Домой

021

Мое детство было образцом пыточной камеры, а ведь мне захотелось вспомнить лишь малую часть того, что тогда со мной происходило.

Мне 9 лет. Каждый день я хожу в школу, которую боюсь и ненавижу. Вначале мне нравилось туда ходить, разговаривать, смеяться и играть с мальчиками и девочками, но теперь все изменилось. Мне нельзя получить оценку ниже пятерки. Если я получаю четверку, моя бабушка начинает кричать, у нее хриплый страшный голос, от которого все внутри сжимается. Каждый день после школы она надевает очки и берет мой дневник. Это самое страшное время для меня, хочется куда-нибудь исчезнуть, ноги не гнутся, а внутри паническая тревога. Если в моем дневнике тройка, она начинает орать, ее лицо покрывается красными пятнами и в круглых очках с толстой оправой кажется еще страшнее. Она орет, что я покатился по наклонной плоскости, что из меня ничего путного не вырастет. Потом она начинает меня бить. Удары у нее тяжелые, я сжимаюсь, чтобы меньше чувствовать боль, и c покорностью жду, когда окончится этот ужас. Во время избиения она продолжает кричать одни и те же фразы, ее голос иногда срывается, и от этого визга страх только усиливается.

Весь день после наказания она обращается ко мне только криком, раз за разом повторяя одни и те же слова, называя меня скотиной. У нее есть привычка говорить вопросами типа: «Что же за тварь растет, а?», «Что, скотина, покатился, а?» Это "а" в конце у нее звучит как "га", и все эти еле заметные мелочи меня очень пугают. Весь день я чувствую вину за собой, как огромную неподъемную ношу, и только когда я прошу прощения у бабушки, через пару часов она меня прощает, готовит еду, и возвращается в прежнее состояние, отчего вина почти исчезает. Но страх остается.

На переменках в школе мне нельзя выходить из класса. Бабушка сказала классной руководительнице, что я очень больной ребенок и мне нельзя играть с другими детьми. В то время как все остальные мальчики и девочки бегают по коридору, радостно кричат, смеются, я один сижу в классе и мечтаю выйти к ним, влиться в их игру, но страх перед бабушкой сильнее. И вместо радостного желания подергать девочек за косички и побороться с мальчиками, я сижу в пустой комнате, пахнущей мелом, на меня с жалостью и легкой брезгливостью поглядывает учительница, проверяющая тетрадки, а я успокаиваю себя мыслью о том, что только мне одному разрешено сидеть на переменке в классе.

У бабушки есть несколько способов наказания. Самой простой из них - это гречневая крупа, которую она рассыпает по тряпке и заставляет стоять на ней на коленях. Зерна больно впиваются в кожу, но это намного лучше, чем наказание лозиной. Если провинность моя большая, бабушка кричит, что я получу лозины и выбегает на улицу. Начинается самое страшное, ожидание, я ничего не могу сделать. Если подбегаю к окну, то вижу ее: сутулую, неловко бегущую к растущим у дома кустам и выламывающую из них толстые ветви. Потом она забегает в квартиру и начинает меня лупить. Достается и спине, и рукам, ногам, иногда лицу, после хлестких ударов лозиной на теле остаются красные вспухшие полосы, которые долго потом болят. Однажды она схватила толстую бельевую веревку, и начала меня лупить. На конце веревки оказался гвоздь, который сильно порезал кожу у виска, у меня сильно потекла кровь, бабушка испугалась, и сказала, чтобы маме с папой я объяснил свою рану падением на улице.

На улице мне тоже запрещалось играть с другими детьми, я мог только походить по крошечной площадке перед окном, чтобы меня видела бабушка. На площадке стояли четыре железные штуки для сушки белья, внизу они были похожи на кровать без матраса с железными прутьями, а сверху шла перекладина, чтобы сушить на ней ковры. Так как я не мог покидать площадку, я целыми днями упражнялся на этих перекладинах. Рядом не было бабушки, и несмотря на ограничение перемещения этой площадкой, я чувствовал себя свободным. На перекладинах я научился делать самые разные трюки, когда я брался за конец перекладины рукой, отталкиваясь ногами от железных прутьев, сердце замирало от ощущения полета, и что-то очень светлое и яркое рвалось из груди наружу - я перелетал на другую сторону сушилки и повторял это до бесконечности. В такие моменты бабушка исчезала, от страха не оставалось и следа. Мир становился волшебным таинственным местом, он расширялся за пределы площадки во все стороны, а я чувствовал свое тело сильным, гибким и энергичным, а не больным и немощным, как мне говорила бабушка.

Если бабушка делает все правильно, «воспитывает» меня, избивая, тогда почему она так боится, что об этом кто-то узнает? Почему она хочет скрыть, что это в результате ее избиения у меня появилась глубокая рана на голове?

Если она считает, что избиение помогает воспитать успешного и хорошего человека (как бы она это ни понимала), почему она хватает то, что ей попадется под руку – веревка с гвоздями? Почему она не проверила нет ли в веревке гвоздей или заноз? Неужели за то время, пока она проверяла бы веревку, время для моего «воспитания» было бы окончательно упущено?

А ты подвергался средневековым пытками – стояние коленками на крупе, избиению розгами, ремнями, веревками, руками, лишению еды?

Было ли у тебя так, что один твой родственник избивает тебя, издевается, а потом пытается скрыть это от других родственников?

Ты не должен это терпеть. Ни при каких обстоятельствах, ни за какие настоящие и выдуманные провинности никто не имеет права тебя избивать. Иди в милицию, организацию по защите детей, говори в школе учителям, соседям, родственникам, что тебя избивают, унижают, обзывают. Не позволяй садистам отравлять твою жизнь.