ПРЕДИСЛОВИЕ
ПИСЬМО К ДОЧЕРЯМ
Мои дорогие и любимые Уафа, Наджия и Hyp!
Я приступаю к написанию этой книги, преисполненная надежды, радости, но одновременно и тревоги: ведь мне предстоит поведать историю моей жизни своим дочерям. Эта книга предназначена вам. Конечно, вы уже многое слышали от меня, и хотя и смутно, но все же имеете определенное представление о Саудовской Аравии. Эта страна — ваше общее прошлое, которое Наджия и Уафа почти совершенно забыли, а Нур не знала совсем. Надеюсь, прочитав эти воспоминания, вы сможете лучше попять события, которые остались далеко в прошлом. В течение многих лет, наблюдая за тем, как вы росли и постепенно становились настоящими, прекрасными людьми, я пришла к убеждению, что, познакомившись поближе с моими личными впечатлениями о Саудовской Аравии, вы сможете лучше понять и осмыслить то нелегкое время, которое нам всем пришлось пережить с тех пор, как мы покинули эту страну.
Как вы знаете, я непоколебимо уверена, что самым ценным достоянием человека является свобода мысли и слова. Но мне не хотелось бы, чтобы вы воспринимали эту свободу как нечто само собой разумеющееся. Думаю, стоит вновь повторить то, что вам уже известно: материальные блага дают радость и наслаждение, но они обесцениваются, если владеющий ими человек заключен в золотую клетку, особенно если это женщина, которой не позволено жить так, как ей хочется, и стать тем, кем она хочет.
Хотя, по вполне очевидным причинам, я ни разу за последние несколько лет не ездила в Саудовскую Аравию, я не прерывала старые связи и продолжала обсуждать ситуацию в этой стране с теми из моих друзей, которые по-прежнему живут в королевстве. И я ясно вижу, что в их жизни ничего не изменилось. В глубине души я совершенно убеждена, что принятое мной решение воспитывать вас в системе западных ценностей было абсолютно правильным, хотя для этого и пришлось обрубить корни, связывающие нас с родной землей. Единственное, о чем я жалею и всегда буду сожалеть, — то, какую огромную эмоциональную и нравственную цену вам пришлось за это заплатить. Надеюсь, вам послужит утешением, что я считаю для себя великой честью и привилегией называться вашей матерью. Без вас я не смогла бы стать полноценной личностью, вы для меня — источник силы, решимости и мужества.
Больше всего на свете я хочу, чтобы вы знали: все, что я сделала, правильно или неправильно, было продиктовано одной лишь любовью к вам. Благодарю вас за то, что вы дали мне. За то, что просто живете. За то, что вы есть.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ОДИННАДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ
11 сентября 2001 года — один из самых трагичных дней в истории человечества. Он унес и разрушил жизни тысяч ни в чем не повинных людей. Он лишил все страны западного мира присущего им ранее духа свободы и безопасности. Лично для меня это роковое событие ознаменовало собой начало кошмара, преисполненного скорби и ужаса, кошмара, которому суждено преследовать меня и трех моих дочерей до конца наших дней.
В то зловещее утро ничто не предвещало беды: одиннадцатое сентября... чудный теплый день, «бабье» лето. Мы с моей старшей дочерью Уафой неторопливо едем в машине из Лозанны в Женеву, наслаждаясь отличной погодой. Внезапно раздается звонок мобильного телефона — звонит один из моих близких друзей, работающих в Нью-Йорке.
Он звонит с Манхэттена. «Случилось нечто ужасное, — его голос звучит взволнованно и возбужденно. — Я смотрю выпуск теленовостей. Только что какой-то самолет протаранил одну из башен Всемирного торгового центра». И почти перейдя на крик, громко восклицает: «Постой! Там еще один самолет! Он летит прямо на вторую башню. О, боже! Он врезался в нее!» — на этот раз он почти рыдает.
Как только он сказал о втором нападении, у меня екнуло сердце, внутри словно зажглась сигнальная лампочка. Это не может быть простым совпадением. Это была тщательно подготовленная и спланированная атака на страну, которую я всегда любила и на которую смотрела, как на свою вторую родину. Я как будто оцепенела. Все мое существо охватил ужас: меня озарила страшная догадка — за этими кровавыми событиями стоит мрачная тень моего деверя — Усамы бен Ладена*, одного из родных братьев моего мужа.
«Что произошло? Господи, что случилось?» — испуганно спрашивала сидящая рядом со мной в автомобиле Уафа. Я была в шоке. Мне с трудом удалось выдавить из себя несколько слов. Уафа жила в Нью-Йорке. Она только что закончила юридический факультет Колумбийского университета и приехала отдохнуть ко мне на лето в Швейцарию. Через четыре дня она собиралась вернуться в свою нью-йоркскую квартиру. Заливаясь слезами, она, как безумная, нажимала на кнопки мобильного телефона, пытаясь дозвониться до кого-нибудь из своих друзей.
Моим первым побуждением было позвонить в Калифорнию самой близкой подруге Мэри Марте. Мне просто необходимо было услышать ее голос. Она уже знала о двух предыдущих атаках в Нью-Йорке и сообщила, что еще один самолет только что упал на здание Пентагона. Мир вокруг меня рушился, я чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Я помчалась в среднюю школу, где училась моя самая младшая дочь Hyp. У нее в лице не было ни кровинки, в глазах застыл ужас. Я поняла, что она уже все знает.
Все вместе мы бросились домой. Там нас с нетерпением ждала моя средняя дочь Наджия, пришедшая из колледжа. Она была в такой же растерянности и отчаянии, как и мы. Подобно миллионам людей во всем мире дочери и я, не отрываясь от экрана, как зачарованные, смотрели прямую трансляцию Си-эн-эн, то рыдая навзрыд, то поочередно обзванивая всех своих знакомых.
Миновали часы томительного ожидания, и мои самые худшие страхи оправдались. В каждом выпуске новостей, на каждой газетной странице неизменно повторялось имя одного человека — Усамы бен Ладена, родного дяди моих девочек... Их ближайшего родственника, чью фамилию они носили, но с которым никогда не встречались и жизненные ценности которого были им абсолютно чужды. Меня охватило щемящее чувство обреченности. Я поняла, что этот день навеки и безвозвратно изменил всю нашу жизнь.
* * *
Усама бен Ладен — младший брат моего мужа Ислама. Он — один из его многочисленных родных братьев, с которым я почти не общалась, когда несколько лет назад жила в Саудовской Аравии. В ту пору Усама был высоким, худощавым молодым человеком с необычайно волевой наружностью. Уже тогда его отличала неистовая набожность, превосходящая благочестивое рвение наиболее религиозных членов этого рода.
В течение тех лет, что мне довелось провести в семье бен Ладен в Саудовской Аравии, Усама стал той фигурой, которая символизировала для меня все неприемлемое и неприятное, существовавшее в этой загадочной и суровой стране: закоснелый догматизм, диктующий нам аскетичный образ жизни; высокомерие и нетерпимость коренных жителей, их бесчувственность и отсутствие сострадания по отношению к людям, исповедующим другую веру. Именно присущее многим арабам презрение к чужакам и неискоренимая, слепая ортодоксальность побудили меня начать длительную, продолжавшуюся целых четырнадцать лет борьбу за право моих детей на свободную жизнь.
В ходе борьбы за освобождение из духовного «саудовского плена» я начала собирать информацию обо всех родственниках моего мужа, членах семьи, носящих фамилию бен Ладен. Я наблюдала за тем, как росли и крепли могущество и печальная, связанная с мрачными событиями известность Усамы, который со времени своего поражения в Афганистане все глубже и глубже погружался в пучину ненависти к Соединенным Штатам.
Усама был одним из военачальников, которые помогали отрядам мятежников в Афганистане вести боевые действия против военного контингента Советского Союза, вступившего на территорию этой страны. После ухода советских войск из Афганистана Усама вернулся домой в Саудовскую Аравию. В то время для многих он был настоящим героем.
После вторжения Ирака в Кувейт в 1990 году Усаму возмущала сама мысль о том, что Соединенные Штаты могут использовать территорию Саудовской Аравии в качестве военного плацдарма. Он предложил королю Саудовской Аравии Фахду призвать афганских моджахедов для борьбы с Саддамом Хусейном. Некоторые из наиболее религиозно настроенных принцев считали, что в предложении Усамы есть здравый смысл. Однако король отказался.
Уязвленный Усама начал весьма нелицеприятно высказываться о коррупции и нравственной деградации правящего королевского дома Саудовской Аравии, а также о защищающих интересы этой семьи американцах. Наконец ему пришлось покинуть родину. Он нашел прибежище в Судане, где его вооруженное формирование охраняли боевые расчеты на танках. Затем Усама снова перебрался в Афганистан.
В те дни, несмотря на разлуку с семьей, я продолжала общаться с Исламом, который держал меня в курсе происходящего в Саудовской Аравии и знакомил с новостями из жизни семьи бен Ладен, в том числе и с тем, где находится Усама. Ислам рассказал, что, несмотря на изгнание, власть Усамы неуклонно крепнет. По словам моего мужа, его брат пользовался покровительством консервативной части правящей королевской семьи Саудовской Аравии.
В 1996 году, когда рядом с американскими военными казармами Хобар Тауэрз, размещенными в городе Дахран на востоке Саудовской Аравии, взорвался начиненный взрывчаткой грузовик, одним из возможных идейных вдохновителей этого террористического акта был назван Усама. Я была поражена, но допускала, что это может быть правдой. Кто еще мог иметь в своем распоряжении достаточное количество взрывчатки при существовавшем в стране режиме строжайшего контроля? Усама был воином по природе, фанатиком веры и одновременно одним из совладельцев богатейшей и крупнейшей строительной компании в Саудовской Аравии «Бен Ладен Корпорейшн». Я знала о его экстремистских взглядах и в глубине души чувствовала, что в своем ослеплении он способен на самое страшное насилие.
Террористические акты следовали один за другим... Я читала все материалы об Усаме, которые мне попадались. Поэтому, когда 9 сентября 2001 года сообщили о нападении на Ахмад-шаха Масуда, одного из предводителей моджахедов, я поняла, что это было делом рук Усамы. Я подошла и выключила телевизор. На душе было тревожно. «Это все Усама. Он замышляет что-то ужасное». «О, Кармен, ты просто одержимая, у тебя навязчивая идея!» — возразил один из моих знакомых, услышав это. Но я инстинктивно чувствовала, что права.
Ах, как бы мне хотелось ошибиться!
Мне даже не могло прийти в голову, что Усама замышляет нападение на США, самое сердце Нью-Йорка.
Я могла предположить, что объектом следующего террористического акта станет посольство — это было бы ужасно. Но когда спустя всего два дня после убийства Масуда обе башни Всемирного торгового центра, объятые пламенем, рухнули вниз и превратились в руины, я почувствовала, как меня пронзает до боли знакомое ощущение... Страх.
Теперь я точно знаю, что мне никогда не суждено освободиться от него.
В дни, последовавшие за нападением на Всемирный торговый центр, вся наша жизнь была сосредоточена на телевизионных выпусках новостей. По мере того как клубы пыли от разрушенных зданий серым пеплом окутывали улицы города, который так любили мои дети, поступали все новые сообщения о погибших и пропавших без вести. На экране телевизора то и дело мелькали лица людей, которые держали в руках фотографии своих бесследно исчезнувших родственников. Обезумевшие от горя близкие рассказывали репортерам о последних телефонных звонках и предсмертных словах дорогих им людей, которые записались на автоответчик. По телевидению показывали ужасные кадры, где из объятых пожаром окон башен-близнецов с огромной высоты выпрыгивают люди, пытаясь спастись. Я видела все это и не могла не думать: «А вдруг Уафа оказалась бы там в тот момент?» Я глубоко и искренне сочувствовала пострадавшим матерям и детям.
Все мои девочки испытывали скорбь и замешательство. Hyp, которая всего год назад по возвращении из Южной Каролины привезла домой американский флаг в качестве сувенира и повесила его у себя в комнате на стене, была ошеломлена и растеряна. «Мамочка, — рыдала она, — Нью-Йорк никогда уже не будет прежним!» К счастью, она не стала объектом враждебных нападок со стороны одноклассников — в течение ряда лет весь класс беззлобно подтрунивал над ее проамериканскими жизнеутверждающими взглядами, поэтому все школьные друзья прекрасно понимали, насколько искренним было горе моей маленькой девочки.
Мы практически не выходили из дома. Корреспонденты осаждали нас звонками. В Европе я была единственным членом семьи бен Ладен, чей номер телефона был указан в телефонном справочнике. Звонили и друзья, кое-кто из них говорил натянуто и напряженно. Затем телефон внезапно замолчал. Мы стремительно превращались в персон нон-грата. Зловещее имя бен Ладена отпугивало даже самых закаленных профессионалов. Одна из новых юридических фирм отказалась вести мое дело о разводе. Совершенно неожиданно я осталась без адвоката.
Наджия острее всех нас сопереживала страданиям жертв трагедии во Всемирном торговом центре. Она была просто не в состоянии смотреть по телевидению репортажи с места событий. Однако из-за своего имени она оказалась в центре всеобщего внимания; для нее это было особенно тяжело, потому что она была совершенно не публичным человеком. Из моих дочерей Наджия, вероятно, самая скромная и скрытная по натуре. Она всегда старается не показывать свои чувства окружающим, но я вижу, насколько сильно все произошедшее подействовало на нее.
По иронии судьбы мы сопереживали и сострадали потерпевшей стороне в этой трагедии, отождествляя себя с жертвами нападения. А окружающие люди в подавляющем большинстве видели в нас сторонников агрессора. Мы оказались в ситуации, фантасмагоричность которой не уступала романам Кафки — это особенно касалось Уафы. Она давно жила в Нью-Йорке. Ее квартира находилась совсем недалеко от зданий Всемирного торгового центра. День и ночь она только и говорила о своих друзьях, которые работали там. Она считала, что сейчас ее место в Нью-Йорке, и собиралась немедленно вылететь в Америку.
И вдруг в одной из газет было опубликовано, что Уафа заранее знала о предстоящем нападении и именно поэтому как раз накануне покинула город. Это была неправда. Уафа гостила у меня в Швейцарии с июня. Эту утку подхватили и другие печатные издания. Утверждали, что моя дочь была осведомлена о готовящемся нападении и ничего не сделала, чтобы предупредить и защитить людей и страну, которую она так любила.
Моей дочери позвонила подруга, которая на время ее отсутствия остановилась в ее нью-йоркской квартире. Она рассказала Уафе, что ей по телефону угрожали смертью. С психологической точки зрения, эта реакция была вполне понятной: как могут посторонние люди отличить одного человека с фамилией бен Ладен от другого члена этой семьи?
Я поняла, что мне не оставили выбора. Кроме меня, защитить моих дочерей было некому. Я опубликовала заявление, в котором говорилось, что ни я, ни трое моих девочек не имеем ни малейшего отношения к случившемуся дикому, варварскому акту насилия по отношению к Америке — стране, которую мы все искренне любим, чьи ценности разделяем и исповедуем, народом которой восхищаемся. Я отправилась на телевидение. Я обратилась в редакции газет с просьбой опубликовать наши соболезнования американскому народу. Моя продолжительная борьба за собственную свободу и свободу моих детей от традиционных устоев Саудовской Аравии была единственным доказательством нашей невиновности и непричастности к трагедии, наряду с нашей доброй волей и тем состраданием, которым были преисполнены наши сердца по отношению к жертвам терроризма Усамы бен Ладена.
Я так долго ждала окончания моей непримиримой битвы против клана бен Ладен и уклада жизни, принятого в их стране! И теперь мне предстояло новое, еще более тяжелое сражение! На мою долю выпало защищать и поддерживать моих детей в тех страданиях, которые они вынуждены были переносить, когда их имена стали повсеместно отождествляться с ненавистными для каждого злодеянием, позором, бесчестьем и смертью.
Моя частная жизнь стала достоянием общественности.
По иронии судьбы предпринимавшиеся мною в течение 14 лет усилия, нацеленные на то, чтобы вырваться из оков Саудовской Аравии, наполнились смыслом и стали понятными для окружающих меня людей только после 11 сентября. Полагаю, что до этой скорбной даты никто в полной мере не осознавал, как высока была ставка в этом противостоянии — ни судьи, ни причастные к этому юристы, ни даже мои друзья. На моей второй родине, в Швейцарии, меня воспринимали всего лишь как еще одну женщину, втянутую в очередной грязный бракоразводный процесс с участием иностранной стороны.
Но сама я всегда прекрасно понимала, что природа нашего конфликта с семьей носит гораздо более глубокий характер. Я вела неустанную борьбу за освобождение от диктата одного из самых суровых государств в мире и от одного из наиболее могущественных и влиятельных семейств этой страны. Моей целью было вырвать моих любимых дочерей из-под гнета культурного уклада, который отказывал им в реализации их неотъемлемых общечеловеческих прав. В Саудовской Аравии им запрещалось одним выходить на улицу, не говоря уже о возможности самостоятельно выбрать собственный путь в жизни! Я боролась за то, чтобы они были свободны от условностей и фундаменталистских ценностей, лежащих в основе общественной жизни в Саудовской Аравии; от царящего в этой стране духа нетерпимости и презрения к иноверцам, к характерной для западных стран приверженности идеалам свободы, которые я успела оценить по достоинству.
Боюсь, что до сегодняшнего дня на Западе так и не поняли, что представляет собой утвердившаяся в Саудовской Аравии система архаичных ценностей. Мне довелось провести в этой стране 9 долгих лет, быть членом могущественного клана бен Ладен, соединенного тесными и сложными связями с правящей королевской семьей. Мои девочки учились в местной школе. Я вела преимущественно тот образ жизни, который типичен для большинства женщин Саудовской Аравии. С течением времени я познала и осмыслила основополагающие механизмы этого сурового и мрачного общества, те немилосердные и жестокие правила, которым вынуждены подчиняться безответные женщины в этой стране.
Я не считала себя вправе самоустраниться и спокойно наблюдать, как моих девочек пытаются лишить возможности ясно и трезво мыслить. Я не могла принуждать их подчиняться той системе ценностей, которая существовала в Саудовской Аравии. Я не могла допустить, чтобы их заклеймили как отступниц из-за того, что они были воспитаны в традициях Запада, несмотря на то наказание, которое могло нас постичь. Я, как мать, не в состоянии была смириться с перспективой, что если они вырастут и сформируются как личности в традиционном для Саудовской Аравии духе, то превратятся в безликие и бесправные существа, как и все женское население этой страны.
И в первую очередь я не могла допустить, чтобы мои девочки были лишены того, что я считаю самым ценным в жизни — свободы выбора. Мой долг призывал меня освободить их и освободиться самой!
Представляю на ваш суд историю моей жизни...
Фотографии из архивов Кармен бен Ладен
Кармен, ее муж Ислам, свекровь и две дочери Уафа и Наджия в саду их дома в Джидде.
У нас было двое чудесных детей, крепкая семья. Но то чувство духовного одиночества, которое я испытала после ужасного дня в Эт-Таифе, больше никогда не покидало меня.
Плавание в бассейне у Хайфы. Кармен с дочерью Наджией.
Хайфа была моей верной подругой. Мы не прекращали общаться еще долгое время после нашего отъезда из Саудовской Аравии. Однако после 11 сентября 2001 года мы с Хайфой больше не виделись.
Кармен Бен Ладен «В мрачном королевстве»
ГЛАВА ВТОРАЯ
ТАЙНЫЙ САД
Когда я встретила моего будущего мужа Ислама, казалось, все вокруг дышало беззаботностью. Шел 1973 год, это было время, когда судьбы мира вершили молодые. В ту пору я была очень активной и общительной. Однако тем летом я вдруг ощутила некоторую растерянность и начала задумываться над тем, как жить дальше. Я интересовалась правом, мне хотелось защищать невинных людей в суде. Но наряду с этим я любила приключения и мне нравилось путешествовать. Я мечтала, чтобы моя жизнь обрела смысл. Моя мать, по рождению принадлежащая к одному из аристократических иранских семейств, была решительно настроена удачно выдать меня замуж.
Вместе с моими тремя сестрами я часто проводила время в материнском доме в Женеве: мы собирались в одной из спален, слушали записи «Битлз» и болтали о будущем. Я была самой старшей из сестер и, думаю, самой говорливой. В то время я была абсолютно уверена, что вопреки желанию матери никогда не выйду замуж за выход-Ца из какой-либо страны Ближнего Востока. Меня привлекал более свободный образ жизни тех американцев, которых мне доводилось видеть еще в детстве в Американском клубе, расположенном неподалеку от дома моей двоюродной бабушки в Иране. Они выглядели смелыми, современными — одним словом, свободными. Они разъезжали на джипах, носили джинсы и ели гамбургеры. А в это время их сверстники из ближневосточных семей влачили скучное, уединенное существование, изнывая под гнетом традиций и суровой дисциплины, пребывая в мире, где соблюдение внешних приличий было гораздо важнее духовных порывов и устремлений.
Я была настоящей швейцаркой: родилась в Лозанне, мой отец был швейцарцем по национальности, а мать — иранкой. Она была родом из цивилизованной и весьма аристократической семьи Шибани. Когда я была маленькой девочкой, мать почти каждый год надолго отвозила меня на каникулы в Иран. Мне нравилась эта страна — изысканные блюда с нежным и пряным ароматом, поистине райский сад с высокой оградой в доме моей бабушки; это огромное, как мне тогда казалось, пространство было сплошь засажено благоухающими розами, за которыми заботливо ухаживали руки невидимых глазу садовников. Я любила бродить по большому просторному дому, где выросла моя мать, нежиться в выложенной голубым кафелем парной, перелистывать страницы древних фолиантов в многотомной семейной библиотеке, любоваться узорчатыми ставнями на окнах, красочными коврами ручной работы и редкими предметами старины из семейной коллекции.
В детстве Иран казался мне совершенно особенной страной, где люди живут яркой и насыщенной жизнью. Я с любовью вспоминаю месяцы, проведенные там. Моя бабушка обращалась со мной, как с принцессой. Я ею восхищалась и знала, что она меня обожает.
Когда мне было лет семь или восемь, мать устроила большой прием в бабушкином доме. Пришло множество гостей, со многими из которых моя мама вместе росла, — это были известные писатели и интеллигенты, отпрыски старинных семей, которые разделяли аристократическое презрение бабушки к шаху-парвеню. Их пространные рассуждения были недоступны моему детскому восприятию, но общая атмосфера была волнующей и интересной. Мне уже было пора спать, но я наотрез отказалась подниматься к себе в спальню.
«Сегодня вечером непременно приедет папа», — заявила я и упорно стояла на своем, хотя мать снова и снова повторяла, что отец сейчас в Швейцарии и что у него очень много работы. Я довольно долго испытывала ее терпение. Наконец, когда я устала препираться и совсем было собралась пойти спать, неожиданно отворилась дверь, и отец вошел в гостиную. Он прилетел в Иран без предварительного звонка, просто поддался внезапному побуждению и сел на первый иранский рейс. Я была сама не своя от радости и втайне торжествовала.
Моя бабушка поняла, что мне никак не могло быть заранее известно о приезде отца. Она наклонилась ко мне, положила руки мне на плечи и, внимательно глядя мне в глаза, сказала: «Кармен, ты особенная девочка. Всегда помни об этом!»
Желаю каждому ребенку хоть раз в жизни испытать то, что чувствовала я в тот вечер!
В бабушкином доме был плавательный бассейн. Мой красивый, обладающий очарованием истинного швейцарца отец имел обыкновение нырять в него прямо с галереи второго этажа под громкое сопровождение наших испуганных и одновременно восторженных воплей. Однажды в воду случайно упала моя маленькая сестричка Беатрис*,
• Беатрис — имя оставлено в наиболее употребительном переводе. Но, судя по всему, мать Кармен называла своих дочерей по именам либо литературных, либо библейских героинь, которые были очень своенравными и волевыми женщинами: Кармен — по имени героини новеллы П. Мериме, Саломея — библейская героиня, которая вынудила царя Ирода отрубить голову Иоанну Крестителю. Если следовать этой логике, то имя сестры Кармен полагалось бы перевести как Беатриче — по имени главной героини комедии Шекспира «Много шума из нечего», которая тоже была очень упрямой и своевольной девушкой, в классическом переводе этой пьесы она названа именно так.
только что научившаяся ходить. Моя мать, ни секунды не колеблясь, бросилась ее спасать. Она была одета в изысканное шелковое платье розового цвета, сильно приталенное и с пышной юбкой. Когда она прыгнула в бассейн вслед за дочерью, юбка всколыхнулась, словно раскрывшийся купол парашюта. Перед глазами до сих пор стоит эта картина: мать выходит из воды, держа сестренку на руках, с ее совершенно мокрого розового платья стекают настоящие потоки, но несмотря ни на что она как всегда безупречна и элегантна.
Я была любознательным и пытливым ребенком. Как многие дети, я инстинктивно чувствовала важность разговоров, которые взрослые вели между собой, хотя детали были недоступны моему пониманию. Мне особенно нравилось слушать дискуссии на политические темы. Сколько себя помню, я всю жизнь старалась осмысливать и анализировать происходящее вокруг, даже если какие-то события были мне совершенно непонятны.
Мне было около семи лет, когда размеренная и спокойная жизнь в бабушкином доме внезапно прервалась: мамин кузен Аббас был арестован действовавшей при шахском правлении тайной полицией Савак по обвинению в принадлежности к коммунистической партии ТУДЭ* и подвергнут пыткам.
Тем летом по радио часто передавали популярную песню «Марабебу» {Marabe bom), в которой осужденный на казнь человек просит свою дочь поцеловать его в последний раз перед смертью. Я снова и снова с глубокой грустью слушала эту песню. Мне хотелось понять, за что должен был умереть этот несчастный. Неужели и мамин кузен тоже погибнет? В чем его вина? Думаю, именно тогда я впервые осознала, что за свои убеждения можно поплатиться жизнью.
• ТУДЭ — официальное название «Народная партия Ирана», преемница Коммунистической партии Ирана. Основана в 1941 году. В 1949 году партия была объявлена вне закона и действовала в подполье.
Иран был для меня тайным садом, пребывание в котором отличало меня от остальных маленьких швейцарок, учившихся вместе со мной в одной из школ в пригороде Лозанны. Когда мне исполнилось девять лет, все связи моей матери с родиной неожиданно оборвались. Отец ушел от нее, но она не хотела смириться с этим фактом. Признав, что ее брак оказался неудачным, она тем самым унизила бы себя в глазах родственников. Она не нашла в себе сил взглянуть правде в глаза и предпочла уединиться, избегая любого общения с родными.
В течение довольно продолжительного времени мать скрывала от нас, ее четырех дочерей, что разводится с отцом. Она обычно говорила, что он в отъезде по делам. Мое чутье подсказывало мне совершенно иное, но уж таков был привычный уклад жизни моей матери. При возникновении неприятностей она из чувства самозащиты всеми способами старалась избегать разговоров на больную тему, не признавала фактов, отрицала очевидное. По ее мнению, если не говорить о несчастье вслух, его вроде бы и нет. Самое главное было сохранить лицо.
После ухода отца из семьи мать воспитывала нас одна, наняв гувернантку. На протяжении нескольких лет я совсем не общалась с отцом, и никто не объяснял мне почему. Я научилась не задавать лишних вопросов. Довольно рано я поняла, что существую где-то на стыке двух совершенно разных культур — мира Востока, который воспитал мою мать в строгих представлениях о поведении и жизни, и мира местной швейцарской школы, где я училась. Дома же царила странная молчаливая атмосфера недосказанности, когда не принято говорить о самом главном.
Я знала, что моя мать — мусульманка. Ведь ее отец был мусульманин, а согласно исламу дочь должна исповедовать ту же религию, что и отец. Однако мать не была чрезмерно религиозной. Она не придавала большого значения формальной стороне и редко исполняла обряды. Несколько раз я заставала ее за молитвой, но никогда не видела, чтобы она молилась в традиционной коленопреклоненной позе, стоя на молитвенном коврике, и била поклоны, обратив лицо в сторону Мекки. Если она чувствовала в себе потребность помолиться, то с одинаковой легкостью могла зайти и в мечеть, и в церковь. Она никогда не постилась в священный месяц Рамадан и никогда не закрывала лицо. Как-то раз я видела бабушку в чадре: во время религиозного праздника она велела зарезать жертвенного барана и раздавала куски мяса в качестве подаяния неимущим. Принадлежность к мусульманской вере казалась естественной для человека, который родом с Ближнего Востока. Однако это вероисповедание не налагало никакого отпечатка на наш с матерью образ жизни. На мое с сестрами поведение, как и на поведение других девочек в Швейцарии, в большей мере влияло материнское представление о приличиях. Нельзя было затевать шумных игр, ходить в измятой неопрятной одежде, поздно возвращаться домой с вечеринок или со свидания. Как все нормальные подростки, мы всячески стремились обойти существующие запреты и строгие правила: мы отнюдь не были ангелами, а мать никогда не держала нас под замком. И хотя она считала, что нам важно продолжить учебу, нашей главной целью, с ее точки зрения, все-таки было удачное замужество.
Она старалась вникать во все мелочи нашей жизни. Пока я не повзрослела и не взбунтовалась, мать одевала нас четверых абсолютно одинаково, даже вплетала в косы совершенно одинаковые ленты. «Вы можете быть безупречно элегантны, но одно маленькое пятнышко сведет на нет все впечатление», — говаривала она. Для нее декорум был превыше всего.
Став постарше, я узнала историю женитьбы моих родителей от одной из кузин матери. Мать приехала в Лозанну учиться и здесь познакомилась с отцом. Они тайно уехали в Париж и вернулись оттуда уже мужем и женой. Родным матери пришлось смириться с этим браком. Такова была противоречивая натура этой внешне выдержанной женщины: в душе она была порывистой и импульсивной бунтаркой, именно такая женщина могла назвать своих дочерей Кармен, Саломеей, Беатрис и Магнолией; она не побоялась убежать с любимым мужчиной и выйти за него замуж, умела сама водить машину. Как это ни парадоксально, но в определенном смысле моя мать была первопроходцем.
Однако позднее она постаралась заглушить в себе природные склонности и изменить свою личность, возможно, потому что ее брак распался. Пока мы росли, мою мать, судя по всему, преимущественно беспокоило мнение окружающих. Она стремилась воспитывать нас в рамках тех строгих правил и условностей, от которых сама в свое время пыталась избавиться. Она не хотела признать, что отец оставил ее ради другой женщины и что ее семейная жизнь потерпела крах. Ведь если это действительно произошло, значит, побег с возлюбленным и тайное замужество были ошибкой, а ее родители были правы.
Для меня быть родом с Ближнего Востока значило вести жизнь, полную тайн и недомолвок. Скрывать от окружающих неприятные события твоей жизни. Соблюдать все условности, принятые в обществе. Вести себя нечестно ради сохранения имиджа. Самое главное, чтобы внешне все выглядело благопристойно.
Однако я по натуре была совершенно другим человеком. Для меня важна была правда. Мне не нравилось слепо подчиняться. Вместо того чтобы слушаться и вести себя в соответствии с установленными матерью правилами, я начала конфликтовать с ней и открыто протестовать. Помню, как предупреждала ее не ставить меня в такое положение, когда я буду вынуждена лгать ей. Она должна была примириться с особенностями моего характера.
В школе моя сестра Саломея и я начали курить. Мать пообещала, что купит нам все, что мы захотим, а мы взамен откажемся от этой вредной привычки. Саломее очень хотелось иметь собственный автомобиль, и мать купила ей «Фиат». Получив машину, сестра тайком все равно продолжала курить.
Со мной мать отправилась в дорогой меховой магазин и попросила примерить куртку из леопарда. «Пообещай, что больше никогда не возьмешь в рот сигарету, и эта куртка твоя. Я куплю ее прямо сейчас», — сказала она. Куртка мне страшно понравилась, мне очень захотелось ее иметь, но я не собиралась давать обещания, которые вряд ли сдержу.
По мере взросления меня все больше терзали нравственные противоречия, которые были порождены несоответствием между полученным воспитанием и природными свойствами моей личности. Я жила на Западе, была волевой и импульсивной, стремилась к свободе. Но мой внутренний мир нес на себе неизгладимый отпечаток условностей, характерных для ближневосточной культуры. На Ближнем Востоке интересы клана всегда довлеют над личностью, у которой никогда нет шанса на полноценное всестороннее развитие. Иногда удается на непродолжительное время сбросить со своих плеч бремя традиций, но затем прошлое настигает вас, и прежняя ноша становится еще тяжелее.
Я чувствовала, что должна сама выбрать свой путь в жизни, но из-за неопытности и душевного смятения страшилась сделать это в одиночестве. Я ждала помощи извне, мне нужно было знамение.
Кармен Бен Ладен «В мрачном королевстве»
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЛЮБОВЬ
Впервые повстречав Ислама, я и представить не могла, что этому мужчине суждено навсегда изменить мою судьбу. Была весна, в Женеву приехало множество туристов из Саудовской Аравии. Мы с сестрами собирались провести каникулы в Иране у бабушки, и поскольку мы уезжали, мать согласилась на лето сдать нижний этаж дома одной из семей, приехавших в Женеву из Саудовской Аравии. Для того чтобы окончательно договориться о найме помещения, к нам пришел стройный молодой араб, с головы до ног одетый в черное. Когда я взглянула на него, он приветливо улыбнулся.
Бабушка неожиданно повредила ногу, и наша поездка в Иран не состоялась. Однако договор о найме первого этажа в аренду расторгать было уже поздно. Поэтому сестрам и мне приходилось постоянно курсировать между нашей квартирой в Лозанне и домом матери в Женеве, где остановились гости из Саудовской Аравии.
Мать Ислама, как и моя, была иранкой. Это была темноволосая женщина с приятными манерами и речью, с привлекательным, округлым лицом. Она носила длинные
платья и простой хиджаб. Мы говорили на персидском языке. Ибрагим и Халил — младшие братья Ислама — были обуты в ботинки на платформе, а на голове у них были высокие пышные прически с мелкими завитками (очень популярные в те годы и называвшиеся «афро»). Младшая сестра Фазия была больше похожа на обычную европейскую девочку-подростка: спортивные майки, длинные курчавые волосы и большие солнечные очки с дымчатыми стеклами. И, наконец, сам Ислам.
Он казался мне загадочным. Внешне производил впечатление спокойного, немногословного, но волевого человека. Он был стройным, загорелым и красивым. Пристальный взгляд внимательных глаз словно проникал в душу. А смотрел он преимущественно на меня.
Мало-помалу мы начали разговаривать по-английски, наша незатейливая болтовня постепенно перешла в продолжительные беседы. Шло время. Ислам уделял мне все больше внимания, по его настоянию я сопровождала его и остальных членов семьи в их прогулках по городу. Он просто обожал двух своих доберманов. Ему исполнилось 24, он был чуть старше меня и моих друзей и совершенно не похож на них. Ислам вел себя, как взрослый. Он поступал так, как хотел. Его отличали ответственность и природная уверенность в себе. Для всех без исключения, в том числе для его матери, братьев и сестер, слово Ислама бьшо законом. Даже моя мать невольно подпала под его авторитетное влияние.
Сейчас я понимаю, что имидж властного человека сформировался у Ислама благодаря его принадлежности к культуре Саудовской Аравии, где он рос и воспитывался. В этом мире, по традиции, старший сын распоряжается всеми делами семейного клана. Но тогда я видела перед собой только молодого человека привлекательной и экзотической наружности, который настойчиво ухаживал за мной, и чье общество было мне приятно.
Ислам обладал спокойствием, дальновидностью, острым умом и сильной волей. Он до мельчайших подробностей запоминал все сказанное мной. Он понимал меня. Казалось, я была ему нужна. У меня сложилось впечатление, что я была единственным человеком, кому он мог полностью довериться. Трудно сказать, в какой именно момент я прозрела и поняла, что он мне нравится, но я влюбилась.
Лето близилось к концу. Каждый день мы с Исламом старались проводить вместе как можно больше времени. Стремились улучить любую свободную минуту, чтобы побыть вдвоем. Я только что случайно нашла и прочла документы о разводе родителей. Меня это просто потрясло: отец предстал в совершенно ином свете. Мой красивый, властный и обожаемый папочка, по которому я так сильно тосковала, оказался мелочным и пустым человеком. Выяснилось, что мать скрывала от меня горькую и неприглядную, но важную правду, которую, как я считала, мне следовало знать.
Я выплакалась у Ислама на плече и сказала, что ни за что не выйду замуж, потому что не хочу, чтобы мои будущие дети остались без отца, как когда-то мы с сестрами. Я не хотела, чтобы им на долю выпало испытать боль от развода родителей, которую пришлось пережить нам. Ислам, как мог, утешал меня. Я чувствовала, что он меня понимает.
Для Ислама была характерна элегантная манера поведения. Как-то вечером, чтобы научить меня водить машину, он посадил меня за руль своего «Порше», а я врезалась прямо в ворота во дворе нашего дома. Я боялась, что Ислам расстроится, но он отнесся ко всему спокойно и только сказал с улыбкой: «Ты слишком рискованно водишь». Исламу очень нравилась его новая машина, но тем вечером я поняла, что мной он дорожит больше.
Ислам был страстным и азартным автолюбителем. Он когда-то учился водить гоночные автомобили в Швеции. И теперь мы целыми вечерами носились с ним в машине по швейцарским дорогам, на полную громкость включая стереосистему и оглашая окрестности музыкой Шуберта. В начале наших отношений я воспринимала Ислама только как бойфренда, а не как перспективного жениха. В первую очередь меня в нем привлекала самостоятельность и независимость, я мечтала стать такой же. Мне нравилось с ним беседовать. Когда он дулся, меня это злило. Он никогда ни в чем не упрекал меня, но если я слишком долго общалась с друзьями, он внезапно замолкал, и я невольно начинала чувствовать себя виноватой. Он хотел всецело владеть моим вниманием и распоряжаться моим временем. Со всеми, кроме меня, он вел себя чрезвычайно сдержанно. Ему импонировали мои открытость и общительность, но мне не хотелось ставить его в неловкое положение — я понимала, что во всем нужно соблюдать меру. Как это ни странно, но его замашки собственника льстили моему самолюбию. Это повышало мою самооценку.
Наши отношения постепенно переросли в нечто более серьезное, чем мимолетное летнее увлечение. Ислам все больше посвящал меня в свою личную жизнь, вводя в круг своих многочисленных родственников. По его словам, у него было 24 родных брата и 29 сестер. Я даже и представить себе не могла, как в действительности может выглядеть такая огромная семья. Думаю, он прочел растерянность и удивление у меня на лице, потому что поспешил уверить меня, что его семья считается необычайно многочисленной даже по традиционным меркам Саудовской Аравии.
Я познакомилась со старшим братом Ислама по имени Салем, когда он был проездом в Швейцарии. Меня удивило, каким открытым и естественным он был по сравнению с Исламом. У него было хорошее чувство юмора — он постоянно шутил и играл песню «Сюзанна» на губной гармошке. В противоположность Исламу, который отличался сдержанностью, Салем больше походил на западного человека. От меня также не укрылось, что в отношениях между двумя братьями существует скрытый дух соперничества.
Кармен в возрасте 14 лет.
Моя мать ратовала за соблюдение внешних приличий, и пока я не взбунтовалась, она одевала всех своих дочерей совершенно одинаково.
Я воспитывалась в Швейцарии, но лето проводила у родственников матери в Персии
В саду материнского дома в Женеве. 1973 год.
В год, когда я познакомилась с Исламом, казалось, что будущее во всем мире принадлежит молодым. Я была сильно влюблена и преисполнена радужных надежд.
Мои сестры Магнолия, Саломея и Беатрис, а также наша тетя со стороны матери с двумя детьми. Женева.
Брат Ислама Ибрагим и отец шейх Мухаммед, Джидда, 50-е годы XX века.
Всего у шейха Мухаммеда было 54 ребенка. Он был прекрасным человеком. Его фотография до сих пор висит у меня в спальне в женевском доме.
Ислам с родственниками в одном из престижных районов Лос-Анджелеса. Слева направо: Ахмад, Шафик, Регай, Йалла, Ислам и Ахмад.
Молодые люди носили джинсы и высокие модные тогда прически «афро». Внешне они были похожи на американцев.
Чаепитие в кафе «Интерлакен», Швейцария, 1973 год. Слева направо: Ислам, его мать Ом Ислам, сестра Фазия и Кармен. Ислам все чаще брал меня на прогулки вместе с родными.
Женщины в Саудовской Аравии не фотографируются на паспорт. Как иностранка, я должна быча сфотографироваться для получения визы: с открытым лицом, но обязательно в платке.
Джидда, 1974 год.
Поскольку в то время в
Саудовской Аравии фотоаппараты были большой редкостью, у меня осталось всего несколько любительских свадебных снимков. Поэтому на следующий день после церемонии мы пошли и сфотографировались. На снимке Ислам в европейском костюме, хотя на свадьбе он был в традиционном наряде.
Ислам и его брат Ибрагим на следующий день после свадебного торжества.
В ту пору в Джидде трудно было увидеть столько живых цветов в одном месте.
Кармен и Ислам в Калифорнии. 1974 год.
Это была наша первая поездка в Соединенные Штаты. Мне казалось, что мечта стала явью. Это была страна свободы и больших возможностей.
Слева направо: Ислам, Фазия, Ом Ислам с малышкой Уа-
фой на руках, Мэри Марта и Кармен. Санта Моника, 1976 год. Ислам купил маленький одномоторный самолет «Му-ни», и я брала уроки пилотирования.
Кармен с трехмесячной
дочерью Уафой.
Рождение первой дочери было самым памятным событием в моей жизни. Я стала совсем другим человеком
Мэри Марта с Уафой на руках в ее первый день рождения.
Мэри Марта была моей ближайшей подругой, наставницей и советницей, образцом для подражания. Я называла ее своей американской мамой.
Кармен с Уафой и мужем в Санта Монике. 1976 год.
У меня был чудесный ребенок, умный и красивый муж, я была бесконечно счастлива и полна надежд на будущее.
Кармен с Исламом в день его выпуска из Южнокалифорнийского университета. 1976 год.
Я всячески старалась, чтобы Ислам продолжал учебу. Хотя мне самой пришлось прекратить занятия после рождения дочери, я была в восторге, когда муж: получил диплом.
Салему вряд ли было больше 30 лет от роду, но он вел себя по отношению к Исламу почти по-отечески, что очень не нравилось моему другу. «Салем убежден, что если он глава семьи, то имеет право руководить мной, — не без раздражения заметил как-то Ислам. — Но я не собираюсь спрашивать у него разрешения!» Оказалось, что мы с ним еще и товарищи по борьбе — я конфликтовала с матерью, Ислам — с братом.
Однажды вечером мы вместе выгуливали любимых собак Ислама в большом саду нашего дома и заговорили о будущем. Ислам поделился своими планами: он собирался вернуться в Саудовскую Аравию и заняться разведением доберманов. Мне показалось это нелепым. У Ислама был огромный потенциал, он был исключительной личностью. Я сказала, что он слишком умен, чтобы довольствоваться таким тривиальным занятием, как собаководство. Он достоин лучшей участи. Ему нужно продолжить учебу и многого добиться в жизни. Ислам ответил: «Я непременно добьюсь большего, но только если ты выйдешь за меня замуж». Это прозвучало как своего рода вызов, предложение рискнуть. И наряду с этим в его словах слышалась мольба, словно он тоже нуждается в человеке, который указал бы ему верный путь. Я поняла, что это не шутка. Он говорит серьезно.
Я рассмеялась и обещала подумать. Но мы оба прекрасно понимали, что я уже ответила согласием.
Лето кончилось, но Ислам все еще оставался в доме матери, теперь уже в качестве моего официального жениха. Это значило, что я стала совсем взрослой, а следовательно, свободной. Теперь в нашей семье впервые за долгие годы появился мужчина, и мать это чрезвычайно радовало. Полагаю, отчасти она с облегчением поняла, что отныне о ее мятежной дочери будут заботиться другие. Когда я выходила из дома, она больше не спрашивала, куда я направляюсь, и не требовала вернуться к строго определенному времени.
Как и многие молодые пары в Швейцарии, по вечерам мы развлекались в ночных клубах. Ислам хорошо танцевал, но не так увлеченно, как Салем. Ислам заранее предупредил меня, что мне не следует танцевать с его братом, даже если тот пригласит; иначе меня неправильно поймут. Так я впервые столкнулась с одной из многочисленных условностей, подчинение которым является непременным атрибутом жизни в Саудовской Аравии. Соглашаясь потанцевать с другим мужчиной, даже если это родной брат жениха, женщина себя компрометирует.
Наша первая размолвка произошла на железнодорожном вокзале в Лозанне. Мне хотелось есть, а за сандвичами стояла довольно большая очередь. Ислам, не обращая на стоящих людей никакого внимания, подошел прямо к продавцу. Тот грубо одернул его, велел встать в общую очередь и ждать, как все. Тут произошло нечто неожиданное — Ислам швырнул на прилавок банкноту в 100 франков и отошел. Одно дело, что он пытался купить сандвичи без очереди, вероятно, он просто не понял, что их всех обслужат по порядку. И совсем другое — швырнуть на ветер большую сумму денег и демонстративно уйти! Это было очень странно!
Позже я объяснила ему, что мне было совершенно непонятно его поведение. Получилось, что своим поступком он вознаградил продавца за грубость. Суть была в том, что Ислам не переносил, когда посторонние люди указывают ему, что делать. Он не подчинился, не встал послушно в очередь, но и не накричал на продавца. Он как подачку швырнул ему деньги, чтобы показать свое презрение. По мнению Ислама, это был абсолютно логичный поступок. Впервые со времени нашего знакомства его поведение меня озадачило.
Наша официальная помолвка состоялась в октябре. Теперь мать не сомневалась, что я непременно выйду за Ислама. Она успокоилась, а я обрела свободу. В ноябре Ислам повез меня в Ливан, на родину одного из моих любимых философов Халиля Джубрана — когда я была подростком, написанный им труд «Пророк» был моей настольной книгой. Поездка была великолепной, просто сказочной.
Я, уже взрослая женщина, путешествую вместе с любимым человеком. Для меня Ливан был неотъемлемой частью арабского мира, цивилизации, породившей пророков и мудрецов, проникших в тайны звездного неба, а также великих математиков. До гражданской войны Бейрут был похож на арабский город из сказок «Тысяча и одна ночь»: то же изобилие, буйство красок, изысканность восточных ароматов, и над всем этим — оранжево-желтое марево средиземноморского заката. Ислам был бесконечно нежен и внимателен. Мы засиживались допоздна; ели что хочется, делали что заблагорассудится. Я упивалась любовью. Передо мной открылись совершенно новые перспективы.
Куда бы мы ни пошли, мы повсюду встречали все больше родных братьев Ислама. В Ливане я познакомилась с Али и Табетом. Внешне они разительно отличались друг от друга. Али был высоким молодым человеком с типичной ближневосточной наружностью: его мать была ливанкой по рождению. Мать Табета по национальности была эфиопкой, от нее он унаследовал черный цвет кожи. Только увидев его, я вспомнила, что у отца Ислама было 22 жены. Но вместо того чтобы осмыслить все возможные последствия этого факта для реальной жизни, в том числе и моей, я предпочла смотреть на это, как на экзотические декорации на заднем плане сцены. Я была влюблена, и все хитросплетения многочисленных родственных связей в семье моего жениха были для меня всего лишь еще одной тайной в той романтической восточной сказке, действующим лицом которой я стала.
Из Ливана мы отправились в Иран, где три дня гостили у родственников матери (бабушка в то время находилась на лечении в Соединенных Штатах). В этот приезд с моих глаз вдруг спала пелена, и я неожиданно увидела то, чего раньше не замечала. Когда я в детстве проводила здесь каникулы, на улицах мне часто попадались нищие; они приходили к бабушкиному дому, где им раздавали еду и поношенную одежду. Видя, что нам жалко этих людей, мой дядя обычно утешал нас следующими словами: «Не переживайте, у них есть деньги, но они просто не хотят работать!»
В Тегеране Ислам захотел купить персидский ковер ручной работы и взял меня с собой на базар, где торговали коврами. Я своими глазами увидела картину страшной нищеты. Маленькие мальчики и глубокие старцы, одним из которых было место в школе, а другим — дома, в теплой постели, сгибались в три погибели, таская тяжеленные свернутые рулонами ковры. И дети, и старики казались слишком хрупкими и слабыми для такого непосильного труда, а им приходилось таскать тяжести, как вьючным животным. При виде этих людей я заплакала: ведь моя жизнь была такой беззаботной и обеспеченной. Мне никогда не доводилось лицом к лицу сталкиваться с бедностью.
Ислам отвел меня обратно к машине. Водитель принялся меня утешать. «Вы думаете, что эти люди — несчастные бедняки? Наоборот, им повезло: у них есть работа. Я бы мог показать вам целые бездомные семьи, которые прозябают в землянках!» — сказал он. От этих слов мне стало еще хуже, я безутешно рыдала. Даже Исламу не удалось меня успокоить. Я прозрела и поняла, что Иран, светлые детские воспоминания о котором я лелеяла всю свою жизнь, был иллюзией, он никогда не существовал на самом деле. Вместо него была суровая реальность, о которой я раньше не подозревала. Все, что прежде выглядело
таким незыблемым, либо рассеивалось, как мираж, либо на поверку оказалось мрачной тайной.
Когда позднее я рисовала в своем воображении Саудовскую Аравию такой же сладостной и чудесной страной, каким в детстве был для меня Иран, я лишь тешила себя пустыми надеждами, впадая в самообман.
Я все еще колебалась, выходить ли замуж за Ислама. Ведь я была так молода, а горечь и боль переживаний из-за неудачного брака родителей еще не до конца утихли в моем сердце. Брак страшил меня. Но мы уже сообщили моей матери о наших намерениях. Машина пришла в движение, и я уже не могла выпрыгнуть из нее на полном ходу.
В декабре 1973 года мы вместе полетели в США, чтобы записаться в университет. Америка подарила мне массу ярких новых впечатлений. Люди там жили полной жизнью, общались свободно и непринужденно. По сравнению со всеми, кого я знала раньше, американцы производили на меня впечатление людей, не скованных никакими условностями. Мне нравились огромные просторы и грандиозные сооружения в этой стране, американский образ жизни, ощущение личной свободы — непередаваемое чувство, что ты находишься на пороге будущего!
Америка действительно была страной больших возможностей. Речь шла не только об учебе: Исламу и мне было очевидно, что в этой невероятно открытой стране у нас есть шанс заняться собственным бизнесом. При первом посещении студенческого городка частного Южнокалифорнийского университета в Лос-Анджелесе мы познакомились с куратором студентов-иностранцев по имени Джерри Валк. Как он признался позднее, он с первого взгляда распознал в нас приезжих из-за рубежа: фасон моей юбки и туфли на высоких каблуках, а также элегантный костюм Ислама нарочито европейского покроя вьщавали нас с головой. Джерри стал нас опекать, показал нам университет. Мы решили приступить к занятиям практически сразу, начиная с января. Ислам хотел изучать основы бизнеса, меня интересовал коррективный курс английского языка.
Затем мы вылетели в Женеву, чтобы впервые отпраздновать Рождество в кругу моей семьи вместе с Исламом. Он выглядел абсолютно счастливым. Его совершенно не смущало и не шокировало, что, несмотря на иранские корни и исламское вероисповедание моей матери, вся наша семья с удовольствием отмечала чисто христианский праздник Рождества, в доме стояла наряженная елка, и все дарили друг другу подарки.
После праздников мы вернулись в Америку и приступили к занятиям. Через пару недель после начала первого семестра нас пригласили на день рождения жены Джерри. Ее звали Мэри Марта Баркли. В дальнейшем она часто в шутку называла нас обоих своим подарком ко дню рождения. Иногда в жизни выпадает счастье встретить человека, в котором вы с первого мгновения чувствуете родственную душу. Мэри Марта была для меня именно такой. Это была истинная леди и настоящая красавица: высокая шатенка, с выразительными голубыми глазами. Чем ближе я ее узнавала, тем больше она мне нравилась. Ее манеры и поведение отличали чувство собственного достоинства, безупречность стиля и душевная теплота. Она была добра от природы. Мэри Марта помогла нам найти и снять дом — это был ее первый великодушный поступок в последовавшей длинной череде знаков внимания. Она взяла нас под свое материнское крыло.
Мэри Марта стала для меня образцом во всем, живым воплощением идеала американской женщины. Она помогла мне обрести душевное равновесие, примирить терзающие меня внутренние противоречия, благодаря ей я по-настоящему повзрослела. Наблюдая за ней изо дня в день, я постепенно обретала ответы на все вопросы, связанные с моим воспитанием, словно разрозненные части трудной головоломки постепенно вставали каждая на свое место, образуя целостную картину. Мне очень нравился ее характер, она была ласковой, оптимистичной, остроумной, элегантной и откровенной. Я восхищалась тем, как она относилась к своим детям-подросткам, стараясь вос-
питать их сильными и правдивыми. Она была прекрасной матерью — каждый день вставала в 4 часа утра, чтобы отвезти сына на занятия плаванием. Но при всей заботе она никогда ничего не навязывала детям.
«Именно так мне бы хотелось воспитывать и собственных детей, — думала я, — чтобы они могли быть самими собой». Мэри Марта никогда не осуждала меня и не пыталась мной руководить, как это делала моя мать. Мы были не просто друзьями, наша дружба переросла в крепкие и продолжительные, почти родственные узы. Она вызывала у меня подлинное восхищение и никогда не давала повода разочароваться в ней. В чужой стране она на долгие годы практически заменила мне мать — стала моей «американской мамой».
На одном со мной курсе учился юноша из Саудовской Аравии по имени Абдулатиф. Он был потрясен, когда узнал, что я обручена с Исламом бен Ладеном. Однажды он посетил меня, официально представился и рассказал, что был знаком с отцом Ислама, умершим в 1967 году. Находясь далеко от родины, именно от Абдулатифа я впервые услышала некоторые из бытующих в Саудовской Аравии легенд о таинственной фигуре шейха Мухаммеда бен Ладена. Как рассказал Абдулатиф, его отец когда-то работал в Джидде на шейха бен Ладена. Практически каждый в Джидде работал на него. Отец Ислама создал свое состояние с нуля, он стал владельцем одной из самых процветающих строительных компаний на Ближнем Востоке. Он получал заказы на строительство дворцов для королей и принцев и подряды на реставрационные работы и восстановление главных мусульманских святынь. Это был настоящий титан, герой, который, не покладая рук, трудился, как никто в целом мире. Он был честным и благочестивым, его любили все, кому посчастливилось познакомиться с ним. Как оказалось, я влюбилась в сына великого человека.
Мы пригласили Абдулатифа с женой на обед. Позже она научила меня готовить арабские блюда. (Я до сих пор иногда готовлю по ее рецептам: моим детям очень нравится sambusa — мясной фарш, запеченный в тесте. Но в то время я была никудышной поварихой, и нам приходилось часто заказывать еду на дом.) У Абдулатифа была молодая жена, но одевалась она очень скромно, по-старушечьи, всегда носила длинные юбки унылого желто-коричневого цвета. Голова была плотно обвязана шарфом. Вела она себя чрезвычайно сдержанно. Общаясь со мной в отсутствие Ислама, особенно в университетской аудитории, Абдулатиф обычно был несколько застенчив. Он никогда не смотрел мне в глаза.
Тогда я думала, что это объясняется моим родством с семьей бен Ладен. Однако затем я узнала, что по обычаям Саудовской Аравии запрещено заглядывать в лицо женщине, которая принадлежит другому мужчине.
Но в те беззаботные времена Саудовская Аравия была где-то далеко. Ислам покинул родину в раннем детстве. Ему было всего 6 лет, когда шейх Мухаммед отдал его в частную школу в Ливане, а затем послал учиться в Англию и Швецию. С детских лет Ислам приезжал домой только на летние каникулы. У меня и в мыслях не было жить в такой далекой и малознакомой стране, как Саудовская Аравия. Мы были так счастливы в Америке. Я полагала, что Ислам собирается связать наше будущее с жизнью в этой прекрасной свободной стране, которую мы открывали для себя заново. Теперь наш дом здесь, в Америке.
Если когда-нибудь судьбе будет угодно, чтобы мы поселились в Саудовской Аравии, пусть так! Мы будем первопроходцами. Наконец я поняла, в чем состоит моя миссия. Отец Ислама шейх Мухаммед превратил Саудовскую Аравию из страны песчаных барханов и верблюжьих караванов в страну высотных зданий и аэропортов. Ислам с моей помощью продолжит дело его жизни и превратит это королевство в современное общество.
В те дни я не ведала страха и считала, что мне все по плечу. Я обрела спутника жизни, Ислама, с которым мы могли покорить весь мир. Я была опрометчива и безрассудна. И глупа.
Кармен Бен Ладен «В мрачном королевстве»
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
СВАДЬБА В САУДОВСКОЙ АРАВИИ
У меня был амулет — маленький камушек, который я подобрала на могиле бабушкиной сестры, похороненной в Иране. Он был сделан в виде медальона, в тонкой серебряной оправе с цепочкой. Этот амулет всегда лежал на моем туалетном столике. На самом деле это был простой кусочек гравия, но я им очень дорожила. Я нашла его в тот день, когда мы навещали могилу бабушкиной сестры вместе с Исламом. Тогда мне нужно было, чтобы меня наставили на путь истинный. Я словно пришла спросить, выходить ли мне замуж за этого человека. Взятый мной камешек стал залогом прочности наших отношений с Исламом. И вот как-то апрельским утром в Лос-Анджелесе я хватилась своего амулета и не смогла его найти.
«Ну вот, — заявила я Исламу. — Значит, нам не суждено пожениться!»
Ислам отнесся к пропаже очень серьезно. Меня это тронуло до глубины души. Он перерыл весь дом, даже высыпал содержимое мусорного бака и, наконец, чрезвычайно довольный и торжествующий обнаружил мой талисман в одном из ящиков комода. «Теперь уж ты непременно за меня выйдешь», — ликовал он.
Я поняла, как много для него значу. Он действительно мечтал, чтобы свадьба состоялась как можно скорее.
Моя мать торопила с назначением даты свадебной церемонии. Ей нравился Ислам. Она была убеждена, что ему удастся обуздать мой своенравный характер. Ей так хотелось, чтобы в доме снова был мужчина. Наконец мы решили, что после окончания семестра я вернусь в Женеву, а Ислам отправится в Саудовскую Аравию, чтобы завершить приготовления к свадьбе и пожениться до конца лета. Подданные Саудовской Аравии имели право вступать в браки с иностранцами только с дозволения короля, поэтому Исламу нужно было поехать на родину и получить соответствующее разрешение.
Я собиралась устроить свадьбу в Женеве, отпраздновать ее в кругу семьи и друзей. Однако когда Ислам вернулся из Саудовской Аравии с- разрешением короля на брак, он сказал, что хочет пожениться со мной в Джидде, на родине отца. По его словам, это докажет всем его соотечественникам, что король дал официальное позволение на его брак с иностранкой, то есть со мной. Он также добавил, что местные жители не будут относиться ко мне с должным уважением, если наша свадьба состоится за границей. Итак, это было еще одно напоминание о том, что мне еще только предстоит заслужить уважение окружающих, причем ценой соблюдения строгих, почти феодальных ритуалов. Мне казалось странным и удивительным, что официальное разрешение короля на брак со мной возвышало меня в глазах соотечественников жениха и делало достойной уважения. Это выглядело забавным, но не опасным.
Ислам рассказал, что дома уже полным ходом шли приготовления к свадьбе его родной сестры Регай и что все будет гораздо проще, если мы приурочим свою церемонию к этому событию и поженимся в один день — 8 августа 1974 года. Я совершенно не представляла себе, как происходит традиционная свадебная церемония в Саудовской Аравии. Ведь я даже ни разу не была в этой стране! Я никогда не задавала вопросов на эту тему. Я просто была влюблена. Мать была в восторге от моего предстоящего замужества. Мне же будущая церемония бракосочетания все чаще казалась простой формальностью.
Никто из моих друзей не смог приехать на свадьбу: получить визы даже для меня и моих родственников оказалось делом далеко не простым! Вместе со мной в Саудовскую Аравию отправились мама, мои сестры и сын бабушкиной сестры Мамаль, который специально приехал из Ирана.
Я решила не приглашать отца на свадьбу. Мне не хотелось, чтобы мать увидела его через столько лет и снова испытала боль. Я чувствовала, что она по-прежнему любит его. Поэтому самым близким родственником мужского пола с моей стороны был Мамаль, кузен моей матери. Хотя я его почти не знала, выяснилось, что его присутствие на церемонии ничуть не менее важно, чем мое. Он должен был представлять невесту в религиозном обряде, к участию в котором допускали одних мужчин, и от моего имени принять предложенную Исламом руку. Его присутствие должно было служить своеобразной гарантией нашего бракосочетания. Создавалось впечатление, что без Мамаля свадьбы просто не будет.
Это было похоже на водевиль. При виде Мамаля моя сестра Магнолия каждый раз улыбалась и восклицала: «А вот и невеста идет!»
Я готовилась к свадьбе в необычайной спешке. Сначала нужно было купить свадебное платье. Я примерила несколько в магазине высокой моды фирмы «Шанель» в Женеве, но мне ничего не понравилось; с моей точки зрения, там не было ничего подходящего для Саудовской Аравии, по крайней мере, если судить по моим детским воспоминаниям об Иране. Мне хотелось платье с высоким воротником, пышными рукавами со сборками и манжетами — что-нибудь совершенно простого, но элегантного покроя. В конце концов я сама нарисовала фасон, а портной из фирмы «Шанель» сшил его на заказ из белой органзы*. Это было именно то, что нужно.
Очередь дошла до вуали. Их должно было быть две. Одна — длинная свадебная вуаль из белой органзы. Вторая — большая и черная, которая будет целиком скрывать меня и мое лицо от посторонних взглядов, когда мы приедем на родину Ислама. Он объяснил, что такая вещь мне понадобится.
Специально для этого я купила плотную хлопчатобумажную ткань и заказала вуаль, которая была очень похожа на плотную персидскую вуаль, практически на чадру, а не на более тонкую арабскую abaya**. Честно говоря, я не понимала разницы. Эта чадра напоминала огромное плотное покрывало, в которое я должна была кутаться с головы до пят. Она была такой тяжелой и жесткой, что, казалось, может стоять сама по себе. С моей точки зрения, это был до смешного древний наряд, почти как маскарадный костюм.
Помимо остального, нам с сестрами велено было купить много длинных платьев, которые, по словам Ислама, нам будут нужны. Но ни в одном из женевских магазинов не удалось найти ничего хоть сколько-нибудь подходящего: нам нужны были длинные вечерние платья, которые при этом были бы скромными, а также простые повседневные платья, но при этом обязательно длинные... В результате пришлось шить целый гардероб нарядов на заказ. Кроме того, для моих сестер, которым предстояло быть подружками невесты, сшили платья нежного розо-
* Органза — прозрачная жесткая ткань, обычно шелковая или вискозная.
** Abaya — вид верхней одежды без рукавов из самых разных тканей, например, из верблюжьей и овечьей шерсти; а также покрывало для женщин в мусульманских странах из шелка или другой ткани, закрывающее тело с головы до пят, включая лицо (похоже на чадру или паранджу).
вого цвета. Мы постоянно были заняты бесконечными примерками.
В Джидду я летела самолетом вместе с Исламом и сестрой Саломеей. Мать с двумя другими сестрами прилетели через два дня. Ислам был одет в белое хлопчатобумажное арабское платье, которое называется tobe*. Если оно хорошо сделано, то выглядит нарядным и элегантным. В этом экзотическом одеянии Ислам казался мне еще более романтичным. За несколько минут до посадки Саломея и я надели abaya: мы совершенно утонули в складках плотной черной ткани, она скрывала все тело, голову и руки. Наружу торчали только кончики туфель. Даже глаза были закрыты этой непроницаемой черной пеленой. Я посмотрела на Саломею и испытала настоящий шок: я увидела перед собой безликое существо, женщину без лица...
Во время посадки я в иллюминатор самолета наблюдала, как к нам приближается пустыня. Сквозь плотную ткань почти не проникал свет, и я не могла понять, то ли страна, куда я прилетела, была самым мрачным и безлюдным местом на земле, то ли мне просто ничего не было видно через закрывающую все лицо чадру. Мне стало не по себе, на сердце было тяжело. Когда я примеряла ее в мастерской портного в Женеве, я испытывала совсем другие чувства. Сейчас я была взволнована предстоящей свадьбой, но где-то в глубине души поселилось меланхоличное недоброе предчувствие, предупреждавшее меня о суровости окружающего мира.
Стояла удушающая жара. Я почти задыхалась под плотными складками чадры. Движения из-за этой одежды становились замедленными и неуклюжими. Мы стали спускаться по трапу, и сестра споткнулась на одной из ступенек. Из сумочки с туалетными принадлежностями и косметикой все высыпалось, что-то разбилось и разли-
• Tobe — кусок хлопчатобумажной ткани, который служит одеянием мужчинам в арабских странах.
лось, но никто не помог ей подняться или собрать вещи. Она повернулась в мою сторону, и сквозь черную ткань я едва разглядела ее вопросительный, недоумевающий взгляд. «Что это за страна? Куда мы попали?» — сказала она. В Саудовской Аравии ни один мужчина не смел приблизиться к нам и тем более прикоснуться.
Я была настолько озабочена тем, чтобы abaya не сползла у меня с головы, что практически больше ни на что не обращала внимания. Неподалеку я заметила Ибрагима, родного брата Ислама. Его глаза, как и раньше, смотрели лукаво и дружелюбно. Я приветливо окликнула его: «Привет, Ибрагим!», я так обрадовалась, что увидела хоть одно знакомое лицо, однако он промолчал. Было очевидно, что он смущен. Затем едва слышно он ответил: «Привет». Я совсем упустила из виду то, о чем предупреждал меня Ислам, — мне запрещено разговаривать с мужчинами при посторонних.
Прошло всего несколько минут моего пребывания в Саудовской Аравии, а я уже допустила первую оплошность. Я постепенно начинала понимать, что отныне на родине Ислама на людях мне придется хранить молчание и вести себя неприметно.
Мы сели в машину и уехали, даже не забрав наш багаж. Об этом должен будет позаботиться какой-нибудь бессловесный слуга. Сквозь стекло и плотную чадру я почти ничего не могла рассмотреть: ни людей, ни зданий. Даже фонари не горели.
Собственно говоря, и смотреть было особенно не на что. В то время Джидда была небольшим обшарпанным и старым городком, а район, где проживали большинство членов семьи бен Ладен, находился у дороги, ведущей к Мекке, на самом краю пустыни.
Сначала машину подбрасывало на ухабах, затем дорога стала ровнее, и вот мы уже въезжаем во двор родного дома Ислама, что на седьмом километре дороги, ведущей к Мекке. Ворота были открыты, а на пороге дома стояла моя будущая свекровь.
Мы всегда звали ее моя свекровь Ом Ислам. Конечно, у нее было собственное имя, но его никто не произносил. Как и большинство женщин в королевстве, свекровь взяла себе имя старшего сына. (По обычаю Саудовской Аравии, если у женщины не было сыновей, а только дочери, то она носила имя своего первенца до тех пор, пока не рождался сын, а потом брала его имя.)
Ом Ислам была миловидной и приветливой женщиной. Было огромным облегчением снять с себя душную чадру. После продолжительного пребывания в полутьме мне показалось, что в доме ослепительно яркий свет. Повсюду горело множество канделябров, казалось, что я попала в магазин, где продают светильники. Мы присели отдохнуть и немного поговорили. Мало-помалу я начала осматриваться. Создавалось впечатление, что в моем новом жилище абсолютно все окрашено в зеленый цвет. Зеленые обои и темно-зеленые ковры на стенах, вдоль стен гостиной стояли кушетки, обитые золоти сто-зеленым бархатом. Обстановка показалась мне немного странной и необычной. Везде стояли искусственные цветы. Когда я пошла умыться, оказалось, что к моей спальне примыкает похожая на гробницу ванная комната без единого окна, выложенная темно-бордовыми мраморными плитами. В доме не было старинных ковров или предметов антикварного искусства. Это было новое здание, какое-то неуютное и неуклюжее, похожее на грубую загородную постройку.
Слуги внесли ужин. Они расстелили скатерть прямо на полу, и мы приступили к трапезе: домашний сыр lebna, мед, салат из огурцов, лепешки, йогурт и протертая фасоль. Меня поразила пресность и незатейливость блюд. В своем воображении я рисовала экзотическое восточное пиршество, подобное тем, что видела в кино или в бабушкином доме в Иране. Ведь в конце концов отец Ислама был одним из богатейших людей в Саудовской Аравии. Но его семья обитала в убогой, примитивной постройке, безвкусно обставленной, где, судя по всему, все привыкли жить очень просто. Это совсем не было похоже на ту утонченную и элегантную жизнь, о которой я грезила.
Моя будущая свекровь была дружелюбной женщиной с приятным, тихим голосом. Она никогда не позволяла себе резкости или грубости в разговоре со мной, хотя, насколько я поняла, была разочарована тем, что сын не женится на девушке родом из Саудовской Аравии. Мы побеседовали. Наш разговор был несколько чопорным. Мы общались на персидском и на английском, время от времени Ислам переводил наши реплики на арабский.
На следующий день пришлось принимать гостей. Как будущую невесту, меня должны были поздравить члены семьи и, что важнее, провести своеобразные смотрины. Передо мной прошла нескончаемая череда родственниц — только женщин, — одетых в длинные платья, как для официального приема, и обильно увешанных украшениями. Женщин было несколько десятков, у всех были непривычные, трудно запоминающиеся имена. Перед глазами все плыло, как в тумане.
Большинство из пришедших были самыми близкими родственницами Ислама. Существовавшее ранее в моем сознании почти отвлеченное понятие — двадцать две жены, двадцать пять сыновей и двадцать девять дочерей — начало обретать конкретность и явственность. И эта реальность обескураживала...
Салему, с которым я встречалась в Женеве, в то время было около 30. Он был самым старшим из сыновей. По старшинству Ислам был десятым. Никто не сообщал мне, когда и какой по счету родилась та или иная сестра, которые безликой чередой проплывали передо мной. Судя по всему, это ни для кого не имело ни малейшего значения, а мне даже в голову не пришло поинтересоваться.
Конечно, отец Ислама, шейх Мухаммед не был женат на всех своих женах одновременно. Он разводился с одной, вступал в брак с другой. Большинство его жен, бывших или настоящих, вместе со своими детьми жили в огромной резиденции патриарха в Джидде, когда Ислам был маленьким.
Но незадолго до смерти шейх Мухаммед начал строить несколько новых домов в семи километрах от города у дороги, ведущей в Мекку. После его кончины многие его дети перебрались туда, взяв с собой матерей. В результате получилось, что члены семьи бен Ладен населяли большой жилой квартал, занимавший целые три улицы на окраине города, граничащей с пустыней.
Первые несколько дней в придорожном доме на седьмом километре прошли как в гипнотическом трансе: мы ничего не делали, только принимали бесчисленных приходящих в гости родственниц, одетых в длинные нарядные платья, да пили приправленный кардамоном черный кофе из крошечных чашек. Я не подозревала, что нужно слегка покачать своей чашкой, чтобы показать, что мне хватит и больше подливать не надо. За всю свою жизнь я не пила такого огромного количества кофе! Наконец, когда я призналась, что кофе с меня более чем достаточно, Ом Ислам вежливо мне объяснила, что нужно делать в таких случаях.
Входить и выходить из дома в любое время разрешалось только мужчинам. Мы, женщины, оставались затворницами внутри, отчасти из-за немилосердного летнего зноя, а отчасти из-за того, что нам нельзя было показываться мужчинам без чадры за пределами дома.
Даже чтобы выйти в сад подышать свежим воздухом, нужно было сначала предупредить слуг-мужчин, которые должны были проверить, нет ли в саду посторонних. Когда территория была свободна, мы выходили в раскаленный, как пекло, сад, обычно уже в сумерках. От песка окружающей нас пустыни слепило глаза, это было все равно, что смотреть на альпийские снега без солнечных очков. Таким образом, просторный и достаточно свободный мир, в котором я жила раньше, сузился до крошечного мирка, уместившегося на полутора акрах скудной земли с немногочисленными чахлыми деревцами, именуемыми садом.
Мы очень мало двигались. Прогулки куда бы то ни было казались совершенно немыслимыми. К тому же идти, по сути, было некуда. Здесь не было отелей, спортивных сооружений, театров, бассейнов, ресторанов — если они где-то и существовали, то исключительно для мужчин. Ни кафе-мороженое, ни парков, ни магазинов. По местным представлениям, приличной женщине не пристало самой делать покупки. Ни один мужчина, кроме Ислама, не имел права видеть мое лицо. Честно говоря, Ислам еще до моего приезда предупреждал меня обо всем этом заранее. Но знать об этом и самой вести такую жизнь — это совершенно разные вещи. Все казалось мне нереальным.
Жизнь свекрови Ом Ислам была совершенно отгорожена от мужчин за исключением самых близких родственников. Ее шофер, эфиоп по национальности, никогда не видел ее без чадры. Я даже не уверена, что он хотя бы раз слышал ее голос. Отданный ей в услужение эфиопский мальчик двенадцати лет от роду передавал шоферу ее приказы и инструкции, когда и куда предстоит ехать.
Помню, какое выражение неподдельного удивления и явного недовольства появилось на лицах Ом Ислам и сестры моего жениха Фазии, когда я машинально поблагодарила служанку за какую-то мелочь, кажется, за поданную мне чашку кофе. Это было поразительно. И помню, как удивилась и обрадовалась эта молодая женщина такому незначительному знаку внимания.
В доме матери в Иране, естественно, было много слуг. Даже в Швейцарии у нас была гувернантка. Но здешняя жизнь была иной, в чем-то неприятной и отталкивающей.
Позже я много раз была в гостях и часто давала хозяйкам повод к удивлению, когда благодарила прислугу. Столь презрительное отношение к обслуживающему персоналу только подчеркивало тот факт, что Саудовская Аравия отменила рабство одной из последних стран в мире. Вплоть до 1962 года состоятельные семьи владели рабами. В конце концов правительство выкупило тех, кто находился в рабстве, по тройной цене за каждого. Когда через 15 лет после этого события я приехала в Саудовскую Аравию, многие по-прежнему не считали слуг равноправными и самостоятельными людьми, достойными благодарности.
В этом новом и странном мире все казалось чужим. Окружающие люди были непроницаемо невозмутимы. Мужчины избегали смотреть на меня даже в чадре. Ближайшие родственники вели себя довольно дружелюбно, но их взгляды не выражали никаких чувств, кроме равнодушия. Атмосфера стойкого неприятия и отчуждения оказывала на меня почти гипнотическое действие. Ничего общего с Ираном или Бейрутом, словно я очутилась на другой планете. Нужно было осмыслить и принять так много нового, что я была в растерянности и не знала, что и думать.
Мне удалось увидеть Джидду при свете дня, когда через трое суток после прибытия в страну мы поехали в посольство Швейцарии, чтобы зарегистрировать предстоящий брак. (Если бы до бракосочетания я не известила власти Швейцарии о том, что хочу сохранить гражданство, то лишилась бы швейцарского паспорта. Позднее я неоднократно вспоминала этот благословенный день.) После приезда я впервые оказалась «на воле». Стояла нестерпимая жара. Я почти задыхалась под плотной чадрой. Ислам заранее велел мне расположиться в глубине салона на заднем сиденье, закрывшись с головы до ног, а сам сел за руль.
Проезжая по улицам города и глядя вокруг сквозь затемненные стекла «Мерседеса», я видела сцены, напоминавшие жизнь в прошлом тысячелетии. В те времена Саудовская Аравия только-только начинала избавляться от поголовной нищеты, типичной для традиционного уклада. Население уже не было таким бедным после того, как в тридцатые годы здесь нашли нефть, но до золотого века нефтяного эмбарго 1973 года было еще очень далеко. Мы проехали так называемую Площадь ишаков — это был грязный перекресток нескольких дорог, по которым сюда за водой съезжались люди, ведя под уздцы навьюченных бочками ишаков. Изнуряющий летний зной волнами поднимался от раскаленного покрытого гудроном полотна немногочисленных городских дорог. Мне на глаза попались одна или две убогие лавчонки. Между бескрайними песчаными дюнами были разбросаны дома, которые скорее угадывались, чем виднелись из-за высоких бетонных стен, скрывавших их хозяек от посторонних взоров.
Сначала я никак не могла уяснить для себя, что именно мне кажется таким странным и непривычным в этой стране, но потом меня осенило: половины населения Саудовской Аравии никогда не было видно, они были надежно укрыты высокими стенами. Трудно было представить город, в котором совсем нет женщин. Я чувствовала себя призраком — в этом мужском мире женщины просто не существовали. Как, впрочем, и парки, и цветы, и даже деревья, которых тоже почти не было. Это был бесцветный и безликий мир. Помимо песка, который покрывал дороги мягким, пыльным ковром, в палитре местного пейзажа присутствовали еше только две краски — черная и белая. На фоне слепящих песков выделялись белые tobe арабских мужчин и изредка мелькала облаченная во все черное женская фигура. От Женевы меня отделяли тысячи и тысячи бесконечных лет!
Через несколько дней Ислам собирался отвезти нас на побережье Красного моря, чтобы мы могли немного развеяться и ненадолго вырваться из домашнего заточения. Однако все случившееся затем только еще больше подчеркнуло странность образа жизни в этой стране. Перед отлетом в Саудовскую Аравию сестры и я забыли упаковать купальные костюмы. Поэтому по западной привычке мы стали обсуждать, как и когда отправимся их покупать.
Однако женщине из семьи бен Ладен не пристало ходить по магазинам, где ее могут увидеть посторонние мужчины. Позвали шофера, через мальчика-слугу ему передали поручение купить купальные костюмы. Шофер съездил в магазин и вернулся. Мальчик принес нам два чемодана с разными довольно скромными цельными купальниками. Таким в представлении большинства арабских женщин должен был быть «шопинг». Удивившись столь оригинальной манере делать покупки, мы выбрали несколько купальников из числа привезенных шофером, хотя при иных обстоятельствах нам бы и в голову не пришло надеть такие.
Мы были готовы к поездке на пляж. Нам предстояло познакомиться со старшими братьями Ислама: Омаром, Бакром и Марузом. Омар был набожным человеком с консервативными взглядами; Бакр — суровым и непреклонным, а Маруз, несмотря на западное воспитание, становился все более религиозным.
На океанском побережье семье бен Ладен принадлежало шесть или семь бунгало — небольших неказистых однокомнатных построек с крохотной кухней и общим электрогенератором. Все они были наглухо отгорожены высокой стеной из цементных блоков, которая спускалась к морю и уходила в воду. Все братья с торжественным видом ушли в одну из хижин. Мы с сестрами отправились купаться. Мы сошли в воду по старой ветхой лестнице, которая спускалась в море от деревянного пирса. Ом Ислам стояла на страже на берегу, с улыбкой наблюдая за нами, но одновременно внимательно следя, чтобы сюда случайно не забрел какой-нибудь мужчина и не увидел нас. Раньше я слышала о том, что Красное море — это настоящий рай для ныряльщиков. Вид действительно открывался прекрасный, и вода была идеально голубого цвета. Я никогда раньше не видела такой голубой и прозрачной морской воды. Искупавшись, мы оделись, сели пить чай и теплую кока-колу. К сожалению, досаждали назойливые мухи, которые летали повсюду. И все же нас пытались развеселить, и мы старательно делали вид, что получили массу удовольствия.
Спустя какое-то время Ислам попросил меня не курить в присутствии братьев. Это была малозначительная просьба, но напряжение первых дней пребывания в Джидде дало себя знать, и я вдруг ощутила страшную безысходность. Казалось, что самостоятельно решить любой пустяковый вопрос повседневной жизни уже было не в моей власти. Неужели для того, чтобы вписаться в эту совершенно чуждую и неприветливую обстановку, мне придется отказаться от собственного «я» даже в мелочах? «Курить я не буду, — отрезала я, — но и замуж за тебя не пойду!» Я говорила серьезно, для меня все было кончено.
Верный своему арабскому воспитанию, Ислам не стал вступать в открытые пререкания. Чуть позже, когда мы все вместе пили чай, он как бы невзначай предложил мне закурить. Прямо в присутствии всех членов семьи. Этот неожиданно выказанный благожелательный встречный жест вселил в меня надежду и немного рассеял мрачные предчувствия относительно будущего. Это была небольшая уступка, но я сочла ее символичной. При помощи и понимании со стороны Ислама мне будет легче освоиться в этом удивительном и странном обществе.
За десять дней затворничества мы еще раз, третий по счету, выходили из дома. Это была экскурсия на золотой базар. Судя по всему, это было одно из немногих общедоступных общественных мест, куда женщинам из семьи бен Ладен было разрешено ходить. Бродить по этому восточному базару в толпе безликих, закутанных в черные покрывала женщин было не самым приятным занятием. Когда я огляделась вокруг, то поняла, что никого не могу узнать, даже родных сестер, настолько одинаковыми были эти молчаливые траурные фигуры, которые своими очертаниями напоминали ожившие маленькие пирамиды. Когда я замешкалась и отстала от остальных, мне пришлось позвать Фазию, чтобы она вывела меня из толпы.
На базаре от огромного количества золота слепило глаза. Оно сверкало настолько ярко, что его блеск был виден через темную ткань покрывал. Мы зашли в крошечную лавку, всю от пола до потолка увешанную золотыми браслетами, цепочками и толстыми кольцами. Стоимость зависела не от тонкости ювелирной работы, а от массивности изделия. Украшение бросали на весы, а затем цену подсчитывали на абаке*. Мы все еще выбирали товар, когда раздался призывный крик муэдзина к молитве, и торговцы выбежали из лавки, оставив нас совершенно одних.
Поскольку мы были женщинами, нам не разрешалось молиться в мечети. В Саудовской Аравии женщинам запрещено даже входить внутрь мечети, они могут молиться в общественных местах с соблюдением молитвенного ритуала, который принят в мусульманских святынях Мекке и Медине. Но продававшие нам золото мужчины должны были поспешить на зов муэдзина. Поэтому они просто бросили нас в лавке, где было полным полно золота. Они даже не заперли дверь.
В Саудовской Аравии практически нет воровства. Этому весьма способствует зверское по своей жестокости наказание: пойманному с поличным вору отрубают руки!
Наступил день свадьбы. Это был один из самых необычных моментов за несколько недель, проведенных мной в Саудовской Аравии. Ислам и Ибрагим на машине привезли меня на автостоянку у какого-то административного здания, где предстояло зарегистрировать наш брак. Я осталась ждать в автомобиле, в abaya. Мужчины вошли внутрь здания. Затем они вернулись и принесли книгу, где мне нужно было расписаться. Это была книга официальной регистрации браков. Я так гордилась, что научилась ставить подпись на арабском языке. Потом книгу унесли... и все — мы были женаты!
У меня не было традиционной церемонии бракосочетания (melka), на которой сестра Ислама торжественно расписывалась в документах, удостоверяющих факт вступления в брак, во время праздничной церемонии в присутствии множества приглашенных женщин. Моя свадьба разительно отличалась от свадьбы Регай: она состоялась на пыльной, занесенной песком автостоянке, а вместо белой свадебной фаты на мне была черная abaya. Все на-
* Абака — примитивные древние счеты.
чиналось с высочайшего соизволения короля, а закончилось на парковке. Моя свадьба была настолько не похожа на то, о чем мечтает любая невеста, что это было почти комичным. У меня сложилось впечатление, что я стала сторонним наблюдателем на свадьбе совершенно незнакомого человека. Я старалась убедить себя, что все это не так уж и важно!
Праздничное торжество по поводу двойного бракосочетания должно было состояться через два дня. Мы перебрались через дорогу в дом Салема, где проходили приготовления к свадьбе. (Спустя много лет я отважилась совершать прогулки вдоль этой дороги до дома и обратно, конечно, с закрытым лицом. И тем не менее вызвала своим «дерзким» поведением пересуды в стане многочисленных шокированных родственниц.) В доме было полно женщин и расположилась целая армия парикмахеров. Я совсем не спала. У меня дико болела голова. Одна из моих сестер рассказала, что женщины в мое отсутствие со всех сторон разглядывали и ощупывали мое свадебное платье и о чем-то судачили. Потом его принесли мне. Думаю, они сочли мой наряд слишком простым. Я была обижена и расстроена — такое поведение показалось мне бестактным.
Я оделась, мне уложили волосы в старинную высокую прическу, похожую на шиньон. Нервы у меня были на пределе. Поверх элегантного свадебного наряда из белой органзы пришлось надеть эту отвратительную жесткую чадру траурного черного цвета. Мы вышли на вечернюю улицу, раскаленную от зноя, и сели в машину. Нас привезли в отель «Кандара». Наверное, в то время это был единственный отель в Джидде. Там, в саду, увешанном голыми лампочками, которые, очевидно, должны были заменять праздничные цветные гирлянды, для женщин огородили специальную площадку с помощью ширм из джута, чтобы никто из проходящих мимо официантов или гостей мужского пола ненароком не увидел нас.
Я увидела перед собой огромную толпу женщин. Одних женщин... Церемония с участием мужчин проходила где-то в другом месте. На огороженной площадке в саду сгрудилось примерно 600 разряженных как для официального бала гостей в платьях с бесчисленными воланами и оборками и в драгоценностях. По традиции, свадьба — это единственное торжество, на котором женщины могут находиться с открытыми лицами, несмотря на присутствие мужчины — жениха. И все же, хотя многие гостьи были одеты в наряды от западных модельеров, те, кто не принадлежал к кругу самых близких родственников Ислама, прикрыли волосы легким головным шарфом. А несколько женщин надели abaya. Присутствующие встретили нас громкими приветственными возгласами и ликующим улюлюканьем. Пока мы с Исламом шли к свадебному балдахину, меня придирчиво разглядывали со всех сторон.
Подобно Регай и ее жениху мы уселись на помосте. Каждая гостья подходила к нам для приветствия. Закуски разносили только женщины-официантки. Женский оркестр из Кувейта играл несколько монотонную ритмичную арабскую музыку, которую я по достоинству оценила и полюбила в течение последующих лет. Женщины, одетые в длинные вечерние платья западного покроя, исполняли старинные бедуинские танцы. Это было немного похоже на распространенный в Египте танец живота, но с более резкими движениями, без плавных, сладострастных покачиваний бедрами переходов. Мы наблюдали за танцующими, сидя на помосте под балдахином. Многие гостьи косо поглядывали на моих сестер в их нежно-розовых нарядах. Только сейчас я сообразила, что на свадьбах в Саудовской Аравии нет никаких подружек невесты! Голова просто раскалывалась от боли.
Все вокруг улыбались. Ни разу за время моего пребывания в Саудовской Аравии никто не выказывал мне явной враждебности. Хорошо воспитанный араб никогда не бывает откровенно грубым, разве только по отношению к прислуге. Но, несмотря на внешнюю благожелательность, я всегда чувствовала, что меня придирчиво оценивают.
