ужас, и восхищение свободой – той, что не подлежит ни выражению, ни ограничению, которая ни на чем не покоится и ни от чего не зависит, даже от самого твоего существования, и ты идешь по мокрому асфальту спокойной, небрежной походкой, и таращишься взглядом младенца на свежий и промытый дождем поздний вечер, когда загораются огни и деревья уползают в обволакивающую тень, и люди похожи на прозрачные, невесомые куски тряпья, и небоскребы зависают среди брызг, и далекие детские крики так нестерпимо зовут к пронзительной искренности, к утерянному раю, в котором когда-то сливались боль и благодарность, который предшествовал всему и унаследует всё, и для чего тогда что-то менять, к чему-то стремиться, если любой исход есть торжество жизни, если сами силы и влечения, заложенные в тебе, неотвратимо ведут или в эту сторону, или в другую, а есть ли отличия между ними… отличия эфемерны постольку, поскольку эфемерны и страдание и блаженство, чего мы не можем и не хотим понимать лишь в силу механической привычки выделять себя, создавать то самое «я», которое впоследствии мы вынуждены охранять, лелеять, укреплять, развивать, а нахуя, ну нахуя это надо, это же какая-то глупость, самокастрация… ну кто сказал, что я не могу ни секунды прожить без самого себя, без того, чтобы исступленно тыкать в некую область пространства и твердить, как заезженная пластинка - «это я», «это я», и так без конца, без смысла, и, на самом деле, даже без надежды на то, что хоть когда-то это приведет хоть куда-то, даст что-то такое настоящее, что-то грандиозное в своей обнаженной подлинности, для чего имеет смысл проживать всю свою жизнь в этом театре, наполненном сценариями абсурда или потаённого смысла – это уж как нам будет угодно смотреть на вещи, и какая нахуй разница – ведь даже самый лучший, самый благородный тайный или явный смысл способен лишь на то, чтобы оставаться вечноиграющей морковкой, болтающейся перед твоим носом, то растворяясь без следа в сумрачно-мозаичном сознании, то превращаясь в новый смысл, затем еще в новый и в новейший и в суперновый и в революционно новый, и дальше, всё дальше, без остановки, без границ и без хотя бы малейших признаков ну хоть какой-то структуры, в которой можно рассмотреть не то, чтобы начало и конец – конечно же нет, об этом не приходится и мечтать, и глупо даже упоминать, но хотя бы какие-то этапы, черт возьми, хотя бы что-то, похожее на кочку среди трясины, на реперные точки, указатели, ну хоть что-то, за что я мог бы, торжествуя и не будучи вынужденным оглядываться и оправдываться, ухватиться и сладострастным шепотом произнести: «это опора, это твердь, это рычаг», и понимать, что теперь-то точно все не зря, что теперь-то можно остановиться и передохнуть, день или тысячу лет – неважно, уже совершенно неважно, ведь время важно там и только там, где все зыбко и преходяще, но не в моем мире, где наступил покой, где забвение равносильно славе, где больше нет ничего относительного – нет больше той самой мерзкопахнущей, лишающей сил относительности – извечного проклятия нашего мира с тех самых пор, с той покоящейся в ветхой древности эпохи, когда человек впервые встал перед осознанным выбором, перед выбором, который больше не является движением инстинктов и следствием превращения элементов, а превратился в нечто бесконечно, непостижимо большее – в акт волевого противостояния, в пробуждение к принятию ответственности, потому что даже согласие и принятие, даже подобострастная покорность всё равно являются противостоянием, будучи событием, лежащим в том же самом бескрайнем поле, на котором произрастают всевозможные проявления нашей личности как чего-то отдельного и, в силу этого, оторванного от источника, к которому каждый из нас с тех пор вольно или невольно стремится, кружась среди обрывков тумана и навязчивых фантомов, и всё без толку, всё возвращаясь к исходной точке в каком-то своем дурном сне, отравляющим нас своими ароматами целей, достижений, потерь, надежд, своими миражами несуществующих в реальности фигур, которыми каждый из нас тщится заполнить бездонную пустоту, а они, складываясь как частички паззла, растворяются сразу же, как только оказались на своем месте, и снова начинается гонка, снова мы подбираем кусочек за кусочком, снова выстраиваем – каждый свою собственную вавилонскую башню, и каждый совершенно по-детски надеется, что вот его-то конструкция лучше, а как она может быть лучше или хуже, если сам материал, из которого мы воздвигаем свои сооружения – жалкие или величественные – призрачен, прозрачен, ускользающий и растворяющийся в неверном бриллиантовом блеске наших иллюзий, у которых нет ни начала, ни конца.

Почему так светло? Странный, неестественный, играющий жемчужными переливами. Разве так должно быть? Эта игра отблесков… как сильно она напоминает игру смыслов при рождении любой глубокой мысли, и что если вообще каждый раз, когда рождается мысль, возникает и это перемещение тонкой, невидимой глазу материи, ведь мы, с нашими убогими органами чувств, живем, уподобившись кроту и даже не отдаем себе в этом отчета, и каждый раз, когда возникает прорыв, когда вскрывается какой-то новый способ воспринимать мир, ты словно рождаешься заново… стоп, стоп.

Почему так светло? Так всё-таки не должно быть, и потом надо что-то сделать, чтобы остановить этот затягивающий монолог, это навязчивое в своей прелести любование смыслами и их оттенками, переплетениями значений и намеков… стоп, опять то же самое. Стоп.

Почему так вязко, так светло? Почему я задаю этот вопрос? Кому? Кому всегда мы задаем свои вопросы, когда рассуждаем? Рассуждая, я всегда разделяюсь на две части, на говорящего и слушающего, и никогда не отдаю себе в этом отчета, по-прежнему считая себя единым субъектом. Проникновение в смысл возможно при раздвоении, так же как восприятие стереоскопической картинки возможно только в том случае, если смотришь с разных точек зрения. Мысль существует только тогда, когда она звучит – вслух, в голове, неважно. Мысль существует, когда она высказывается, а высказывание всегда является обращением к кому-то, в том числе к кому-то в самом себе, поэтому мышление – это всегда диалог, не существует мышления, как исключительно индивидуалистического процесса, существующего лишь для меня самого. Не ограничивает ли это нас? Можно ли представить себе мысль, не являющуюся обращением к кому-то? Наверное, только мысль математика, инженера иногда является таковой – она построена по определенным правилам и вытекает из предыдущего по законам логики. Нет, не только в математике… любая мысль, являющаяся логическим следствием, выводом… стоп. Что за хуйня… Почему так светло?

Что передо мной? Что это за тени? Почему все так размыто, так вибрирует, почему так светло? Откуда исходит свет? Он рассеян, но есть его источник, и он исходит откуда-то, и почему-то так сложно сфокусировать свое внимание, и почему-то это обязательно надо сделать, непременно. Если бы каждый раз, когда… стоп, блять. Откуда идет свет? Почему каждый раз, когда я задаюсь этим вопросом… стоп. Любое рассуждение, любая мысль ввергает меня в некий сладострастный водоворот мыслеформ, и… стоп. Откуда свет. Откуда свет, где его источник, где я нахожусь?

Почему я раньше не задавался этим вопросом? Почему… стоп. Где я нахожусь. Вот что важно. Вот что… стоп. Где я нахожусь. Я на глубине?!

Резкий порыв холода, удар страха. Я сейчас на дайвинге, решил снова погрузиться на сжатом воздухе на сто двадцать? Я потерял себя, деперсонализация, бред, и я на ста двадцати?? Сколько осталось воздуха, где регулятор?? Почему во рту нет регулятора? Я в бреду выпустил его изо рта?? Почему я еще жив, как я дышу… а я вообще дышу? Как мне понять, дышу ли я? Что если это уже предсмертные, обрывочные бредовые остатки образов и мыслей – меня, лежащего на дне или медленно падающего в бездну – последняя вспышка сознания, которая иногда возникает у того, кто потерял сознания и необратимо падает в черноту, и приносит ему только ужас неотвратимой смерти, что настанет прямо сейчас, в любой миг? Я не чувствую акваланга за спиной, но это понятно, тактильные ощущения пропадают при сильном азотном отравлении, наступает полная анестезия, но если даже это последняя вспышка, я все равно должен поддуть компенсатор, надо постараться пальцами нащупать кнопку и нажать, не видя ее, не видя ничего, но руки должны сделать это… стоп. Откуда этот свет? Теперь понятно – световые галлюцинации при азотном отравлении. Почему так долго? Почему так легко дышать? Регулятор давно уже должен был бы с трудом справляться с потоками загустевшего на этой глубине воздуха. Стоп.

Всё не то. Я не на погружении, слишком странно было бы. Где я. Как во сне. Это сон? Ничего похожего. Это глубокое воспоминание? Ничего похожего. Блять, с каким трудом удается придерживаться концентрации. Это осознанное сновидение? Ничего похожего. Где я? Хуй знает. Что если поменять вопрос. Где я был? Как я тут оказался? Что я помню последнее? Фриц и Маша, они уходят, это последнее. Значит я в своем коттедже. Надо как-то стиснуть зубы, что ли, чтобы сосредоточиться. Свет… нет, я не про свет, я про последовательность событий. Что дальше. Фриц и Маша ушли. Тэу. Ах ты блять!...

Резкий приступ возбуждения заставил мое тело конвульсивно дернуться. Тело… как бы не так. Вот жопа. Не упускать внимание… так и тянет погрузиться в бесконечный поток мыслей, обволакивающих собою… стоп. Я в стене. Тихо. Спокойно. Я в стене. Ладно, значит с моим телом все в порядке, по крайней мере. Спасибо Клэр, теперь я могу хотя бы этот элемент тревожности удалить без труда. Сейчас мое тело лежит где-то, за ним ухаживают и ждут. Мне известна позиция Фрица – ждать. Сейчас мне это на руку. Теперь, когда они понимают, что я ушел за Клэр, они тем более будут ждать, давая мне время. Время… а вот про время мне ничего неизвестно, и это тревожит. Тут проходит минута, а сколько проходит там? Какое странное пересечение релятивистских свойств материи и сознания. Здесь проходит минута, там – возможно день. И все это следствие того, что я «набрал» почти-световую скорость в глубоком воспоминании. Удивительно, но думать об этом я сейчас не буду. Хотя нет… если рассуждать как физик, как инженер, строго выводя свои мысли из предыдущих на основании законов логики, то это очарование переливающихся мыслеобразов отступает немного, состояние становится более трезвым. Это хорошо.

Теперь надо рассуждать и параллельно действовать.

Какова может быть физическая природа всего этого? Что такое стена? Пока можно собрать в кучу гипотезы и параллели. Надо осмотреться. Надо увидеть, что передо мной, что справа, слева. Продолжать рассуждать. Туннельный эффект. Похоже? Похоже. В той же степени, как это похоже на релятивистские эффекты. Туннельный эффект – чисто квантовое явление, справедливое для элементарных частиц, для чего-то предельно мелкого. Впереди что-то есть. Дом? Дерево? Может, это неправильно – думать, что я плохо вижу? Дело не в качестве зрения, а в самом способе, каким я пытаюсь видеть? Иногда картинка становится четче. Ладно. Надо довериться телу, как при аутотренинге. Если я пытаюсь испытать в своей руке чувство тепла, присоединив к руке очень чувствительный датчик температуры, который показывает в реальном режиме времени, то каким-то образом тело научается использовать эту обратную связь, и я получаю реальную возможность управлять температурой своей руки. Тут то же самое. Моя цель – резкость картинки. Пусть тело само разберется – от чего резкость повышается. А пока – надо стабилизировать свое сознание, надо рассуждать. Физика, маркетинг, похуй, главное – заполнить свой ум логикой. Туннельный эффект все-таки подходит. Ах ты… очень даже подходит! Не простой, а кляйновский туннельный эффект. Крупная частица не пройдет через потенциальный барьер, но есть одно «но»: ультрарелятивистская частица имеет вероятность прохождения через барьер независимо от его параметров! Разгони частицу до почти-световой скорости, и туннельный эффект станет доступным для нее, даже если барьер огромный. Передо мной огромный, непроходимый потенциальный барьер – стена. Я «разогнался» до почти-световой скорости, что бы это ни означало. Сработал «квантовый» туннельный эффект, и я проник сквозь стену. Точнее – вляпался в стену и застрял, как муха в киселе. Интересно. Неужели все-таки в самом деле есть связь, не философская, а реальная, материальная связь чисто физических и психических эффектов? Это было бы пиздец как интересно.

Немного улучшилось. Не так все размазано. А свет исходит из моего кристалла… вот так… любопытно. И кажется, я могу им управлять. Как прожектором. Охуенно… Пусть тело попривыкнет, пусть оно поймает механизмы управления, не надо сейчас туда лезть, надо занять мозг рассуждениями. С физикой не очень получится, в уме особенно не порассуждаешь, не прикинешь соотношение величин… а вот теперь ясно видны области… чего? Области чего-то. Неоднородности. Стена внутри неоднородна. Ну или пространство за стеной, один хуй… Есть области более ясные, и области более затемненные. Что нам скажет по этому поводу квантовая физика? А что физика… неоднородности должны возникать, к примеру, в псевдо-двумерных объектах, ну типа графена. Условно- двумерные структуры обязательно имеют флуктуации, это нам известно. В графене это приводит к тому, что образуются как бы небольшие лужицы электронов и «дырок», ведь графен – это полупроводник. И если… если тут работает эффект, аналогичный кляйновскому туннелированию, то ультрарелятивистская частица, аналогом которой я сейчас являюсь, способна перепрыгивать через эти лужицы.

Отлично… это уже что-то… это уже рабочая гипотеза, между прочим. Значит надо двигаться в сторону этих областей. Ближайшая – ну вот эта… двигаться значит… хорошо бы, а как??

Снова небольшой приступ паники, всплеск клаустрофобии.

Сосредоточение на луче переливающегося света из кристалла успокаивает. А, не просто успокаивает… становится как-то посвободнее, словно слабеют липкие цепи, которыми я полностью словно обмотан. Хорошо… теперь ум знает направление, а тело пусть учится само. Надо о чем-то дальше думать… Интересно, как далеко может зайти проведение параллелей из квантовой физики?..

Что такое графен? Это совокупность атомов углерода, которые лежат на плоскости в вершинах, в узлах шестиугольной сетки… и черт с ним… я переместился! Твою мать… точно, я переместился. Ну… буду называть это «переместился», так как совокупность теней изменила свою конфигурацию так, как было бы, если бы я сдвинулся вперед и вправо. Это круто… ладно… главное, чтобы Фриц не запаниковал, не поддался эмоциям, и тупо ждал. Не зря ли я наехал на Машу… ладно, Фриц должен стабилизировать ситуацию, эта свинья за свои сто с чем-то лет побывала в разных переделках, должен суметь проявить терпение. Там ведь идут дни, черт… хорошо если именно «дни»… стоп. Никаких отвлечений, никаких соплей и лирики и «ах боже мой»… стоп. Блять, надо срочно о чем-то таком подумать, предметном, квантовая физика не подойдет, это слишком поэтично… так, виллы, вот. Через два-три месяца запускаются в продаже первые виллы, и надо теперь продумать грамотную маркетинговую стратегию. Я сделал все, что надо – охуительный дизайн, охуенный парк, охуенная инфраструктура, ресторан, меню – все круто. С рекламой тоже все нормально – airbnb, agoda, booking, hotels, expedia, сайт, фейсбук, штендеры, вывески, перетяжки, аниматоры по улицам, листовки, скидки, статьи в газетах, агентства, связи с общественностью, приглашения весомых фигур, развлекательные акции… все это налажено, сработает как машина. Но этого мало…

Приближается область, которая сейчас выглядит как прозрачная. Я словно плыву к ней в каком-то вакууме, по-прежнему нет никаких аналогов двигательной активности – просто плыву, как блять сферический конь… ну ладно, хоть так. Будучи сферическим жирафом в вакууме, тут хрен что сделаешь… ха! А ведь прикольно. В глубоком воспоминании я реализуюсь как человек, причем чтобы отличить глубокое воспоминание от бодрствования, нужно иметь определенный опыт, навыки. Соответственно я, будучи как бы человеком в том мире, могу ограниченно влиять на него – могу пососать мальчику хуй или полизать ему ножки, а за стеной я представляю собою лишь некий осознающий фантом. Я могу воспринимать… кажется…, но уж точно не могу никак действовать! Получается, что таким образом реализуется наша неспособность изменять ход истории в этих областях. То есть за стену можно проникнуть, но только лишившись своей псевдо-телесной оболочки. Смешно, конечно… нагромождение «псевдосущностей»… в глубоком воспоминании или осознанном сновидении я и так уже имею лишь некий аналог своего тела, а проходя в стену, я лишаюсь и его, словно срываю с себя оболочку и превращаясь в чистое осознание. Что-то тут есть… что-то прямо вертится на кончике… мозга… ладно, итак виллы.

Представим себе, что я дрессирую девочку из отдела маркетинга… что бы я ей рассказал? Рассказал бы, что раньше - до середины двадцатого века, двигателем бизнеса было что? Качество. Качество заменяло собой всё остальное. Хорошая вещь - покупают, плохая - нет. С качеством у меня все отлично. Потом появилась реклама. Ты можешь даже делать дерьмо, но при хорошей рекламе ты будешь продавать намного лучше, чем твой конкурент, который делает все отлично, но не думает о грамотной рекламе. В конце концов ты покупаешь разоряющегося конкурента и теперь у тебя и качество, и реклама. Конечно, именно плохое качество - это фигово, но если ты производишь товары или услуги среднего качества, то при наличии грамотной рекламы - ты победитель. Это вторая половина двадцатого века.

Она слушает меня, сидя рядом со мной на офисном стуле, положив свои ножки на стол, прямо передо мной. Да, а когда-то было время, когда я брал людей на работу, ориентируясь только на их рабочие и личностные качества… а потом до меня дошло, что я лишаю себя стольких впечатлений и удовольствий! Теперь я поумнел, и нередко беру на работу не только тех, кто как работник хорош, но и который согласен, чтобы я пользовался его/её телом, и который получал бы от этого удовольствие, и получилось очень клево и возбуждающе. Например тот паренек-официант, который приносит мне в номер еду из моего ресторана… сильно возбуждает, когда он стоит передо мной на коленях со спущенными джинсами, держит во рту мой хуй и смотрит в глаза, посасывая. У него симпатичная, пупсовая мордочка, и я глажу его по щекам, и он посасывает, причмокивая и работая язычком, зная, как мне нравится… или та уборщица, ей кажется сорок или сорок пять – она знает, что меня возбуждает, когда она убирает мой номер, полностью раздевшись… или тот парень-садовник со стройным, почти девчачьим телом, который поглядывает на меня, когда я прохожу мимо и когда рядом никого нет, и стоит только мне едва подмигнуть ему, указав взглядом или на густые кусты, или на подсобку, как он, засветившись от довольства, спустя минуту уже оказывается там, немного дрожащими от возбуждения руками стаскивает с себя штаны, поворачивается попкой и довольно громко постанывает, пока я трахаю его, и очень возбуждает то, что я знаю, что если мне не останавливаться, давая ему отдых, то спустя уже несколько минут он больше не сможет сдерживаться и быстро повернется ко мне, чтобы я успел взять в рот его хуй и чувствовать, как он начинает сильно пульсировать, выбрасывая фонтанчики спермы прямо мне на язык… или вот моя новая руководитель отдела маркетинга, которая всегда охотно соглашается подставлять мне свои ножки или грудки или попку для поцелуев и потисков… так что она сидит, ее ножки на столе передо мной, и я их тискаю, целую, вдыхаю нежный запах девчачьих лапок, продолжая рассказывать о том, что потом появится Траут, который создал позиционирование и сказал, что это хорошо:) Это конец двадцатого века, может и начало двадцать первого. Но сейчас надо двигаться дальше, и нужны добровольные коммуникации. Реклама - это все то, что идет от тебя к клиенту, а коммуникация - это то, что идет от клиента к тебе по его инициативе, и надо учиться приглашать людей к коммуникации, мотивировать их к этому умело, без рекламы, и это очень важно, потому что все коммуникации в сознании человека отнюдь не сливаются в единое месиво, а существуют независимо друг от друга в «подпространствах», в разных непересекающихся плоскостях. Сколько в жизни человека добровольных коммуникаций с вип-виллами, по его собственной инициативе, в дружеском, открытом стиле? Ответ: ноль. За неделю ноль, за месяц ноль и за год ноль. Поэтому одна-единственная коммуникация сразу же, резко выделит мою фирму из всех других, после чего теперь всякая реклама, исходящая от моих конкурентов, будут попросту скользить мимо него…

Я устал. Не сильно, но устал. Совмещать даже такие простые рассуждения на хорошо знакомые темы с усилиями по продвижению вперед… это трудновато, но уже осталось немного до разреженной области, еще пару минут… а что, если двигаться назад будет так же трудно?

Эта мысль немного выбила меня из колеи, но мне не привыкать совершать мощные усилия тогда, когда, кажется, уже сильно устал. Ничего страшного не случится. Мне надо будет просто впрыгнуть в то же самое состояние, когда я, прибегая от Намче на перевал Чё-ла, собираю свое упорство и желание преодоления усталости и бегу дальше, вперед, через Пхериче и дальше, обратно в Намче. Мне нужно будет просто мобилизоваться, вот и всё. Тело все-таки понемногу учится… ещё немного…

И в этот миг меня вытолкнуло, словно пробку из бутылки с шампанским, в ту область, к которой я стремился. Теперь можно отдышаться и вообще, подумать, сориентироваться. Ого! Приятная неожиданность… Оказывается, оказавшись внутри этой прозрачной области, я теперь могу рассматривать с удивительной четкостью вообще все вокруг себя! В том числе и те области, которые раньше мне казались совершенно мутными и даже черными. Тот же город, тот же переулок. Рядом с небольшим магазинчиком на стуле сидит женщина. Вдалеке голоса детей. Все тот же захолустный городок, и никаких стен! Вот это странно… там, где я только что продирался с таким надрывом, преодолевая парализующую ум липкость окружающей серости, больше ничего не было. Я видел совершенно чистый, обычный переулок, видел то место, на котором я стоял, прежде чем сделать отчаянный рывок вперед.

Я преодолел спазматическое желание вернуться назад и проверить, исчезла ли стена совсем, потому что не хотелось рисковать – повторно преодолевать всё это… да еще при том, что нет никакой гарантии, что я не зависну надолго в то время, пока ум парализован, очарован, размазан… это сейчас вспоминалось как самое неприятное, и даже как опасное. Клэр. Где и как ее тут искать?

Я попробовал сдвинуться вперед и обнаружил, что хотя теперь это и дается мне без особого труда, но тут же возникло головокружение, слабая тошнота, появился эффект укачивания – видимо всё это от того, что моего тела не существовало. К этому надо был привыкнуть. Я остановился и стал порождать свежесть, бодрость, и это оказалось очень просто сделать. Озаренные восприятия возникали очень легко и были очень свежими, устойчивыми, красочными, но наслаждаться мне было некогда. И что же блять теперь делать-то… Хотелось развести руками, а разводить было нечем, и снова мелкий всплеск тошноты.

Я решил зайти в дом, и «поплыл» к двери, и только когда приблизился вплотную, чуть не рассмеялся от собственной глупости – чем же я буду открывать дверь? Но если я сейчас – просто бесплотное существо, ползающее в прошлом, то зачем мне двери вообще? Я аккуратно приблизился к стене и… вошел в нее. Я отчетливо видел структуру кирпичей изнутри, но было как-то немного неуютно от самого осознания того, что я «внутри» кирпичной стены, так что я просто поскорее протиснулся вперед и оказался в небольшой комнате, где у стены стояла детская кровать, на которой спала девочка лет семи. Она раскинула свои лапки, и лицо у нее было совершенно безмятежное. Очень необычно – вот так зависнуть над нею и вплотную рассматривать ее красивую мордочку, губы, щеки. Видеть, как живет во сне ее лицо, как приподнимается ее грудь от дыхания. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…]. Потом я «отодвинулся» и подлетел к ее глазам, и это тоже было непередаваемо непривычно, когда ее глаз оказался прямо передо мною, достигая в длину полуметра. А потом ее глаз вдруг приоткрылся, и во мне чуть ли не взорвалось что-то изнутри от нахлынувшего чувства тайны и красоты. Смотреть вот так вплотную на гигантский глаз маленькой девочки – нечто в высшей степени удивительное, и я почувствовал, что мой кристалл ожил от такого резкого и яркого всплеска озаренных восприятий. Я не видел сейчас ни его самого, ни исходящего от него сияния, а просто знал, что он «ожил», хотя и понятия не имел, какой конкретный смысл я вкладывал в это слово. Это было нечто новое, чего раньше не было никогда, и вдруг я почувствовал что-то… какое-то поле, возникшее вокруг девочки, я отлетел повыше и завис над нею, и словно холодок пробежал по спине, когда я понял, что она смотрит прямо на меня.

- Ты кто? – Произнесла она шёпотом, и я автоматически что-то хотел пролепетать… а нечем. Быть бесплотным духом оказалось не так уж охуенно в этом смысле…

- Тут кто-то есть? – Снова тихо сказала она, и я понял, что она меня не видит, а только каким-то образом чувствует что-то необычное, чувствует присутствие… и тут я вспомнил!

Наверное, она сейчас переживает то же самое, что чувствовал я сам, когда воспринимал каким-то образом некую бестелесную сущность, зависшую надо мной. Когда я впервые почувствовал присутствие Странника.

Целый рой мыслей закрутился у меня в… «голове», да… словно два несвязанных между собой крупных фрагментов паззла вдруг случайно соприкоснулись и неожиданно воссоединились друг с другом. И какая же теперь получается картина? Значит ли это, что в таком состоянии я мог бы воспринимать Странников каким-то новым образом? Значит ли это, что Странники – это исследователи, пришедшее в наше время из будущего? Исследователи из нашей же группы? Из Школы будущего? Из Института будущего? Кто-то знакомый мне? Я сам? Или это просто означает, что я могу существовать в каком-то таком виде, где мое общение с Землей, как с живым существом, может приобрести новое содержание и новую форму? Что-то типа «переговорной комнаты» между людьми и планетами?

Я встряхнулся и одним прыжком снова оказался на улице. Все эти гипотезы, все эти умопомрачительные идеи… это все прекрасно, но я займусь этим позже. И все-таки как удивительно все получилось… удивительно, да. Но Клэр?

Теперь уже были серьезные поводы для тревожности, и мне пришлось приложить значительные усилия, чтобы остаться в спокойном и хладнокровном состоянии. Паника не поможет. А что поможет? Прыгая в стену, я думал, что найду Клэр так или иначе, тем или иным способом, если только мне удастся проникнуть сюда, а что еще я мог подумать? И вот я тут, и что дальше? Раньше была ясная цель, смысл, а теперь что? Огромный мир, в котором я могу носиться до позеленения, как бестелесный дух, но без малейшего понимания смысла и направления. Безо всякого смысла… хм…

Смысл?... Смысл! Блять… Фриц, твою мать! Твою мать… Ну неужели…

Я снова взял себя в руки и неожиданно рассмеялся, когда «озвучил» про себя эту мысль. Уж чего я сейчас точно никак не могу сделать, так это «взять себя в руки». Это был мой первый смех здесь, в этом состоянии бесплотного существа, ведь даже во сне у меня есть тело, даже в самом обычном, примитивном сне, а тут… ничего нет. Смех переживался странно – как будто молния разорвалась посреди неба, раскинув во все стороны пронзающие пространство сверкающие ветви. В общем это было даже приятно… Но что же Фриц?

Неожиданно я обнаружил в себе ясность в том, что Фриц отнюдь не был пассивным зрителем во всей этой истории. Ему что-то было тут надо, и очень сильно надо. И он послал сюда Клэр. Ну может быть и не то, чтобы прямо «послал», конечно, но наверняка он между делом и как бы невзначай рассказал ей о том, что для него тут есть важного, и сделал так, чтобы ей сильно захотелось достать ему требуемое. Почему он не мог сам? Почему-то значит не мог. Брехливая ты свинья, Фриц…

Чем дальше я думал об этом, тем очевиднее становилась картина. Ну, Маша тут не при чем, это понятно. Её он тоже обвел вокруг пальца. И ведь если бы он сразу рассказал еще тогда, в моем коттедже… я бы тогда сейчас знал, куда двигаться и где искать Клэр! Вот свинья… Вернуться и взять его за жабры? А где гарантия, что он согласится? Что он признает, что знает что-то? Уж если он пошел на такую авантюру, вряд ли можно ожидать от него легкой сдачи. И тогда мне придется возвращаться сюда снова? Снова продираться сквозь липкое «ничто», снова зависнув тут на хуй знает сколько дней или может быть даже недель? Нет, это не вариант.

В нерешительной задумчивости я поднял взгляд вверх. Вверху было солнце. Белое солнце в черном небе. Самое обычное солнце, и все вокруг было самым обычным, и мне пришло в голову, что Солнце намного ближе нам, людям, чем Земля – просто потому, что оно представляет собою невообразимо гигантское скопление водорода, а что такое наши физические тела? На шестьдесят пять процентов - те же атомы водорода, в отличие от поверхности Земли, где атомов водорода лишь процента три максимум… да… водород, гелий… старая знакомая материя, а что такое сейчас «я»? Да ладно, не об этом сейчас думать надо…

И всё-таки это был тупик. Я продвинулся дальше вперед по улице, еще дальше, еще… впереди открылась какая-то небольшая площадь, и, подлетев к ней, я понял, что это не площадь, а то, что скорее можно было бы назвать школьным двором. Само здание школы было тут же справа – небольшое двухэтажное сооружение. [… этот фрагмент – 1 страница - запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] это бестелесное существование стало поднадоедать. Я вывалился обратно на площадь и уверенно двинулся назад. Делать тут было нечего. Надо было возвращаться и браться за Фрица. Сейчас, когда Клэр явно не могла дать ему то, чего он искал, а я мог бы вернуться сюда снова, у меня появлялись определенные шансы заставить его раскрыть свои карты.

Снова возникло немного лихорадочное состояние при мысли о том, что сейчас надо будет пересечь стену в обратном направлении. Подобравшись к тому месте, где была стена, я притормозил. Стены по прежнему не было, и со своего места я мог уже даже видеть краешек раскидистой кроны дерева, под которым обычно сидел мальчик. Любопытно, прошло ли какое-то значимое время с той стороны стены, или нет? Я пододвинулся еще ближе. Готовясь броситься в стену, я точно заметил место, где она начинается – у небольшого камня, торчащего из земли. Прямо вот тут, в десяти сантиметрах от меня! Что-то по-прежнему удерживало меня от последнего «шага», и я аккуратно пододвинулся еще на сантиметр, еще на один, еще… и вдруг словно мир взорвался вокруг меня – удушливая липкая масса вдруг и одномоментно возникла везде вокруг меня, и я узнал чертову серость. «Переход» - промелькнула мысль. Тонкий слой пространства, отделяющий меня от начала стены, вдруг вспучился, развернулся и превратился снова в толстенную, вязкую как гудрон, серую массу с едва заметными контурами и тенями вокруг. Если здесь проходит граница времени, то не удивительно, что и пространство выкидывает такие штуки.

Рассуждать было некогда. Снова появился сильный страх, что мне не удастся преодолеть эту «полосу отчуждения» и вернуться домой, и я уже не стал его притормаживать, а наоборот, подстегнул себя этим страхом, как лошадь, еще и еще, и начал прорываться. Нельзя позволить себе быть утянутым в сладострастные фантомы, в эту яму, в которой можно барахтаться неделями, месяцами, а может и годами, где попадаешь в очаровывающую власть переливающейся красоты, связывающую тебя по рукам и ногам, наполняющей тебя и вынуждающей остановиться, напитаться ею, пропитаться насквозь, еще и еще, потому что этого всегда мало, всегда слишком мало, и может быть я был бы более защищен сейчас от этого наваждения, если бы с самого раннего детства, с самых первых дней и месяцев никто бы не раздавливал мои желания, никто бы меня не запугивал и не ругал, и я бы рос свободным человеком, который может наслаждаться жизнью, наслаждаться небом, воздухом, играми, влюбленностью и сексом, и тогда я не превращался бы в безвольного и беспомощного амока, неспособного оторваться от этих бескрайних волн удовольствия и глубокой всеохватной радости и какого-то благоговения, потому что мне было бы это доступно и так, повсюду - здесь и вне стены, в обычном мире и в глубоком воспоминании, и может быть и вязкость переживалась бы по-другому, может быть и кристалл, начав наслаиваться в глубоком детстве, оказал бы гигантское влияние на мой ум, мое тело, мою способность воспринимать и эволюционировать, и надо что-то сделать… надо что-то сделать, надо остановить это утекание, это размазывание, я должен остановить себя, снова раздвоившись, снова потеряв единство, которое так редко и так ценно… надо остановиться, надо блять остановится! Заткнись, блять!!

Я заорал сам на себя в отчаянной попытке вырвать себя из растворяющего меня очарования игры смыслов и переживаний, и на несколько секунд стало полегче, вернулось немного, совсем немного трезвости и понимания – откуда я шел и куда двигаюсь, и я рванул, как волк из капкана, туда, к свободе, к моему миру, еще рывок, почти уже, нельзя тонуть, нельзя сейчас остановиться и отдохнуть, блять, блять, работай, работай!

Продолжая орать на себя, я вдруг осознал каким-то краем сознания, что справа от меня, или сверху, или хуй вообще поймет где, появилась странная область матового мерцающего свечения. Изо всех сил удерживаясь от того, чтобы снова не впасть в уволакивающую мое осознание реку, я сумел почувствовать, что мне нравится это мерцание, оно чем-то было приятно и близко, и в какой-то момент я замер – на долю секунды – чтобы принять решение – идти прямо на мерцание или взять немного в сторону и пройти мимо, и даже этой секундной задержки оказалось достаточно, чтобы оказаться на очень опасной грани, когда сознание уже почти совершенно уплыло и балансирует на последней грани, светится последней искрой, и тогда я снова взревел, как буйвол, и рванул прочь отсюда прямым ходом на это мерцание, и вдруг почувствовал, что упёрся в него, как во что-то упругое, и это было так неожиданно, что во мне взорвался страх, и я, оскалившись, выпучив глаза и напрягаясь всем своим существом, просто выпихнул эту штуку к чертовой матери, как вытолкнул бы, кажется, даже трактор, если бы он стоял у меня на пути, и вывалился наружу сам.


Пару минут я просто валялся лицом к стене, тупо и довольно пялясь на неё – она снова была передо мной во всем своем величии, и я был ей рад. Рад тому, что я тут, а она, хуева штуковина - там. Я смотрел на нее и с гордостью, с чувством покорителя, и со страхом, потому что понимал, что мне, как ни крути, придется сюда снова вернуться и снова пройти через этот сладкий ад – в одну сторону, потом в другую, но об этом лучше я сейчас думать не буду... Со стороны, наверное, казалось, что я сошел с ума – поднимал ногу, крутил перед собой руками, сгибал и разгибал пальцы. Я снова чувствовал своим телом окружающий мир. Стало смешно, что мир сновидения я воспринимаю сейчас как твердую реальность – воистину, всё познается в сравнении… Удовлетворенно хрюкнув от этой банальности, я решил подниматься и сваливать отсюда. Впрочем, свалить-то можно было и не поднимаясь, ведь я в глубоком воспоминании - разновидности осознанного сновидения, и я уже почти был готов совершить усилие пробуждения, как вдруг вспомнил о том заманчивом матовом мерцании, к которому у меня даже сейчас, как только я о нем вспомнил, возникла какая-то приязнь, теплота и влечение. Что это было – прямо в толще стены? И тут я окончательно пришел в себя и вспомнил, что я же сам только вытолкнул его из стены вместе с собой! Я резко обернулся, ожидая увидеть перед собой всё, что угодно. Вернее, я думал, что готов ко всему, но если судить по тому, что я так и остолбенел, застыв на месте с позорно отвисающей челюстью и лицом писающего мальчика, то моя психологическая готовность к рискованным приключениям могла быть поставлена под сомнение.

Передо мной, полулежа, вся в пыли, облокачиваясь на локоть и протирая немного пьяные глаза, сидела Клэр.


Глава 21.


- Ну смотрите, я предупредил - это длинная история, - Фриц сделал последнюю попытку, но она не увенчалась успехом, поэтому он пожал плечами, налил себе стакан молока и, неторопливо оторвав от еще горячей буханки кусок хлеба, положил его перед собой, отщипнув маленький кусочек.

Мы сидели в ресторане – я, Фриц, Маша, Клэр, Тэу и Ксана, которая прибилась к нам по дороге. Мне было приятно, как она сидит рядом чуть сзади и приобнимает меня, иногда протягивая лапку к моему хую и потискивая его, и это невольно возвращало время от времени к воспоминаниям о том, какой ебучей оказалась ее маленькая попка, и, что удивило еще больше, каким ебучим и ненасытным оказался ее хуй. По её словам, всё моё тело, каждая его часть оказались для неё подпадающим под её вкусы, фетиши, и мои повадки - тоже, отсюда и такая ненасытность. [… этот фрагмент запрещен цензурой, полный текст может быть доступен лет через 200…] Клэр – очень страстные девочки, но впервые на меня вот так именно набрасывались, и это, конечно, офигенно нравилось и возбуждало – такая жадность в том, чтобы всего меня лапать, тискать, целовать, вылизывать, трахать, подставляться под мой хуй. Когда Ксана стала вылизывать мои подмышки, оказалось, что они такие же чувственные, как и яички, и это было для меня открытием. Очень необычно быть объектом таких страстных приставаний, да еще со стороны девочко-мальчика, и меня сильно возбуждало отдаваться ей, позволять ей делать с моим телом всё, что она хочет.

- Начать следует с Мёллера, - откинувшись на спинку кресла произнес Фриц. – С Германа Мёллера. Кое кто знает, что он получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1946-м году за открытие мутагенного действия рентгеновских лучей, но если вы представили его эдаким неловким профессором, не вылезающим из своей лаборатории, то совершенно напрасно. Там все было поинтереснее. Все началось с Томаса Моргана, которого многие справедливо считают отцом американской генетики. Ну началось это конечно с Менделя, который десятки лет проковырялся в церковном саду и совершил свои открытия, которые в то время оказались никому не нужными, но мы начнем с Моргана, который преподавал в Колумбийском университете, и чьим студентом и учеником стал Мёллер. Потом Мёллер перебирается в Техас, а в тридцать втором – в Германию, в Берлин – всего лишь за несколько месяцев до того, как канцлером назначили Гитлера, партия которого победила на выборах….

Фриц сделал многозначительную паузу и продолжил.

- В Германии, как вы знаете, была Анэнэрбе, и были люди, сильно озабоченные расовыми вопросами, идеями культивирования нового человека, совершенного арийца. И конечно далеко не случайно, как многие полагают, он прибыл именно в Германию и был принят там с большим интересом. Нобелевскую премию он получит лишь спустя полтора десятка лет, а вот немцы оценили его труды намного раньше нобелевского комитета. Мёллер сделал очень простую вещь: он начал облучать рентгеновскими лучами фруктовых мушек, и уже в следующем их поколении получил кучу самых удивительных и неожиданных мутаций. Это была революция, поскольку к тому времени идея плавной эволюции была доминирующей, хотя ученые и не могли ответить на вопрос – как же в условиях постепенного появления мутаций получалось так, что они не растворялись среди массы обычных особей. Мёллер открыл, что мутации – вполне доступная штука, и мы можем теперь экспериментировать с ними, например облучая зерна растений и получая виды с совершенно новыми свойствами. Сильнее всего этим открытием заинтересовались в Германии и России.

- А американцы? – Поинтересовалась Маша.

- Американцам было не до этого с их Великой Депрессией, а немцы и русские как раз лезли из кожи вон. Первые - чтобы воссоединить нацию, защитить себя, вторые – чтобы захватить весь мир. Кроме того, Мёллер увлекся вопросами евгеники – вопросами селекции человека путем их скрещивания по определенному плану, так чтобы повысить вероятность появления более умных, красивых, здоровых людей, так что неудивительно, что в Анэнэрбе к нему проявили интерес. Считается, что Мёллер быстро покинул Германию в связи с начинающимися еврейскими погромами. Покинул-то он её быстро, конечно, но вот причина была совсем другая…

Фриц засунул в рот кусок хлеба, запил его молоком и сидел, неторопливо жуя, со взглядом, устремленным скорее куда-то внутрь.

- Мы встретились с ним тогда, в тридцать втором… я тогда не понимал, зачем на эту встречу был приглашен я, ведь мы занимались довольно абстрактными вопросами, не имеющими отношения к вопросам культивирования арийской расы. Гиммлер предложил Мёллеру всё, о чём мог мечтать учёный, но поставил условие, которое в конечном счёте и оказалось решающим – исследования Мёллера должны были быть полностью засекреченными. Человеку, выросшему в свободных Соединенных Штатах, такое условие показалось неприемлемым, и он… уехал в Россию!

Фриц выпрямился и засмеялся.

- Этот дурак думал, что Сталин ему даст то, чего не дал Гитлер. Удивительно, как даже умные люди могут быть в каких-то вопросах дремучими пнями… этот чудак всерьез позволил себе промыть мозги коммунистической пропагандой, ну наверное и разочарование от капитализма сказалось, ведь Великая Депрессия ударила очень сильно, принеся американцам, да и всему миру, невиданные ранее экономические потрясения.

- И в какой лагерь посадил его Сталин? – Ехидно спросил я.

- А… ни в какой, кстати. Мёллер в Берлине сначала работал в лаборатории русского же генетика Тимофеева-Ресовского, а в СССР он попал в лабораторию Николая Вавилова, с которым общался еще в двадцатых годах, когда впервые посетил Советскую Россию. И тут начинаются репрессии. Лысенко начинает свою войну с классическими генетиками-менделистами, пошли аресты, расстрелы. Положение Вавилова становится всё более шатким, и Мёллер начинает понимать, что коммунизм – это нечто иное, нежели красочные плакаты с мордашками счастливых пионеров. Но парень он был упёртый, поэтому он пишет и высылает Сталину свою книгу о евгенике, рассчитывая, что, как и Гитлер, Сталин заинтересуется этой темой. Какая наивность! Гитлер относился к людям, как к людям, и вопросы психического и физического здоровья нации его сильно интересовали. А Сталину это было в высшей степени похуй. Неужели он, Сталин, будет выращивать каких-то там умников? Он от имеющихся-то никак не может избавиться… Так что Сталин, ознакомившись с книгой, выкидывает её на помойку, а за Мёллером готовятся прийти другие люди, имеющие весьма косвенное отношение к науке… и ему удаётся смыться! Он уезжает в Шотландию. Я думаю, что Сталин выпустил его, поскольку тогда ещё не принял окончательного решения, ведь и Вавилова он посадил только в сороковом. Так что Вавилов спас жизнь Мёллеру, настоятельно советуя ему покинуть коммунистический рай, но сам бежать не смог или не захотел, и там, в тюрьме, и умер.

- Напоминает историю Мессинга… - припомнил я. – Тоже метался между Гитлером и Сталиным.

- Да, но если Мессинг так в СССР и застрял, то Мёллер – нет. Из Шотландии он перебрался в Мадрид, где попробовал помочь Испанской республике в гражданской войне, потом был Париж, а потом уехал обратно в США, где отстаивал идею существования генов, и приложил руку ко многим событиям в мире генетики. К примеру, молодой Джеймс Уотсон начал свою научную карьеру именно в его лаборатории… но… - Фриц встряхнулся, как собака, - вернемся в Германию. Там кое-что случилось, откуда и растут ноги у нашей неприятной истории… Но чтобы понять смысл произошедшего, мне надо рассказать вам ещё одну историю, которая начинается аж в пятнадцатом веке.

- В пятнадцатом! – С выпученными глазами выдохнула Ксана и рассмеялась.

- Вот именно. История… это порою весьма запутанная штука, особенно когда дело касается выдающихся людей. Очень интересно бывает проследить истоки, что откуда пошло, кто на кого оказал какое влияние… вот, кстати, взять того же Мёллера. Ты ведь читала о Земноморье?

- Читала.

- А Урсула Ле Гуин – двоюродная племянница Мёллера. Есть ли тут связь? В какой степени влияние человека, применившего свою фантазию к науке и совершившего важнейшие открытия в генетике, определило, подтолкнуло способности его племянницы к тому, чтобы создавать свои вымышленные миры в книгах? И это ведь не просто манипулирование образами, это ведь книги, читая которые дети, да и не только дети, могут задумываться, искать ответы на разные необычные вопросы, узнавать мир, узнавать себя.

- Узнавать мир, читая фэнтези? – С сомнением пробормотал Тэу.

- Разумеется! Сама же Урсула об этом очень клево сказала: «Поверьте, дети прекрасно понимают, что единорогов не существует, и они при этом точно так же понимают, что хорошие книги про единорогов правдивы». Какая разница, в каком контексте ты встретишь умную мысль, точное наблюдение, вызывающий чувство тайны вопрос?.. Или вот… - Фриц снова оторвал кусок хлеба, но передумал и положил его обратно, - или вот «Драконов Эдема» все читали? «Контакт», «Мозг Брока»… Карл Саган, удивительные ведь книги писал, а было время, когда он работал в лаборатории, возглавляемой именно Мёллером. В какой степени неуживчивый, находящийся в постоянном поиске ум Мёллера повлиял на то, что зажглась звезда Сагана? От одной яркой личности часто расходятся… словно муравьиные тропы, по которым питательные вещества разносятся и питают умы других… И даже к политике он приложил руку, став одним из одиннадцати всемирно знаменитых ученых, подписавших манифест Рассела-Эйнштейна, в котором ученые не просят, не уговаривают, а прямым текстом требуют от правительств, чтобы те перестали размахивать атомными бомбами и искали мирные средства решения конфликтов.

- А что пятнадцатый век?...

Мне, конечно, интересно слушать разные отступления от темы, но если время от времени Фрица не притормаживать, то это может тянуться вечно.

- Рукопись Войнича, - как-то торжественно и радостно заявил Фриц, - вот вторая ветка нашей истории. Ну, вы наверняка не знаете, что это такое, поэтому я вкратце расскажу. Сотни лет эта книга переходила из рук в руки, пока в начала двадцатого века не попала к библиофилу Уилфриду Войничу.

- Войнич, погоди, Войнич, это же писатель…

- Писательница. Его жена, Этель Лилиан Войнич, автор «Овода».

- А, точно, «Овод»…

- А мужем её был коллекционер древних рукописей Уилфрид. Конечно, книгу пытались расшифровать и ранее, но именно Уилфрид, разославший копии книги самым маститым специалистам, сделал её известной.

- Расшифровать?

- Расшифровать. Предполагают, что книга написана на каком-то из известных в то время языков, не обязательно европейском, после чего с помощью какого-то кодирования переведена в нечитабельный вид.

- Современные ученые не могут вскрыть шифр пятнадцатого века?? – Изумилась Маша.

- Да, не могут. Но это не так удивительно, как тебе кажется. Вот взять например полиалфавитные шифры. Изобретены они были, кстати, тоже в пятнадцатом веке. Например, шифр Виженера. Нет, лучше возьмем так называемый шифр Цезаря. Это очень просто…

Фриц взял листок бумаги, ручку, и написал: «секретная информация».

- Вот наше сообщение. Его надо зашифровать. Для этого нам нужен ключ. Допустим, ключом будет число 47362. Подпишем циклическим образом это число под нашим текстом, и получим:

с е к р е т н а я и н ф о р м а ц и я

4 7 3 6 2 4 7 3 6 2 4 7 3 6 2 4 7 3 6 2

- Теперь вместо буквы «с» напишем букву, которая отстоит от «с» на четыре позиции в алфавите, а именно «х», вместо «е» будет «л», вместо «к» - «н» и так далее. Такой шифр, несмотря на свою простоту, крайне сложен для взлома, потому что он полностью уничтожает лингвистические статистические особенности, по которым можно догадываться о значении букв. С помощью специальных алгоритмов можно взламывать и такие шифры, и где-нибудь в ЦРУ это, скорее всего, сделают, но для чисто бытовых, коммерческих нужд такой шифр отлично подходит.

- Я не понимаю, что такого в пятнадцатом веке могли зашифровать, что СЕЙЧАС ученые не могут взломать со всеми своими терафлоповыми суперкомпьютерами! – Не отставала Маша.

- Так вот же! – Воскликнул Фриц, тыкая пальцем в листок. – Вот этот самый шифр, который использовался еще Гаем Юлием Цезарем, принципиально не взламываем, если длина ключа равна длине сообщения!

- Но запомнить такой ключ… длиной в десятки или сотни знаков… - встрял Тэу.

- А зачем его запоминать? Допустим, я тебе сообщаю число 320, ну или мы заранее договорились об этом числе. Теперь ты идешь в интернет, загружаешь страничку с числом «пи», и начиная с 321-го знака и далее – это и есть твой ключ. Вот и всё. И ты можешь и шифровать, и читать тексты любой длины. Очень просто, и никакое ЦРУ не взломает.

- Охрененно… - пробормотала Ксана, и я догадался, что следующее письмо о времени и месте нашей встречи я получу в виде сообщения, зашифрованного кодом Цезаря.

Она стиснула мою руку, и вдруг я отчетливо вспомнил запах её яичек, хуя, задних лапок, подмышек, и ужасно захотелось положить её на спину, задрав ножки и прижав их к моему лицу, и чувствовать, как её попка подаётся и впускает в себя мой хуй, и я понял, что первое, что я сделаю после того, как Фриц закончит свой рассказ, это выебу эту мелкую сучку прямо тут, на столе.

- Книга интересна не только этим, - продолжил Фриц. – В ней много иллюстраций, причем иллюстраций необычных. Например, в одном разделе на каждой странице есть изображения одного растения, поэтому этот раздел условно назван «ботаническим».

- Почему условно, я не очень понял… ведь если это растения…

- Да, это несомненно растения, вполне четко прорисованные, как это делали в травниках. Проблема в том, что почти все растения не существуют в реальности, и больше похоже на то, что растения эти составные – корни одного приставлены к стеблю другого, листья взяты у третьего и так далее. Какие-то в общем странные…

- Мутации?

- Ну… скорее тут можно вспомнить Мичурина, чем Мёллера… В другом разделе книги – странные диаграммы, которые больше всего похожи на астрономические рисунки. Некоторые из них – традиционные знаки Зодиака, но некоторые выглядят странновато, мягко говоря, для пятнадцатого века – изображения Солнечной системы, спиральных галактик.

- А откуда известно, что книга написана именно…

- Радиоуглеродный анализ, - перебил Фриц. – Эту книгу уже общупали и обнюхали всем миром, и она давно стала своего рода неприступным «святым Граалем» криптографии. Радиоуглеродный анализ показывает, что написана она именно в начале пятнадцатого века, так что тут вариантов нет. Кроме этого, там есть условно биологический раздел, космологический и так далее.

- А это не может быть просто какой-то ерундой? – Снова перебил его Тэу. – Ну, просто кто-то резвился, составляя прикольные растения, рисуя разные бессмысленные спирали, в которых мы сейчас додумываем галактики, написав просто абсурдный текст, чтобы кто-то думал, что это тайная книга? Что если изначально текста никакого и нет, а есть просто обычная мистификация?

- Гипотеза неплохая, - одобрительно кивнул Фриц. – Но неверная. Если взять обычный текст на любом языке, то слова, обладающие наибольшей семантической значимостью, группируются в специальные кластеры, частота употребления которых повышена. Это… что, непонятно? Ну вспомним, что сейчас я рассказываю о рукописи, а незадолго до этого говорил о Мёллере. Что при этом произошло? Одна тема сменилась другой. У каждой темы есть свое семантическое ядро – свои особенные слова, важные для раскрытия данной темы. Именно эти ядра и сменятся, в то время как частота употребления служебных слов, предлогов, союзов – останется прежней.

- Понятно, - кивнула Ксана.

- Так вот, в тексте рукописи Войнича была найдена именно такая кластеризация, характерная для нормальных текстов, так что текст все-таки осмыслен, но мы тогда, сто лет назад, об этом не знали, конечно – просто не было таких методов анализа, но все сходились к тому, что для мистификации эта книга уж слишком обширна, слишком тщательно написана, и на это было потрачено немало времени. В конце концов, чтобы кого-то мистифицировать, в те времена достаточно было сделать что-то существенно более простое. Например, ты идешь к больному и хочешь произвести на него впечатление своей ученостью, достаешь эту мудреную книгу, что-то там бубнишь себе, потом наливаешь в чашку воды, шепчешь, делаешь пассы, больной пьет и, в силу эффекта плацебо, выздоравливает, ведь он же видит своими глазами, с какой таинственной и мудреной книгой ты советуешься… Ну так вот для этих целей сошло бы и что-то существенно попроще.

- И что Мёллер? – Тонкий запах тела Ксаны, которая обняла меня за шею и прижалась к моему плечу, вынуждал меня торопить события…

- У нас была копия. Ну, в те времена у каждого, кто интересовался криптографией, была копия рукописи Войнича, и конечно в Анэнэрбе не могли пройти мимо такой вещи. Мёллер её увидел, мы поболтали немного, он покрутил её в руках, что-то выписал себе, и сказал, что подумает. Ну, подумает, так подумает, люди столетиями «думали» над нею… В Берлине он почти что не работал, так как предстоящий переезд не давал ему возможности спокойно разложить своих дрозофил и экспериментировать с ними, а вот нашими экспериментами он очень заинтересовался и даже участвовал в некоторых, хотя к секретам его не подпускали, конечно. Нес увлеченную чушь про то, как он там, в СССР, будет бороздить просторы науки вместе с Вавиловым. Ну у меня-то иллюзий не было, но переубедить его было нереально, замкнуло человека… Потом, как ты понимаешь, мне было не до него, и когда весной шестьдесят седьмого я случайно встретился с ним в США, он отреагировал очень… эмоционально, я бы сказал, ведь он был совершенно уверен, что я погиб, что все мы погибли, он даже искал какое-то время нас, но никого не нашел, а как же нас найдешь, если мы формально «нацистские преступники» и прячемся тут в Чили… И мы с ним долго разговаривали, вспоминали, он рассказывал о себе, как он поругался с этим, какой глупец тот, как у него украли такое-то открытие…

- Это был уже старческий бред, или…

- Нет, какой еще бред! Он был совершенно нормален, с ясной головой, а ругался-то он всегда и со всеми, очень был неуживчивый человек, и открытия у него в самом деле воровали, потому что идей у него всегда было полно, а доводить каждую идею до ума, значило бы застопориться, топтаться какое-то время на месте, а он так не мог, без прилива свежего воздуха… ну вот, и посидели мы с ним так несколько часов, и когда уже расставались, он вдруг говорит: «а знаешь, я ведь разгадал загадку». Я ему – «какую еще загадку»? А он: «рукопись Войнича, я ведь расшифровал её»! Я чуть под стол не рухнул. «Когда??», кричу. «В Эдинбурге ещё», говорит, «я ведь жил там с тридцать седьмого по сороковой, я кое-как продолжал свои исследования, пытался найти работу в США и заодно писал свой «Генетический манифест», и последняя зима была чертовски холодная, война чертова, ну и какая нахрен работа, когда в лаборатории приходится в перчатках ходить… и я по вечерам иногда сидел и разгадывал эту рукопись, благо в Шотландии было немало криптографов, интересующихся этой темой… и разгадал. Даже не то, чтобы разгадал, а скорее угадал, по наитию какому-то, где лежит ключ к расшифровке.»

«И что же ты молчал!», удивляюсь я. «Ты же решил загадку, над которой бьются лучшие умы!».

«Молчал, потому что прочел», - отвечает. «Прочел и решил, что лучше бы мне помолчать», и смотрит на меня так странно. «То, что там написано, лучше было бы прочесть именно тебе, так как там описаны вот эти ваши погружения в прошлое, насколько я могу судить, а также то, что и как оттуда можно добывать, и все эти странные растения – они не странные, просто они оттуда, из того мира, в который путешествовали авторы книги, и галактики эти, они на самом деле галактики, и вообще…», - он замолчал и как-то жалобно на меня посмотрел, «лучше бы никто никогда до секрета этой рукописи и не добирался бы». Потом подумал и добавил: «ну может быть, кроме тебя».

- То есть кто-то уже в начале пятнадцатого века изучал глубокие воспоминания? – Удивилась Маша.

- Получается так. Я не знаю. Я уговаривал, требовал, чтобы он раскрыл мне тайну, говорил о том, сколько это сэкономит мне времени, сил, как это важно для нас, работающих на переднем крае этой странной науки, но всё впустую. Я же говорил, характер у Германа тот ещё, и упёртость у него феноменальная, как тогда со Сталиным – если упрется, хрен сдвинешь. И в конце концов я плюнул и даже решил, что он всё это выдумал.

- И…

- И спустя несколько месяцев я получаю от него письмо, в котором он пишет, что все его бумаги, все записи по этой теме должны лежать у одной его близкой подруги, которой он переслал все свои личные архивы перед отъездом в штаты, потому что не доверял он американцам, потому что те не доверяли ему, ведь он в их глазах был сильно замаран коммунистическими пристрастиями, хотя на самом деле он всегда был довольно открытым антисталинистом, даже когда жил в СССР. И конечно американцы перевернули бы все его бумаги, залезли бы в каждую щель, а отдавать им свои секреты он не хотел.

- И подруга жила в Мюнхене…

- Да.

- То есть к Гитлеру всё это отношения не имеет?

- Ни малейшего.

- И ты попросил Клэр…

- Я? Нет, Макс, я не просил её ни о чём. Я рассказал ей эту историю, вот и весь мой грех.

- Я решила сделать сюрприз Фрицу, - виноватым голосом произнесла Клэр. – Я была так близко к тому, что было для него важно, и я придумала, как пересечь стену и понимала, что он не согласится на такой риск…

- Он дал тебе и имя, и адрес? – Продолжал я допрашивать Фрица.

- И имя, и адрес. Он написал, что ему не хотелось бы снова тратить неделю на то, чтобы восстановить утраченное, если мне повезет и я найду эту женщину или хотя бы её документы, то это сэкономит ему массу труда.

- Но ты ведь не нашел?

- Нет. После войны там всё было перевернуто с ног на голову… десятки тысяч беженцев из восточной Германии, голод, разруха, всё перемешалось, я ничего не нашел.

- Но почему ты тогда не попросил его…

- Просить было уже некого. В апреле шестьдесят седьмого он умер, и я понял, что сделал идиотскую вещь, что сразу не полетел к нему, а потратил пару месяцев на то, чтобы попытаться что-то самому раскопать.

- Довольно странно, что он умер сразу после того, как написал тебе… - заметил я.

- Мне тоже приходило это в голову. Но… - он пожал плечами, - мне не за что зацепиться, умер и умер, и всё тут. И тайна умерла вместе с ним.

- И это всё, что он тебе сказал? Только то, что описанное в книге относится к глубоким воспоминаниям, и что речь в ней идет о мирах, которые те люди посещали во время своих путешествий, и каким-то образом сюда примешались схемы Солнечной системы и спиральных галактик?

- Это всё. Так что очень может быть, что эти исследователи ещё шестьсот лет назад случайно или неслучайно нашли, открыли то, что мы пока не видим. Они нашли какую-то лазейку, которая открывает путь кое-куда подальше, нежели в наше прошлое.

Несколько минут мы молчали, каждый думая о своем. Я перебирал разные варианты того, где же можно было бы искать эту неожиданную лазейку, Ксана перебирала мои яички, Маша напряженно о чем-то думала, а Клэр… Я сделал вид, что смотрю куда-то в окно, но краем глаза стал наблюдать за ней, потому что она-то как раз, очевидно, ни о чем напряженно не думала, и это показалось мне странным.

- Послушай, Клэр, - обратился я к ней с нарочито безразличной интонацией так, словно просто хотел уточнить что-то неважное, - значит ты впрыгнула в стену, застряла там, по инерции старалась пробиться вперед, а потом, в редкие моменты проблеска сознания, поняла, что надо спасаться и двигаться назад, и я наткнулся на тебя уже тогда, когда ты почти вплотную подобралась к стене. Так что за пределы этой вязкой субстанции ты не выходила? Правильно?

Я взглянул на неё, и понял, что моя игра мне не удалась. В её взгляде возникло напряжение, но с другой стороны, может у меня уже началась шпиономания? Вполне естественно, что у человека, который только что выбрался из такой жопы, будет возникать напряжение, если возвращать её к этим воспоминаниям.

- Я уверена, что рано или поздно сумела бы сама оттуда вылезти, Макс. Но это заняло бы еще какое-то время… может даже две-три недели в этом времени.

- Да… наверное вылезла бы, ведь я наткнулся на тебя уже у самой границы.

Что-то было не так. Я взглянул на Фрица и увидел, что он эдак спокойненько рассматривает меня тихо изучающим взглядом, и моя шпиономания снова взыграла.

- И до площади ты не дошла? – Как бы небрежно, между делом спросил я Клэр, даже не глядя на неё, и лишь в самый последний миг, как только последний звук моего вопроса растаял в воздухе, бросив на неё короткий взгляд.

- Нет, какая площадь, Макс, - улыбнулась она. – Честно говоря, я бы не хотела повторять этот опыт даже вместе с тобой. Судя по твоему рассказу, кристалл сыграл большую роль в том, что ты мог так быстро продвигаться в вязкой стене, у меня это не получится, и рисковать я больше не хочу.

- Хорошо, тогда я пойду сам…

- Что??

Фриц и Клэр воскликнули одновременно. Фриц покачал головой и хмыкнул, а Клэр повернулась ко мне всем своим телом.

- Макс, я против! Я понимаю, что ты сильный, что ты уже пробивался туда и вернулся обратно, но судя по твоему описанию, даже у тебя было очень немного шансов на это. И кто знает, как всё пойдёт во второй раз?

Меня удивило не то, как отреагировали Клэр и Фриц, а то, как отреагировал Тэу. А именно – никак. Он даже не повел бровью, услышав, что я собираюсь обратно. Значит он понимал, что я на самом деле идти туда не собираюсь, что это игра. Это понимание его не удивило. Это возможно только в том случае, если он раскусил смысл этой игры. Значит и ему что-то показалось, какое-то предчувствие или что-то вроде того. И если это понял Тэу, то должен был понять и Фриц. И еще мне стало понятно, что я не хочу дальше играть, не хочу поддерживать статус-кво, при котором Клэр где-то далеко от меня, возможно даже в одной компании с Фрицем, особенно учитывая, что и с Машей у нас сейчас отношения свернули в странную сторону. И особенно учитывая то, какой опыт разных игр есть у Фрица. Человек, который работал в секретной лаборатории Анэнэрбе, который бежал крысиными тропами, общался с матерыми разведчиками, такого человека мне не переиграть на этом поле. Тут он всегда будет лучше меня просчитывать, лучше чувствовать, поэтому мне надо было уходить с этой зыбкой территории мягкого прощупывания. Возможно, у меня не получится пробить Фрица, но что касается Клэр, тут дело другое, тут есть шансы.

- Ну хорошо, - я кивнул, встал, прошелся туда-сюда и встал рядом со столом так, чтобы, смотря на Фрица, боковым зрением улавливать лицо Клэр.

- Фриц, я был бы тебе чертовски признателен, если бы теперь ты мне сказал правду – что на самом деле ты искал в бумагах Мёллера, и что именно ты попросил сделать Клэр.

Как я и предполагал, Фриц лишь удивленно поднял бровь, не выказав ни малейшего признака смущения, неуверенности в себе, и как я и предполагал, Клэр этого сделать не смогла. Она опустила глаза. Это длилось всего мгновенье, но этого было достаточно, и я видел, что Тэу тоже это уловил.

Значит я прав.

- Она врёт, - неожиданно из-за моего плеча отчетливо произнесла Ксана. – Клэр, ты врёшь.

- Устами младенца… - пробормотал Фриц и затих.

- Фриц, ты же не всерьез рассчитывал, что Клэр сможет нас всех провести? – Добивал я её, обращаясь к нему. – Всё-таки это было бы странно, мы же не дети…

- А чё «дети»? – Наехала на меня Ксана. – Дети дураки что ли?

- Нет, нет, - я повернулся и взял её за руку. - Это я фигурально. Я на самом деле не имел это в виду, но язык оперирует привычными штампами, не обижайся.

Скорчив удовлетворенную мордочку, она снова обняла меня и прильнула к моему плечу. На Клэр было жалко смотреть, её явно разрывало между каким-то обещанием, которое она дала Фрицу, и нежеланием ему следовать.

- Фриц, я думаю всем понятно, что Клэр связала себя каким-то обещанием, но если ты на неё посмотришь, то поймёшь, что она не горит желанием продолжать эту игру. Почему бы тебе самому не…

- Есть причины, Макс, - устало произнес он. – Было бы лучше, если бы мы оставили эту тему, правда. Давайте просто договоримся, что ни ты, ни Клэр не сунутся больше туда, мы просто оставим это в стороне, потому что слишком рискованно, слишком непредсказуемо.

- Ну… конечно, твои секреты принадлежат тебе, Фриц, с этим никто не спорит, но ведь и я – свободный человек…

- На что ты намекаешь? – С тревогой в голосе спросила Маша. – Я тоже против того, чтобы ты туда совался. Тем более, что ты даже не знаешь, что и где искать.

- Макс, они правы, - вставил Тэу.

- Правы в чем, собственно? В том, что я не знаю – что и где искать? Так я и не собираюсь искать. Я говорю о том, что мы можем попросту продолжать исследовать то, что происходит внутри стены и за ней. Разве не ясно, что мы нащупали совершенно новую область с совершенно новыми, непредсказуемыми возможностями? Вдруг я смогу таким образом войти в более тесный контакт со Странниками? Это касается уже меня лично. Это, прошу прощения, мой долг в каком-то смысле, начать эти исследования, довести эту информацию до своих сотрудников, Фриц тут совершенно не при чем.

Фриц откинулся на спинку кресла и выглядел озадаченным и надутым, что ли.

- И если Фриц или Клэр что-то знают, они могут либо рассказать мне об этом, что, вероятно, минимизирует наши риски, или оставить при себе свои секреты, что полностью в их праве.

- И если я просто попрошу тебя не лезть туда, то ты не прислушаешься? – Как-то обреченно спросила Клэр.

- Ну… Клэр, как ты себе это представляешь? Я отставлю в сторону свои исследования, я забуду про те удивительные явления, с которыми столкнулся, и всё это просто потому, что ты меня об этом попросила?? Это похоже на меня?

Она поджала губы и вздохнула.

- И я хочу сказать еще раз, - добавил я, - что мне все-таки очень неприятно, что я оказался… - я запнулся, стараясь подобрать не очень жесткие слова, - мы с Клэр и Машей оказались как бы по разные стороны чего-то.

Я смотрел на них, переводя взгляд с одной на другую.

- Сначала Маша, теперь ты. Это… как-то грустно. Мне казалось, что мы любим друг друга, и мне… грустно, что получилось так, что логика… ну я так понимаю, что есть же какая-то логика во всем этом, ну вот жаль, что эта неведомая мне логика событий привела нас к некоторому отдалению друг от друга. Я не хочу давить на вас ни прямо, ни косвенно, но выразить свои отношение, свои эмоции хочу. Я уверен, что у вас хватит ума отделить одно от другого.

Фриц задумчиво постукивал пальцами по столу с лицом человека, который точно знает, что делает, и который вряд ли отступит от своего плана. Маша тоже выглядела довольно уверенной, а вот Клэр, пожалуй, была самым слабым элементом в их компании. Хотелось ли мне надавить на это слабое звено, чтобы цепь разорвалась? Трудно сказать. Я не мог даже сам себе сказать что-то определенное на этот счет. С одной стороны и любопытство и грусть, и даже некоторая обида, а с другой – доверие, всё-таки, ну и уважение к их праву иметь свою жизнь, свои секреты и даже объединяться в чём-то против меня. Как бы далеко я ни заходил в своих обидах, но заподозрить кого-то из них в том, что их секреты обусловлены чем-то негативным ко мне, я в любом случае не мог. «У всего этого есть какая-то своя логика», твердил я себе, и эта мысль успокаивала. «Они не просто марионетки в руках Фрица, у всего этого есть логика», развил я свою мысль и понял, что попал в яблочко: именно это больше всего обижало, задевал меня – предположение, что Фриц манипулирует ими в какой-то игре против меня, а они поддаются, вроде как немного предают меня. Выявив это предположение в явном виде, я его повертел, рассмотрел и выкинул. Нет, ни Маша, ни Клэр – не собачки, которых может кто-то дергать за поводок, даже такой сильный, умный и властный человек, как Фриц. «У всего этого есть логика», повторил я и мне окончательно полегчало.

- Хорошо, я так полагаю, что вы сами должны это решить, - неожиданно произнес Фриц. – В конце концов, вы не можете вечно присматриваться и прислушиваться даже к умным советчикам. Давайте вы решите сами, - закончил он, глядя куда-то в стол, но было понятно, что обращается он к Клэр и Маше.

Ксана тоже поняла, что назревает интрига, уселась ко мне между ног и стала пристально всматриваться в лица девчонок. В её повадках была та непосредственность, которая может бесить неискренних людей, и которая приятна тем, у кого нет камня за пазухой и скелетов в шкафу.

Тэу встрепенулся, но взял себя в руки и не издал ни звука, демонстрируя завидную невозмутимость, достойную какого-нибудь индейского касика.

Клэр уперла локти в стол и, положив голову на ладони, вцепилась в свои волосы, то отпуская их, то снова захватывая в горсть. Маша выглядела гораздо более спокойной, держащей себя в руках, что было прикольно, учитывая их разницу в возрасте.

- Я за то, чтобы он знал, - наконец не очень твердым голосом произнесла Маша. – Я исхожу из того, что… а в общем и так понятно, из чего я исхожу. Мы все это уже обсасывали. Просто сейчас я думаю, что вес аргументов, положенных на эту чашу весов, всё таки больше того, что лежит на противоположной. Выключая Макса из игры, мы, может быть, и сохраняем в определенной мере его душевное спокойствие, но с другой стороны мы лишаемся его как партнера, как игрока. Я предпочитаю его включить в игру, ввести его в курс дела. Мне не нравится, что мы выключили его из вопроса, который касается его в несравнимо большей степени, чем каждого из нас.

- Прекрасно, - развел руками Фриц. – Клэр?

Клэр продолжала таскать себя за волосы, пока я не положил свою ладонь на её руки. Она подняла голову и, довольно нерешительно, но кивнула.

- Прекрасно, молодые леди, - торжественно произнес Фриц. – Я думаю, вы позволите мне изложить суть дела? Думаю, позволите, хорошо. Итак, Макс, ты хочешь знать всё?

- Определенно, - кивнул я.

- Что бы это ни было?

- Что бы это ни было.

- Ты уверен в том, что при любых обстоятельствах следует знать как можно больше?

- Для меня… то, что касается меня и очень важно для меня, да, конечно.

- То есть если бы врачи обнаружили, что у тебя на длинном плече четвертой хромосомы в гене хантингтина имеется сорок два триплета CAG, то ты предпочел бы знать об этом?

- Думаю, что сорок повторов этой хрени, это что-то не очень здоровое?

- Сорок два!

- О… это тоже важно?:)

- Введу вас в курс дела…

- Господи, Фриц, может быть ты хотя бы сейчас удержишься от лирических отступлений и познавательных лекций? – Чуть ли не крикнула на него Клэр.

Этот неожиданный выкрик дал понять, что мне, похоже, предстоит узнать о себе что-то весьма малоприятное, но какая бы угроза ни нависала надо мною, я все равно совершенно убежден, что лучше знать, чем не знать. Для меня лучше. Для других – не знаю, а для меня – лучше. Меня угрозы мобилизуют, это я знаю о себе точно. Я не раз представлял – что будет, если у меня вдруг будет СПИД, и, как ни странно, испытывал только всплеск энтузиазма, предвкушения борьбы. Даже понимая, что в такой борьбе вполне могу и проиграть. Все равно – меня мобилизует и наполняет предвкушением борьбы тот факт, что я смогу, вероятно, не только победить эту болезнь, но и твердо доказать другим, что победа возможна, что если до самого последнего момента не сдаваться, то всегда есть шанс на победу. Так что если что-то подобное со мною случится – СПИД или генетический сбой, я буду бороться, и вполне вероятно, что та часть жизни, которую я проведу в этой борьбе, будет одной из самых насыщенных и плодотворных.

Возможно, у меня такая уверенность в своих силах образовалась еще с раннего детства. То есть нет. Образовалась-то она именно тогда, это бесспорно. Вероятно она возникла тогда, когда я победил рак печени. Когда мне было три или четыре года, с моей печенью стало что-то происходить. Она стала увеличиваться, болеть, все больше и больше. Врачи разводили руками, и ничего не помогало. В конце концов боли стали такими, что я не то, что не мог бегать или ходить, но даже лежать мог только в определенной позе, свернувшись как кошка – в этой позе боль была минимальна. Кто-то говорил, что это цирроз, кто-то называл это тяжелой формой гепатохолецистита и прочими очень злоебучими названиями, но один факт оставался неизменным – никто не знал, как меня вылечить, и в конце концов меня выписали из последней больницы, чтобы, как я потом понял, не портить статистику смертности, ну и вообще, умирать, как они полагали, приятнее дома. Я был согласен – мне в больнице вообще было пиздец как отвратительно.

Как-то раз, когда боль отпустила, я встал с кровати, чтобы дойти до туалета. Идти приходилось медленно, прижимая руки к правой части низа живота, чтобы поддерживать печень – она достигла таких размеров, что могла попросту оторваться от резкого движения. Подойдя к туалету, я услышал за закрытой дверью кухни, как родители тихо обсуждают мою ситуацию, последние прогнозы и советы врачей. Я подкрался поближе и узнал пару удивительных вещей. Первое – жить мне осталось три месяца. Второе – врачи уверены, что спасти меня нельзя, но один из них предложил кастрировать меня, мол хуже все равно уже не будет, а лучше может и будет, а может и нет. При мысли о кастрации меня почему-то охватил смех, и я едва сдержался, чтобы не заржать – настолько абсурдным мне показалось это предложение, и я поржал над отцом, который возмущенно говорил, что ни за что не пойдет на это, пусть лучше умирает.

Но сходив в туалет и вернувшись в комнату, я понял, тем не менее, что надеяться больше не на что. Раньше я как бы это понимал или почти понимал, а сейчас ясность в этом стала окончательной. Я умру. И шансов нет. Это звучало как-то удивительно холодно, удивительно космически. Через три месяца меня не будет. Не будет ничего! Я лежал под одеялом и плакал, не будучи в силах вообразить себе это – «меня не будет». Я то засыпал, то просыпался и снова плакал, а утром проснулся в странном состоянии абсолютного покоя. Как ни парадоксально, именно отняв у меня последнюю надежду, врачи наделили меня жизнью, желанием бороться. «Я в любом случае умру», повторял я про себя, «так чего мне бояться»? Бояться в самом деле больше было нечего, поэтому я, преодолевая боль, встал с кровати и начал ходить по коридору. Вперед-назад, вперед-назад. Поддерживая руками печень и вытирая с щек слезы, выступающие из-за боли. Я решил просто «перегулять» свою печень. Я буду ходить либо до тех пор, пока не умру, либо до тех пор, пока она не смирится с тем, что ей больше нельзя меня мучить. Я испытывал твердую и холодную решимость, и, что странно, уверенность в том, что я выйду победителем.

Когда мать, выйдя на звуки шагов, с причитаниями бросилась ко мне, чтобы донести до кровати, я окрысился на неё так, что она отшатнулась, и продолжал ходить. Отец, выйдя из спальни, мрачно так смотрел на меня, потом увел истерящую мать и молча ушел сам.

А я продолжал ходить. Я ходил так неделю или две, потом я вышел на улицу – я ведь уже и забыл – что такое гулять по улице, а спустя год я пошел в школу, и спустя еще один побежал. Впервые за много лет я бежал и испытывал это потрясающее чувство. Я продолжал строить свое тело, занялся легкой атлетикой, беговыми лыжами, стайерским бегом, и в тринадцать лет, когда мать привела меня на плановый осмотр, новый врач долго вертел в руках мою карту и сравнивал написанное там с моими текущими анализами, после чего сказал, что тут, видимо, или какая-то ошибка, или что похуже, потому что мальчик совершенно здоров и абсолютно ясно, что у него всегда была здоровая печень.

С тех пор я и испытывал уверенность в своих силах. Не фатализм, не беспечность, а уверенность в том, что если что, то буду бороться до конца, поэтому когда Фриц стал пугать меня генными мутациями, он немножко ошибся, потому что пугать меня именно этим было бессмысленно. Я, разумеется, не стал прерывать его поток красноречия, тем более что рассказывал он интересные вещи.

-… и вот если у человека в четвертой хромосоме около тридцати, тридцати пяти повторов триплета CAG, который кодирует глутамин, то все отлично, а вот если их, скажем, тридцать девять, то как бы ты хорошо ни питался, какой бы здоровый образ жизни не вел, ну в общем что бы ты ни делал, а к первые симптомы болезни Хантингтона у тебя наступят в шестьдесят шесть лет, а в семьдесят пять ты с вероятностью в девяносто процентов станешь сумасшедшим. Если повторов сорок, а не тридцать девять, то в растение ты превратишься в шестьдесят лет, а если сорок одно – в пятьдесят пять. Сорок два – тридцать семь и так далее. И этот прогноз ни обойти, ни объехать. Он точен, как вращение Земли вокруг Солнца, и вся наша медицина бессильна. Ну пока что бессильна. В мозгу сто триллионов нервных клеток, и нет такого способа, чтобы мы могли залезть в них и вырезать лишние триплеты.

Фриц явно любовался тем впечатлением, которое он планировал произвести, но мне хотелось поскорее перейти к сути вопроса.

- Фриц, чудесный рассказ, замечательный, спасибо, но пора бы вернуться к делу.

- Значит, правду?

- Да, правду.

- Прекрасно. – Фриц медленно наклонился, положив руки на стол, и я заметил, как напряглись и Клэр, и Маша. – Присесть не хочешь?

- Нет, спасибо, Фриц, мне так удобно. И?...

- Видишь ли, Макс, дело обстоит таким образом, что ты, как бы это так помягче сказать… уже мёртв.

Воцарилось молчание. Я предполагал, что он расскажет мне о чем-то, что мне всерьез угрожает, но констатации вот такого странного факта я, конечно, не ожидал.

- Что?... – я улыбнулся и почесал ухо.

- Мёртв, - повторил он, и мне стало понятно, что это не шутка.

- Для мертвеца я неплохо себя чувствую, Фриц…

- Конечно, - кивнул он. – Я уверен, что ты отлично себя чувствуешь.

- И?...

- И это только потому, что наша команда сегодня хорошо сработала, как и вчера, как и позавчера, как и позапозавчера.

- Команда?

- Ага, команда. Над этим работают четыре свидетеля и четверо же фридайверов. Каждый день.

- Каждый день, - повторил я, и до меня постепенно стало доходить.

- Каждый день я умираю, и они возвращаются в ближайшее прошлое, чтобы… вернуть меня к жизни??

- Совершенно верно. Каждый божий день, точнее, вечер, ровно в девятнадцать двадцать две, ты умираешь. Ну, говоря точнее, умирало твое тело, пока ты выбирался из стены, но сегодня уже умрешь ты сам. Поэтому, Макс, будь так добр, если тебя не затруднит, к семи часам каждый день приходи к нам в лабораторию, ладно? Тебе надо будет сесть в комнате, в которой больше не будет никого, и когда ты умрешь, это некому будет зафиксировать, а мы к этому моменту уже будет готовы, мы вернемся в прошлое и исправим его, и ты продолжишь жить дальше. С твоей точки зрения ничего не произойдет. Ну может легкое головокружение там, не знаю… не знаю.

- И так… каждый день, - как бы не вполне осознавая всё это, повторил я.

- И так каждый день, - кивнул он. – Пожалуйста, не пропускай. Нам не хочется, чтобы ты умер.

- Но…

- Мы работаем над этим, Макс. Конечно работаем. Мы изучаем проблему. Проблема в стене. Это ясно. Есть кое-какие мысли, но пока ни одна мысль не привела к тому, чтобы ситуация, при которой ты бы не умирал в девятнадцать двадцать две, смогла бы произойти. Это… проблема, Макс. Конечно, наша команда чувствует себя вполне уверенно. Запас прочности очень большой. Целых четыре фридайвера контролируют тебя, и если ошибется один, второй тут же подстрахует, а если ошибется и он, подстрахует третий.

- А если…

- Проблема не в этом, Макс. Мы готовы вытаскивать тебя и месяц, и год… не в этом проблема. Проблема в том, что мы совершенно не понимаем, что происходит, а это значит, что мы не застрахованы от других негативных вариантов развития ситуации. Поэтому я бы посоветовал тебе, ну хотя бы в первое время, не слишком много времени проводить среди людей, чтобы в случае твоей внезапной и внеплановой смерти, не получилось так, что вернуть уже ничего нельзя.

- Плановая смерть:)… круто.

- И еще я хочу, чтобы ты никогда не снимал это… - он вынул из кармана небольшой ремешок с датчиком. – Если ты неожиданно умрешь, мы узнаем об этом и ребята нырнут.

- Таааак… - протянул я, беря в руки датчик. – Весело… но что именно происходит? Вы вообще без понятия, почему я умираю?

- Абсолютно, - Фриц помотал головой. – Просто умираешь.

- Ну а что происходит-то? Останавливается сердце, или что? Ведь сердце можно запускать обычным путем.

- Конечно. Именно так мы тебя чуть и не потеряли в первый раз. Ты лежал такой значит теплый и симпатичный, и бац – умер. Сердце остановилось, да. Но вряд ли это причина, это скорее следствие. Наш дежурный врач пробовал запустить его, и даже запустил… ненадолго, в общем, с таким же успехом мы могли бы запустить в космос ржавую телегу.

- Но если он уже зафиксировал мою смерть, как же вы…

- Как мы изменили ход истории? Ну… тебе следовало бы побольше читать наш журнал, в котором мы описываем добытые знания… есть один метод… не очень приятный, конечно… очень неприятный, я бы сказал…

- Они вырубают память, Макс, - произнесла Маша. – Твою смерть видела дежурный врач и я. У нас была пара минут, чтобы принять решение, и мы его приняли. Нам по мозгам хорошенько долбанули током, так что кратковременная память вырубилась.

- Блять… - я непроизвольно сжал кулаки.

- Это не так ужасно, как кажется… участок мозга, который подвергают удару, точно определен, и ущерба никакого нет. Просто это очень и очень неприятно, вот и все. Не думаешь же ты, что я могла отказаться от этого и позволить тебе умереть??

- Не думаю… Значит, стена все-таки достала меня.

- Достала, Макс, - кивнул Фриц.

- А Клэр?

- А Клэр нет, вот тоже интересно… Клэр в порядке. Ты что-то там такое сделал, Макс. Что-то такое ты там сотворил, что изменило что-то, что подвело итог твоей жизни, и она теперь заканчивается каждый день. Вот в этом нам и предстоит разобраться.

- Сидя тут?

- В смысле… что ты имеешь в виду? А…

- Ну мы же знали, что так и будет, - обреченно произнесла Клэр. – Выбирать было не из чего. Невозможно… все равно невозможно было бы держать это от него в секрете.

- Конечно, это была бы ужасная глупость, если бы вы попытались спрятать проблему от меня. Я ее породил, и вполне вероятно, что я в ней и разберусь.

- Ты хочешь вернуться?...

- Клэр… ну… есть ли другие варианты? Если хочешь, мы можем, конечно, посидеть и тут, подумать, погадать, подергать за одну ниточку, за другую… но мне кажется, все мы понимаем, что решить проблему, возникшую в стене, можно только вернувшись туда. По крайней мере так хоть есть надежда, а заодно подумай только – сколько всего мы узнаем!

- Узнаем, конечно… - голос Маши тоже не внушал оптимизма. – Ты не забыл, что ты оттуда еле выбрался?

- Но выбрался! И теперь я, по крайней мере, знаю чего мне ожидать, на что рассчитывать. Я буду готовиться, я буду накапливать энергию… я не смотрю на это так пессимистично. Я готов бороться. Нет, ну серьезно. Тэу, что ты смотришь на меня, как на ископаемое? Меня еще не закопали. Мы будем бороться, я совершенно не собираюсь сидеть, сложа руки. Бросаться в омут я тоже не собираюсь. Спешки, как я понял, нет, пока ребята справляются с работой… а кстати, Фриц, вот они возвращаются в прошлое, а что именно они делают, чтобы я остался жив??

- Да в общем ничего особенного, что тоже странно. Конечно, это был первый вопрос – а делать-то что? Ну вот сейчас мы нырнем, видим тебя живого, но в девятнадцать двадцать две ты должен умереть! Не от падения кирпича, который можно поймать, не от наезда машины, которую можно остановить. Это был тревожный момент, но нам некогда было думать. Мы просто нырнули и оказалось, что достаточно просто с тобой разговаривать в этот момент.

- Так просто?

- Так просто. Поэтому когда ты будешь в комнате, ты не увидишь, конечно, как ты умираешь – ты увидишь сразу исправленный вариант будущего. Просто ты увидишь, как к тебе в комнату входит один из наших ребят и вы немного поболтаете, минуту. И всё.

- Ну… не так уж и «всё», я надеюсь. Я могу наблюдать за собой, могу наблюдать за восприятиями, на тем, какие и как возникают озаренные восприятия, как ведет себя кристалл, мы можем экспериментировать.

- Это да. Разумеется.

- А что если… если я и не буду уходить ни в какую комнату? Сидите и разговаривайте со мной, я и не умру может быть?

- Умрешь, будь спокоен:) – произнес Фриц и рассмеялся. Я тоже не удержался от смеха, но остальным было не смешно. – Несомненно умрешь, потому что действия в погружении не являются тем же, чем они являются тут. Нет, ну конечно мы проведем такой эксперимент, разумеется проведем. Это неприятно, получать по мозгам, но мы сделаем это – ну просто чтобы убедиться, что это не сработает, но я не советую тебе прельщаться ложными надеждами, Макс. Мы этот вариант проверим, но он не сработает, не сомневайся.

- Значит я пойду снова туда, - подытожил я. – Надо будет подготовиться… очень хорошо подготовиться… ну что ж, по крайней мере один позитивный момент я во всем этом несомненно вижу. Теперь количество энергии для меня – не вопрос комфорта, а вопрос жизни и смерти. Застрять в стене… такая перспектива мне не улыбается, поэтому мне надо наловчиться проходить туда и обратно без затруднений, так что, во-первых, мне больше категорически нельзя испытывать негативные эмоции, что и замечательно, и во-вторых, нас ждут новые открытия. Уж если стена с такой настойчивостью затягивает мня в себя, то…

- Как ты сказал? – перебила Маша. – Стена затягивает тебя?

- Ну… фигурально, конечно. Я имею в виду…

- Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я тоже кое-что имею в виду…

- Но… - Я задумался и покачал головой. - Это всё… настолько неопределенно, тут может быть столько гипотез… десятки… может сотни, и нам их надо выписать, надо придумать эксперименты, которые я смогу поставить и в стене, и внутри неё… нам надо работать, в общем. Что ж, иногда эксперимент начинает вести экспериментатора…

- ЭкспериментаторОВ, - подчеркнула Маша. – Я не собираюсь сидеть в сторонке.

- Аналогично, - вставил Тэу.

- Но что касается Клэр, то я прошу тебя именно остаться снаружи, - Фриц положил свою руку на её. – Нам нужен кто-то, кто будет сверху всего этого, кто не будет вовлечен в сам эксперимент. И кроме того мне кажется, что ты просто не готова. Чисто энергетически не готова. Тебе нельзя туда соваться. Машу и Тэу нам не уговорить не лезть в эту кашу, но тебя я очень прошу быть в стороне, наблюдать со стороны, отвечать за контроль экспериментов, держать в своих руках все нити, которые мы вообще можем отсюда держать.

- Да, хорошенькое дело, - протянул Тэу. – То мы имели тело Клэр без самой Клэр, но тело живое и здоровое. Теперь мы имеем живых и здоровых всех нас, правда кое-кто каждый день отбрасывает копыта… как-то не сильно полегчало…

- Я… не могу вас останавливать, ребята, но хочу потребовать только одного: вы сунетесь туда только тогда, когда будете готовы, не раньше. – Я понимал, что момент важный, и мне обязательно надо их удержать от абсурдных шагов. – А готовы вы будете только тогда, когда у каждого из вас будет кристалл, не раньше. Потому что если бы не влияние кристалла, я бы там так и остался. Согласны?

- Не совсем… - протянула Маша. – Во-первых, ты можешь нас выталкивать, а мы сможем постепенно привыкать и учиться. Во-вторых… ну достаточно во-первых. Я понимаю, что нам незачем кидаться туда с головой, как слепым котятам, но как только ты научишься управлять собою в этой стене, и сможешь выталкивать нас обратно, мы сможем начать присоединяться. Я… подожди, подожди, Макс… я не отрицаю, что нам необходимо копить энергию, так же безупречно убирать негативные эмоции, добиваться яркого озаренного фона, я все понимаю и со всем согласна. Просто хочу зафиксировать то, что при определенных обстоятельствах мы сможем войти в стену и до того, как у нас появится собственный кристалл. У Клэр его нет, и она прекрасно себя чувствует.

- Хорошо, - я поднял руки вверх, сдаваясь.

В общем я был удовлетворен такой договоренностью, потому что она давала возможность нам всем спокойно готовиться к работе, а дополнительный стимул в добывании кристалла никому не помешает.

- Других секретов больше нет, надеюсь? – Я улыбнулся, глядя на Фрица.

Он рассмеялся.

- У твои ребят секретов больше нет, скажем так.

- Ну, Фриц, я о тебе и не говорю, у тебя-то всегда есть секреты… а вот насчет секретов… Если я добуду бумаги Мёллера, вдруг мы там найдем информацию, которая здорово продвинет нас вперед, а?

- Возможно, Макс, возможно.

- Так может быть и поставить это в качестве задачи номер один? Все равно мне туда лезть, так по крайней мере будет какая-то конкретная цель помимо того, чтобы просто смотреть по сторонам и наблюдать. По крайней мере расшифруем рукопись Войнича, а в лучшем случае получим какие-то знания.

- Конечно, можно… - Он снова развел руками, но что-то в его взгляде показалось мне странным.

- Сдается мне, Фриц, что и тут не без секрета, а?

Он надул щеки, подержал их в таком состоянии и шумно выпустил воздух, снова начав постукивать пальцами по столу.

- Кое-что есть, Макс, кое-что… давайте об этом позже… когда дело дойдет до дела, там и видно будет…

- Ты не хочешь, чтобы я нашел бумаги, верно?

- Это не так, Макс! – возразил он.

- Ладно… ты не хочешь, чтобы я их читал?

- Нннет, - немного неуверенно возразил он.

- Понятно. Ты не хочешь, чтобы я ВСЁ читал, что там найду, так?

- Дааа… это, пожалуй, ближе к истине…

- Ты знаешь больше, чем рассказал, так ведь? Ты знаешь кое-что о содержании книги? Мёллер тебе кое-что успел всё-таки рассказать, верно? И там есть что-то, что ты хотел бы оставить только для себя?

- Ну… можно и так сказать, в общем… хотя это в определенной степени…

- А, Фриц, - я махнул рукой, - ты мне скажи одно – бумаги Мёллера мы добываем или нет? Ты мне скажешь, где их искать?

- Добываем. Скажу. При одном условии, конечно…

- Что я не лезу в них, а передаю тебе, правильно?

- Вот… правильно, Макс, именно так.

- Там какое-то дерьмецо? – усмехнулся я.

- Дерьмецо?? Нет, Макс, нет. Там нет дерьмеца. Там, может так статься, есть кое-что, что я сам, один, наедине с собой хотел бы изучить и обдумать, вот и всё.

- Смерть Мёллера имеет к этому отношение? – Тыкнул я пальцем в небо.

И попал.

Взгляд Фрица стал колючим и его интонация потеряла свою мягкость.

- На этом мы и закончим. - Он встал, аккуратно промокнул свои губы, словно подчеркивая свою отстраненность, и бросил салфетку на стол. – Не забывай, Макс. В девятнадцать часов, каждый день, в моей лаборатории. К моим сотрудникам. Пока всё.


Глава 22.